Всему свое время немецкая народная поэзия xii xix веков

Купил книгу потому, что Лев Гинзбург был тем человеком, с которого началось мое увлечение поэзией. Началось все с поэзии вагантов. Я как раз был студентом, а потому мне все это было очень близко. После чтения перевода Гинзбурга этой поэзии ноги сами пошли в публичную библиотеку. Разыскал научное издание поэзии вагантов, изданное «Наукой» и …. обнаружил, что это почти невозможно читать. Там оказалось много интересного аналитического материала, но научный перевод поэзии вагантов читать просто невозможно. И не читал более. А пошел дальше. После Гинзбурга было столько, что и перечислить невозможно.

Но теперь вижу, что ловко обманул меня мой кумир. И вовсе не поэзия это (я о вагантах), а частушки (это я, конечно, утрирую). Вот одна из них (в рецензируемой книге ее нет):

Во французской стороне
На чужой планете
Предстоит учиться мне
В университете ….

Я думаю, что все это слышали (тем не менее, на изображениях вы найдете его полностью; источник — красная книжечка на первом изображении), поэтому приведу только последние строки, которых в песне не было и которые показывают, что студенты XII в. не относились к учебе легкомысленно, как могло показаться по тексту песни (в нее вошли только друзья подружки да хмельные пирушки), вот эти строки:

Вот и все! Прости прощай,
разлюбезный швабский край.
Захотел твой житель
увидать науки свет!…
Здравствуй, университет,
мудрости обитель!
Здравствуй, разума чертог!
Пусть вступлю на твой порог
с видом удрученным,
но пройдет ученья срок, —
стану сам ученым.
Мыслью сделаюсь крылат
в гордых этих стенах,
чтоб открыть заветный клад
знаний драгоценных!

Теперь я понимаю, что никакая это не поэзия, а одно лишь рифмоплетство в том смысле, что это не

Голубой саксонский лес,
Снега битого фарфор … (Бродский)

и не

Никого не будет в доме,
Кроме сумерек… (Пастернак)

Это просто высокохудожественные частушки (я о фольклоре, который так любил Гинзбург). Но это не означает, что с этим что-то не в порядке. Это нужно читать и наслаждаться этим тоже нужно.

Фейнман (физик — нобелевский лауреат) в своих лекциях написал, что математика — не наука, поскольку мерилом ее справедливости является отнюдь не опыт. Но это не означает, что с ней что-то не в порядке — пишет далее Фейнман — любовь ведь тоже не наука. Когда я процитировал это студентам, они сказали: «Еще какая наука». И мне осталось только согласиться.

Лев Гинзбург со мной конечно не согласился бы, что видно из предисловия, в котором он пытается доказать, что это высокая поэзия, ссылаясь при этом на авторитеты Гете и Бехера. Настоящая поэзия (я, например, о Бродском и Пастернаке) не требует доказательств того, что она — поэзия. Но то, что это стихи (возвращаюсь к рецензируемой книге), сомнения не вызывает.

Лично на меня эта книга произвела, в связи с развившимся во мне «лукавым мудрствованием», значительно меньшее впечатление, чем издание 1974 года: «Поэзия трубадуров. Поэзия миннезингеров. Поэзия вагантов.» издательства «Художественная литература».

Но издана рецензируемая книга отменно. Иллюстрации Ники Гольц очень хороши (мало по-малу превратился я в ее поклонника), удивительно точно передают атмосферу стихов. Хорошо отпечатано на почти не просвечивающем офсете. Впрочем, зачем я описываю эту полиграфическую ерунду. Здесь, конечно, нужно говорить только о содержании.

Больше всего не понравилось стихотворение о гамельнском крысолове (можно прочесть на изображениях). А больше всего понравилось все остальное. После Цветаевой традиционный «крысолов» не воспринимается. Мне кажется, что Цветаева ближе всех подошла к глубокому пониманию символизма легенды (она, в отличие от других, не демонизировала крысолова, а, напротив, наделила, его качествами, ставящими его выше жителей Гамельна). А символизм ее, как мне кажется, состоит в том, что своей дудочкой крысолов пытался детей спасти, а не погубить. Он хотел увести их от окружающей пошлости, низости и прочих мерзостей, которыми щедро были наделены жители славного города Гамельна. И не в речку Везер завел их крысолов, а в благоухающие края, где они смогли бы развиваться так, как это предписывалось свыше.

Современный крысолов — где ты? Приди и спаси наших детей от армии чиновников от педагогики, узколобых политиков и премудрых правителей, просто от злых людей (было бы лучше, если бы ты не детей наших увел, а как раз упомянутых чиновников; куда-нибудь в Волгу). Но меня, кажется, уносит вбок, а потому завершаю свою рецензию тем, что ….

Присоединяюсь к рекомендации BiblioГид без тени сомнений. Обязательно познакомьтесь с творчеством Льва Гинзбурга. Особенно, если вы еще только собираетесь закончить школу.

Содержание

От переводчика

I. МОЙ ДЕНЬ ЕЩЕ НАСТАНЕТ (Исторические, социально-критические, гражданские мотивы в песнях и балладах)

  • Наши мысли свободны
  • Крестьянин и рыцарь
  • Господин фон Фалькенштейн
  • Наставление дворянам, как давить мужиков
  • Откуда пошла родовая знать
  • Гимн «черных отрядов» Флориана Гайера
  • Баллада о голодном ребенке
  • Молитва детей
  • Отходная Валленштейну
  • Старый солдат
  • Песня рекрута
  • Король Карл I и Оливер Кромвель
  • Мертвый барабанщик
  • Неумолимый командир
  • Песня при вступлении Наполеона в Россию
  • Песня при отступлении Наполеона из России
  • Песня братства
  • Республиканский дух
  • Песня граждан
  • Мой день еще настанет
  • Рудокопы

II. СПОР МЕЖДУ ЖИЗНЬЮ И СМЕРТЬЮ (Баллады)

  • Королевские дети
  • Лилофея
  • Маленький скрипач
  • Крысолов из Гамельна
  • Вайнсбергские жены
  • Замок в Австрии
  • Была б ты немного богаче
  • Выкуп
  • Баллада о прекрасной Агнес Бернауэрин
  • Испытание
  • Хозяйская дочка
  • Две подружки
  • Дочь
  • Кровавая свадьба
  • Попечитель нищих
  • Свидание с мертвым женихом
  • Спор между жизнью и смертью

III. ВСЕМУ СВОЕ ВРЕМЯ (Песни)

  • Всему свое время
  • Инсбрук, тебя покину
  • Как осенние листочки
  • Разлука
  • Ах, выпал снег повсюду
  • Смерть… Знаю: есть такой косец
  • Колечко
  • Песня путника
  • Прощание
  • Прощание мельника
  • Семь желаний
  • Песня
  • Монастырское житье
  • Сирота
  • Сычонок
  • Приходите к нам, к цыганам
  • Прощанье с зимой

IV. ВСЯКАЯ ВСЯЧИНА (Сатирические, шуточные и детские стихи)

  • Старые знакомые
  • Кревинкельское ополчение
  • Баллада про господина Латура
  • Муж-горемыка
  • Правда
  • Портной в аду
  • Про воду и про вино
  • Про страну Шлараффию
  • Шуточная песенка
  • Святой Мартин
  • Сидел наш Ганс на крыше
  • Еще одна песня про святого Мартина
  • Горбатый человечек
  • Песочный человек
  • Январь
  • Похороны волка
  • Путаница
  • Самочувствие
  • Чепуха
  • Май пришел — зима настала
  • Пекарь тесто ставит в печь
  • Всякая всячина
  • Присказка
  • Трень-брень
  • Дяденька Майер, почем яички?
  • Загадки
  • Небесный мост
  • Арифметика
  • Улитка
  • Ведьма
  • Колыбельная
  • Конюх
  • Слава писца
  • Тройка — не двойка

Л. Четверикова. О переводчике и художнике этой книги

***

Наставление дворянам, как давить мужиков

Деревья облетели,
А на полях нет ржи.
Так, значит, в черном теле
Крестьянина держи!
Поплакаться любитель,
Особенно зимой,
Он — зверь, злодей, грабитель.
Сравню его с чумой.

На то мы и дворяне,
Дабы несдобровать
Голодной этой драни,
Привыкшей воровать.
Допустим, в гущу бора
Крестьянин забредет —
Хватай его, как вора!
Ведь он твой лес крадет!

За шиворот — бродягу!
Уж больно красть горазд!
Пусть распряжет конягу,
Пусть все, что взял, отдаст!
Все хнычет он: «Нет денег!»
Все подымает вой.
Но самый малый пфенниг,
Он не его, а — твой!

Держи его за горло: —
К позорному столбу!
Чтобы дыханье сперло
У нищего в зобу.

А вот он — в хороводе.
На роже — торжество.
Он мнит: он барин вроде,
Все девки тут — его.
А рыжая девица —
Невеста, так сказать.
Да это же блудница!
Вели ее вязать!
Нет, господа дворяне,
Мы не из дураков!
И надобно заране
Насесть на мужиков.
Давите, бейте, псами
Травите по лесам,
Пока не сели сами
Они на шею нам!

Откуда пошла родовая знать

Вам, братцы, давно уж пора бы знать,
Откуда пошла родовая знать?
Когда начался человечий род,
То не было ни рабов, ни господ.
Ева пряла, Адам пахал.
Кто о дворянах тогда слыхал?
На кой они дьявол кому сдались?
Так знайте, откуда они взялись.
Есть в Библии Книга Бытия.
В главе десятой вычитал я,
Что жил-был такой зверолов Нимрод,
Который начал давить народ.
Вот от него-то все и пошло —
Земное горе, земное зло.
В работе ленив, а в безделье рьян,
Нимрод этот начал плодить дворян.
Он у людей для своих пиров
Поотбирал телят и коров.
И не своим, а чужим трудом
Себе отмахал высоченный дом.
Там, в башне, свободный от всяких дел,
Среди своей челяди он сидел.
Мол, властвую я да моя родня,
А вы поработайте на меня!
Так стал он без всяких обиняков
Душить налогами бедняков,
Смог всех ограбить и обокрасть:
Мои, мол, владенья, моя, мол, власть!

Старый солдат

Я старый, стреляный солдат,
Ничем особым не богат,
Прекраснейшая дама!
Не золото, не серебро,
Одна лишь честь — мое добро.
В том признаюсь вам прямо.

Моя палатка — зáмок мой.
Живу в ней летом и зимой.
Хожу в худом камзоле.
Да хныкать совесть не велит:
Ко мне господь благоволит
В бою, на бранном поле.

Весь провиант мой — хлеб и сыр,
Не больно тут устроишь пир!
Да не поймите ложно:
Лишь были б хлеб, да табачок,
Да придорожный кабачок —
И жить на свете можно!

Да что там горе и печаль!
Я уповаю на пищаль.
К врагу ворвешься в нору,
Как пригрозишь: «А ну, малек!
Решайся: жизнь иль кошелек?» —
Все выложит без спору.

Постель мне — черная земля,
А сплю не хуже короля,
Храплю себе пресладко.
Но попрошу иметь в виду:
Я меч под голову кладу
Для пущего порядка.

Уж не такой-то я дурак,
Хоть не силен по части врак:
Ослепну, онемею,
Состарюсь, надо полагать,
В дугу согнусь — а вот солгать,
Ей-богу, не сумею!

Война для всех нехороша.
И все ж как тешится душа,
Когда охрипшим басом
Взревет труба, взметнув картечь,
И задубасит тяжкий меч
По вражеским кирасам!

Гул барабанов. Треск пальбы.
Дым. Пламя. Кони — на дыбы.
Беснуется железо.
Тут стал бы пятиться как рак.
Да не сдержать себя никак —
В атаку первым лезу.

Кто знает, может, поутру
Я, насмерть раненный, помру,
Коли судьба изменит.
И все же верю: пронесет!
Святая Троица спасет
И пуля не заденет!

Кому и жизнь моя нужна?
Вот были б дети и жена,
Тогда другое дело.
А нынче некому рыдать…
Вели, вахмистр, земле предать
Изрубленное тело!

Пускай на память обо мне
Три залпа грянут в тишине.
А я, закрывши веки,
Усну в земле, покуда нас
Всех не разбудит трубный глас,
Чтоб воскресить навеки.

И коль случится вам прочесть
Иль, может, где услышать весть
О гибели солдата,
Скажите просто: «Это он!
Ах, без взаимности влюблен
Он был в меня когда-то!»

Вчерашний день одно лицо
Передало мне письмецо
От вас, моей богини,
Что, дескать, я в грехах погряз,
Что честь и совесть порастряс,
Скитаясь на чужбине.

Я по прочтении письма
Обескуражен был весьма,
Слезами обливался:
Я честен сердцем и умом
И в добром имени моем
Никто не сомневался!

Сей незаслуженный ответ
На многое мне пролил свет…
Герои битв победных,
Солдаты честные! Не нам
Искать любви прекрасных дам —
Сейчас не любят бедных.

Песня рекрута

Куда податься в эти
Худые времена?
Свирепствуют на свете
Злость, ненависть, война.
Всех загоняют в рать.
Поболе бы набрать!
Хозяин ли, работник —
Всем, всем несдобровать!

Король на бойню гонит
Отборных молодцов.
Ах, кто их похоронит,
Бессчетных мертвецов?
Известен испокон
Кровавых войн закон:
По трупам вверх шагают
Носители корон.

Прощай, мой дом родимый —
Мои отец и мать.
Иду, тоской томимый:
Нам утром выступать.
На свете правды нет.
Всем правит звон монет.
Не можешь откупиться —
Падешь во цвете лет.

Мой день еще настанет…

Куда бы мне податься,
Коль уходить пора?
Как сквозь нужду продраться?
Не нажил я добра.
Печален мой удел.
Мешок мой оскудел.
А что припас на завтра —
Уже вчера проел.

Ах, братцы, слишком рано
Родился я на свет.
В башке всегда туманно,
Ногам покоя нет.
Когда бы весь свой сбор
Мне Кельнский дал собор,
Все тут же промотал бы,
И — кончен разговор!

Мой день еще настанет!
Чтó зря добро копить?
Придет воришка — стянет.
Не лучше ли пропить?
Не нажито добра —
Нет худа без добра:
Продуюсь в пух, и сразу —
Как будто с плеч гора!

Подобно вольной птахе,
Живу и не тужу.
Порой в одной рубахе
Среди зимы хожу.
Любезно мне одно
Зеленое вино,
Но задарма из бочки
Не выпрыгнет оно.

Хозяйка, жарь жаркое!
Пулярок потроши!
Чем прозябать в покое —
Попляшем от души!
Дурачусь, хохочу —
Нарезаться хочу!
Я в выигрыше нынче
И нынче Я плачу!

Пусть за игрой картежной
Тоска моя пройдет.
В харчевне придорожной
Гульба горой идет.
У всех огонь внутри.
А ну-ка посмотри!
Со мною шесть красоток:
Три — слева, справа — три!

Раз в жизни жизнь дается!
Отправлюсь в путь чуть свет.
Пешком идти придется:
Коня пока что нет.
Беды не устрашусь —
На чтó еще решусь!
Мой день еще настанет —
Свободой надышусь!

Рудокопы

Какие дивные дары,
Богатств несметных груды,
Таятся в глубине горы,
Где добывают руды!
Но горделивая гора
Ни золота, ни серебра
Нам не подарит сроду.
Так как же быть?
Самим добыть!
Самим долбить породу!
Давайте же хором,
С присвистом, с задором,
Воскликнем, в ладоши захлопав:
Да здравствует труд
Добытчиков руд!
Да здравствует труд рудокопов!

Не будь бы нашего труда,
То в золотой короне
Король не смог бы никогда
Блаженствовать на троне.
Без нас носил бы он навряд
Расшитый золотом наряд
И ни за что на свете
Не смог бы войско содержать,
А сам не смог бы разъезжать
В серебряной карете.
Ходил бы пешком,
Но мы обушком
Там в штольнях орудуем черных.
Не то королю
Быть равным нулю
Со всей своей шайкой придворных!

Дает железная гора
Не просто так — железки.
Нет! Здесь металл для топора,
Фуганка и стамески!
Иначе дело не пойдет,
Иначе плотник пропадет.
Ну, как он дом построит?
Ведь это вовсе не секрет:
Коль скоро инструмента нет,
И начинать не стоит.
Но мы подмигнем:
Не бойсь! Подмогнем!
Не зря мы встаем спозаранок.
И будут тебе —
Спасибо судьбе! —
Стамеска, топор и фуганок!

Здорово, братцы кузнецы!
Привет вам наш сердечный!
Вот — наковальня, вот — щипцы,
Вот — молот ваш кузнечный.
Что закаляется в огне,
Добыто в черной глубине.
Об этом помнить надо!
Ишь, как бесформенный металл
Под молотом подковой стал!
Ну просто сердце радо!
Ударьте сильней!
И лучших коней
Умелой рукой подкуете!
А в праздничный час
Услышите нас
И, может быть, нам подпоете.

Работа наша помогла
И вам, друзья-портные!
Утюг, наперсток да игла,
Да ножницы стальные —
Кто из глухой подземной тьмы
Для вас добыл их, как не мы?
Все вышло честь по чести.
Так славьте кройку и шитье!
Так славьте вольное житье!
Так пойте с нами вместе!
Давайте все хором,
С присвистом, с задором,
Воскликнем, в ладоши захлопав:
Да здравствует труд
Добытчиков руд!
Да здравствует труд рудокопов!

Замок в Австрии

В Австрии древний замок стоит,
Какого нет в мире целом.
Он светится золотом, серебром,
Сияет мрамором белым.

Но там, в подземелье, в глухой тюрьме,
Где крысы одни да змеи,
Юноша бедный сидит во тьме —
Цепь золотая на шее.

Отец его примчался верхом:
«Ты где? Отвечай скорее!»
«Я в подземелье сижу глухом —
Цепь золотая на шее».

К владетелю замка пришел отец,
Стал молить властелина:
«Я триста гульденов дать готов,
Чтоб вы мне вернули сына».

«Я триста гульденов не возьму,
Хлопоты здесь впустую.
Смертная казнь предстоит ему —
Похитил он цепь золотую».

«Должны бы вы мальчика моего
Выпустить из-под ареста.
Узнайте же: цепь золотую его
Ему подарила невеста!..»

Выводят его из тюремной норы,
Да только к беде, а не к счастью.
Священник святые несет дары,
Готовит его к причастью.

«Ах, не спешите меня казнить,
Позвольте мне, ради бога,
На этом белом свете пожить
Хотя бы еще немного».

Палач отвечает: «Да нет, милок,
Мы в просьбе тебе откажем.
Достань-ка шелковый свой платок.
Мы глазки тебе завяжем».

«Не надо завязывать мне глаза,
И так уж некуда деться.
Позвольте хотя бы в последний миг
На белый свет наглядеться».

Стоит рыдает отец седой,
Сердце вот-вот разорвется:
«Твоя погибель, сыночек мой,
Бедою им отзовется».

«Ах, чем утешить тебя, отец,
В горе твоем безутешном?..
Но только жажды отмщенья нет
В сердце моем безгрешном.

Мне жизни своей молодой не жаль,
Пусть буду я взят могилой.
Одна меня терзает печаль
По матушке моей милой!..»

Три дня казненный качался в петле.
Три ангела вдруг прилетели
И повелели предать земле
Его остывшее тело.

Потом еще полгода прошло,
И триста господ судейских
От божьей кары в могилу легло,
Чтоб дел не вершили злодейских.

А этот печальный, правдивый рассказ
Три девушки вам сложили,
Которые в Австрии, в Вене, как раз
В то самое время жили.

Выкуп

«Ах, шкипер, пощади меня,
Отец даст выкуп за меня,
Какую ни запросишь дань.
Ты только к берегу пристань,
Чтоб твой корабль унылый
Не стал моей могилой».

«Ах, здравствуй, мой отец родной,
Знай: шкипер в сговоре со мной.
За шляпу круглую твою
Тебе вернет он дочь твою
И тот корабль унылый
Не станет мне могилой».

«Как?! Шляпу круглую отдать?!
Такому сроду не бывать!
Ты здесь должна остаться.
Нам суждено расстаться.
Корабль затонет вскоре,
Тебя схоронит море».

«Ах, шкипер, пощади меня,
Мой брат даст выкуп за меня,
Какую ни запросишь дань.
Ты только к берегу пристань,
Чтоб твой корабль унылый
Не стал моей могилой».

«Ах, братец, братец мой родной,
Знай: шкипер в сговоре со мной.
За твой коричневый сюртук
Он, услыхав условный стук,
Меня не бросит в воду,
А мне вернет свободу».

«Как! Лучший свой сюртук отдать?!
Такому сроду не бывать!
Придется нам проститься,
Любимая сестрица.
Корабль затонет вскоре,
Тебя схоронят в море».

«Ах, шкипер, пощади меня!
Жених мой выкупит меня,
Какую ни запросишь дань!
Ты только к берегу пристань,
Чтоб твой корабль унылый
Не стал моей могилой».

«Ах, разлюбезный мой жених,
Моя судьба в руках твоих.
Галерным сделайся рабом,
А я вернусь в родимый дом
И сей корабль унылый
Не станет мне могилой».

«Галерным сделаюсь рабом,
А ты вернись в родимый дом,
И пусть корабль потонет,
Знай: смерть тебя не тронет!»

Баллада о прекрасной Агнес Бернауэрин

Гонцы прискакали из Мюнхена в ночь:
«Не здесь ли Каспара Бернауэра дочь?
Бернауэрин, выйди из дому
К герцогу молодому!..

Со свитой своею он прибыл сюда,
Страшась, что с тобой приключится беда,
Что злое несчастье случится…
Твой герцог в ворота стучится!..»

И вот, услыхав, что гонцы говорят,
Надела Бернауэрин белый наряд
И герцогу вышла навстречу,
На долго желанную встречу.

Но тотчас была молодая жена
Гонцами прибывшими окружена:
«Бернауэрин, долго не мучась,
Сама выбирай свою участь.

Иль герцогской боле не будешь женой,
Иль вовсе ты боле не будешь живой,
А в волнах утонешь Дуная,
Проклятье господское зная!..»

Прекрасная Агнес молвит в ответ:
«Мне герцог — супруг мой. Мне выбора нет.
Судьба невозможна иная.
Погибну я в волнах Дуная.

Люблю я на свете его одного.
Навеки он — мой, я навеки — его.
Вы смерть мою поторопите,
В Дунае меня утопите!..»

Чем мужа любимого зло обмануть,
В Дунае она предпочла утонуть.
Гонцы ее в воду бросают,
Но высшие силы — спасают.

Недаром взывала она к небесам,
Что герцог из белого мрамора храм
Пречистой Марии воздвигнет,
Коль смерть ее здесь не постигнет.

Молитва до слуха Марии дошла,
И Агнес живая на берег взошла.
Но в миг сей преблагополучный
Палач к ней спешит с подручным.

«Иль стать согласись палачевой женой,
Иль тотчас же боле не будешь живой,
А в водах утонешь Дуная,
Вины за собою не зная…»

«Вовек я не стану женой палачу,
Скорее я жизнью своей заплачу;
Пусть в волнах погибну Дуная.
Лишь герцогу буду верна я…»

Три дня и три ночи минуло едва,
И вот уж до герцога злая молва
Доносит ужасные вести:
«Не быть вам с Бернауэрин вместе!

Навеки ее поглотила река…»
И герцог злосчастный зовет рыбака:
«Ту, что мне была столь желанна,
Достань хоть со дна океана».

Ни ночь, ни туман рыбака не страшит.
Он герцога волю исполнить спешит.
В моря-океаны выходит
И мертвое тело находит.

Сколь горестно герцог тогда зарыдал,
Как только возлюбленной труп увидал.
Он тысячу пролил слезинок.
Ужасен с судьбой поединок!

И вот он скликает пять тысяч бойцов:
«Будь проклят, безжалостнейший из отцов!
Он лютому горю виною.
Ему я отвечу войною.

В бою мы одержим победу над ним!
Но верьте, не будь он отцом мне родным,
Его бы, как низкого вора,
Повесил я без разговора…»

Проходит три дня, и жестокая месть
Доносит до герцога новую весть:
«Отец ваш внезапно скончался.
Так с вами и не повстречался».

«Кто хочет отца моего хоронить,
В красной одежде будет ходить.
Кто хочет любовь мою хоронить,
В черной одежде будет ходить.

И пусть звучит до скончания дней
Заупокойная месса по ней.
И люди теперь до скончания дней
Будут скорбеть и молиться о ней,
О нашей Бернауэрин милой
Над тихой ее могилой».

Испытание

Была та липа неспроста
Стволом стройна, листвой густа:

Под темной, густой листвою,
Обнявшись, сидели двое.

«Прощай, моя радость, прощай, мой свет,
Иду я странствовать на семь лет».

«Любимый, — она говорит в ответ, —
Верной останусь тебе семь лет».

Долгих семь лет она верно ждет:
Ну, думает, скоро уже — придет.

Стоит у калитки, все ждет его.
Да нет. Пока не видать никого.

Спешит она к липе, за тот лужок,
Да нет. Не вернулся ее дружок.

Бежит она в лес — вся душа в огне, —
Вдруг видит всадника на коне.

«С чего ты, красавица, так бледна
И что ты делаешь здесь одна?»

«Дружок мой желанный семь лет в пути.
Уж три недели, как должен прийти».

«Жаль мне тебя, но твой дорогой
В городе свадьбу сыграл с другой.

Мне вскорости там предстоит побывать.
Чего б ты хотела ему пожелать?»

«Ах, столько счастливых ему часов —
Сколько деревьев в чащах лесов.

Ах, столько ему счастливых дней,
Сколько на небе звездных огней.

Ах, столько славы ему мирской,
Сколько тех капель в воде морской».

Что он так смотрит в ее лицо?
Заветное ей протянул кольцо.

«Не плачь, я вот он — желанный твой.
Я воротился к тебе живой.

Да больно уж захотел узнать
Начнешь ли клясть меня, проклинать?

Но если б ты клясть начала меня,
Я тут же бы в лес повернул коня».

Хозяйская дочка

Три всадника мчались во весь опор,
На постоялый примчались двор.

«Хозяйка, где же твой муженек?»
«В город уехал он на денек».

«Ну, а служанка?.. Эй, где она?!»
«При мне только дочка моя одна».

«Так вот: как ты спать пожелаешь лечь,
Изволь-ка свечи для нас зажечь».

«Ах, может, не лягу я спать всю ночь.
Пусть лучше моя вам посветит дочь».

Как дали ей отхлебнуть вина,
Так сразу же спать завалилась она.

Дочь у ее стенает ног:
«Кого ты впустила к нам на порог?»

Дочь припадает к ее груди:
«Ах, мать, отца моего пощади!»

Дочь ее, плача, целует в лоб:
«Ах, скоро меня ты уложишь в гроб».

Первый сказал: «Девке быть моей!
Златое колечко надел я ей!»

Второй сказал: «Девке быть со мной!
Я ей напиточек дал хмельной!»

Третий сказал: «Чтоб наш спор утих,
Давайте разрежем ее на троих».

И вот разрубают ее мечом —
Кровь из бедняжечки бьет ключом.

На каждой капельке крови той
Сидел и пел ангелочек святой.

На каждом рубце от удара меча
Сидело по вóрону, дико крича.

Бедняжечку-девочку в гроб кладут.
Проклятых злодеев на плаху ведут.

Две подружки 

Случилось это зеленой весной.
Шли две подружки тропинкой лесной.
Смеялась одна, хохотала,
Другая слезы глотала.

«Подруженька, правду скажи, не тая,
Что означает печаль твоя?
Отец ли добром тебя обделил?
Дружок ли нечаянный разлюбил?»

«Ах, не обижена я отцом,
Заезжим не брошена молодцом.
Печаль моя горькая оттого,
Что обе влюбились мы в одного».

«Подружка, подружка, отдай его мне,
По высшей тебе заплачу цене.
Хочешь — брата отдам своего,
Хочешь — злато отца моего».

«Мне брата не надобно твоего,
Ни злата, ни сéребра — ничего.
Хочу лишь его, родного,
Нет в жизни мне счастья иного».

Парнишка, спрятавшись за дубком,
Подслушивал их разговор тайком.
«На ком бы остановиться?
На ком из двоих пожениться?

Коль выберу ту, богачку,
Обижу свою — батрачку.
Ну, а на бедной жениться —
Весь век свой в нужде томиться.

Но если богатая талер найдет,
Его на себя истратит,
А если бедная грошик найдет,
То нам на обоих хватит.

Скорей же мне упади на грудь,
Батрачка, моя ты зазноба!
Нам все нипочем, и уж как-нибудь
Друг друга прокормим мы оба».

Дочь

Однажды — откуда беда взялась? —
Слепая девочка родилась,
Святая Оттилия наша.

Отец ее нá смерть решил осудить,
В бочку велел дитя посадить,
В глубокую бросить реку.

Три дня и три ночи она плыла,
Плыла — не ела и не пила,
Вдруг к мельнице бочку прибило.

Из дому выбежал мельник тотчас:
«Эй, кто там? С чего б это вдруг у нас
Остановились колеса?..»

Из бочки приплывшей он выбил дно.
Так было господом суждено
Спастись Оттилии нашей.

Мельник растил ее двадцать лет,
Вырастил — девушки краше нет.
Пора бы на улицу выйти!

И только выходит она из ворот,
Как слышит, судачит кругом народ:
«Глядите, идет найденыш!..»

«Ах, коль я найденыш, чтоб душу спасти,
Должна я отца родного найти,
Мать родную оплакать».

И вот пошла она в божий храм,
И на коленях стояла там,
Молясь за отца родного.

Три дня и три ночи молилась она,
И вдруг к ней является сам сатана —
Отца на спине приносит.

«О, злой сатана, убирайся прочь!
Родного отца не погубит дочь,
А вызволит даже из ада!»

Кровавая свадьба

Во Фрауэнштадте жил богач —
Хитрец, делец, ловец удач.
Задумал он жениться.
Красотку присмотрел себе.
А ей как быть? Пришлось судьбе
Покорно подчиниться.

А может, просто сгоряча
Прельстилась домом богача
И кой-кого забыла.
Что это значит?! Вот те на!
В том все и дело. Ведь она
Сапожника любила!

Все было вроде решено.
Ну, разве ж это не грешно
Решающее слово
Сказать сначала одному,
Чтоб тут же изменить ему
И выйти за другого?..

Но пелена упала с глаз.
И богачу грозит отказ.
«Сапожничек мой милый,
Знай, лучше сгину я в аду,
Чем замуж за него пойду,
Хотя бы гнали силой».

Меж тем и в церковку пора.
Уж гости съехались с утра.
Вдруг говорит невеста:
«Пусть я в геенну попаду,
Но за него я не пойду!»
Он — в крик. Она — ни с места.

Он — в плач: «Дитя мое, пойми!
Какой позор перед людьми!
Конфуз какой досадный!
Женой мне стань — озолочу.
Ну, а не станешь — отплачу!
Я — мститель беспощадный!»

Она свое: все нет, да нет!
Ах так!.. Тогда он пистолет
Немедля заряжает.
Две пули загоняет в ствол.
«Ну, значит: в церковь и — за стол!..»
Она не возражает.

Она, как видите, идет.
Ее он под руку ведет.
Ну, а за ними следом
Идет бессчетная родня…
Ах, никому в начале дня
Его конец неведом.

Конец неведом, повторю…
Вот их подводят к алтарю.
Священник к ним выходит.
Вопрос привычный задает:
Невеста волею идет
Иль силой кто приводит?..

Она священнику в ответ:
«Пусть я умру во цвете лет,
Пусть в ад кромешный кану,
Дождавшись страшного суда,
Но ни за что и никогда
Женой ему не стану!»

Жених, услышав сей ответ,
Тотчас же вынул пистолет,
Где два курка на взводе,
И ту, кого не заслужил,
Одним зарядом уложил
При всем честном народе.

Злодей-жених был с чертом схож!
Но брат невесты вынул нож,
И совершилась кара:
Злодей-жених затрепетал
И тут же замертво упал
От страшного удара.

Два трупа рядышком лежат.
Кругом кричат, ревут, визжат,
Орут, стенают, воют.
И, богохульствуя при сем,
Те — жениха винят во всем,
А те — невесту кроют.

Позор! Взбесился весь приход!
Уже пошли скамейки в ход,
Ножи, рапиры, сабли!
Угробив девять человек,
Дрались бы, может, целый век,
Да, наконец, ослабли…

Гуськом бредут они домой,
Кто — одноглазый, кто — хромой…
Контуженных немало.
Идут и стонут: «Ох, беда!
Подобной свадьбы никогда
На свете не бывало!»

Попечитель нищих

Я был еще молод и гол как сокол.
Меня богачи не сажали за стол.
С дорожною палкой, с мешком за спиной
Бродил я, бродяга, по шири земной.

Однажды — я помню, то было в четверг —
Дорога меня привела в Гейдельберг,
Да местные фогты — большие чины —
Меня отхлестали чуть ниже спины.

Дождетесь! На вас я управу найду!
И я к попечителю нищих иду.
Но старый прохвост мне пинков надавал.
И вдруг я супругу его увидал.

Нет слов передать — до чего ж хороша!
Зашлась у меня от восторга душа.
Но старый пройдоха, заметив мой взгляд,
Немедленно стражников вызвал отряд.

И вот я на хлебе сижу и воде.
И вот я в темнице, и вот я в беде.
Но с духом немного собрался, кажись.
Смотри, попечитель-мучитель! Держись!

Не век тебе с женкой своей ворковать!
Не век тебе грабить! Не век воровать!
Сидеть тебе вскорости, дурень седой,
В холодной темнице на хлебе с водой.

Эй, нищая братия! Пробил наш час!
Попался мошенник, измучивший нас!
Задумал сгубить он родную жену,
И судьи его доказали вину.

Он лютую казнь уготовил жене
За взгляд ее нежный, подаренный мне.
Повесить злодея! — гласил приговор…
Мы с ней в его доме живем с этих пор.

Прощание мельника

Там, на горе высокой,
Дом виден золотой.
Три девушки в окошках
Сияют красотой.

Одну зовут Бернарда,
Другую — Элизабет.
А третью не назову я:
Это — уж мой секрет.

Не знают покоя колеса
Мельницы над рекой.
И я не знаю покоя:
Любовь унесла мой покой.

Колеса давно сломались,
Любовь навсегда жива.
Когда разлучаются двое,
Горестны их слова.

Разлука, злая разлука,
Скажи, кто придумал тебя?
За что ж нам такая мука —
Прощаться, друг друга любя?

Вам спел эту песенку мельник,
Несчастнейший человек.
Любил он графскую дочку,
Да их разлучили навек.

Народные баллады, песни, стихи и загадки, составившие этот сборник, рисуют картину жизни немецкого народа на протяжении семи веков — с XII-го по XIX-й. В этой поэзии отразился мир, каким его видели ремесленник и крестьянин, монах и солдат, солидный горожанин и неунывающий бродяга, маленькая сирота, которую гонит из дома злоба мачехи, и весёлые мальчишки, хором требующие ответа у скупого торговца «дяденьки Майера»… Людям, живущим в России XXI века, казалось бы, не очень-то нужны стихи, сложенные в чужой стране на чужом языке самое малое 150 лет назад и рассказывающие о давным-давно отгремевших войнах и людях, скрытых непроницаемой завесой времени. Почему же нам так интересно?

Возможно, потому, что с глубокого детства мы слышим и знаем немецкие сказки, а в школе, читая произведения Василия Андреевича Жуковского, созданные на основе немецких баллад, постепенно начинаем осознавать «родство русских и немецких муз» (Л.Гинзбург). Нам интересно потому, что история так тесно связала Россию и Германию, что некоторые узлы, затянутые слишком туго, пришлось разрубать. И ещё потому, что великий немецкий поэт Генрих Гейне однажды сказал: «Тому, кто хочет узнать немцев с лучшей стороны, я советую прочитать их народные песни».
Немецкие баллады — как, впрочем, и любые другие — порой кажутся грубоватыми и чересчур прямолинейными. Говоря о добре и зле, отваге и трусости, мести и прощении, безымянные народные сочинители не признавали полутонов. Да и рождались их строки не в благородной тиши учёных кабинетов, а в городских закоулках, придорожных тавернах, на солдатских биваках и рыночных площадях. Именно об этой поэзии Гейне говорил, что в ней «раскрывается <…> сумрачная весёлость» немецкого народа, «весь его дурашливый разум. Здесь грохочет немецкий гнев, здесь посвистывает немецкая насмешка, здесь одаряет поцелуями немецкая любовь».

В книгу вошло немало баллад и песен, которые рассказывают о событиях, происходивших на самом деле. Но не стоит искать в стихах исторической точности, даже если в них звучат имена реальных людей и указывается «место на карте», как, например, в песнях «Отходная Валленштейну» или «Замок в Австрии». Народная поэзия — не летопись и не хроника, она — свидетельство духовной силы создавшего её народа. И это прекрасно понимал Лев Гинзбург, один из лучших переводчиков немецкой поэзии. Благодаря ему зазвучали по-русски юношеские стихи Фридриха Шиллера, немецкий поэтический фольклор, поэзия Средневековья и Возрождения, многие произведения авторов ХХ века…

Лев Владимирович Гинзбург родился в 1921 году в Москве. С детства знал немецкий язык, увлекался поэзией, в том числе немецкой классикой. Сам сочинял стихи и занимался в литературной студии Дома пионеров под руководством замечательного поэта Михаила Светлова. Окончив школу в 1939 году, поступил в Московский институт истории, философии и литературы им. Н. Г. Чернышевского. Однако учиться будущему переводчику не пришлось: 27 сентября того же года его призвали в армию.

Время было тревожное. В Европе уже шла война, которую вскоре назовут Второй мировой, да и на восточных рубежах страны было неспокойно. Лев Гинзбург был отправлен на Дальневосточный фронт, а начавшаяся в сорок первом Великая Отечественная продлила срок его военной службы до шести с половиной лет. Впоследствии Лев Владимирович не раз говорил, что солдатская служба оказала «едва ли не решающее влияние» на его творчество. Эти годы подарили ему, по словам Маргариты Алигер, «новый опыт чувств и <…> густоту восприятия жизни». Он писал стихи и публиковал их в армейских газетах. Его читателями становились сослуживцы, люди разных возрастов и национальностей, принадлежащие к разным культурам, получившие разное образование. Это требовало от стихов простоты, выразительности и чёткости. Так вырабатывался поэтический почерк Гинзбурга.

После войны он вернулся в Москву и снова стал студентом филологического факультета, но теперь уже Московского государственного университета, потому что институт, куда поступил Гинзбург, в 1941 году влился в состав МГУ. В старом здании университета, находившегося в центре Москвы, на улице Моховой, и произошло событие, определившее дальнейшую судьбу молодого человека.

В начале 1948 года в Москву впервые после войны приехали немецкие литераторы. Программа их пребывания в столице включала встречу со студентами-германистами Московского университета. И вот тогда Лев Гинзбург прочитал свой перевод стихотворения немецкого поэта Стефана Хермлина — между прочим, в присутствии автора! Начинающий переводчик ступил на путь, по которому шагал затем всю свою жизнь.

В 1952 году в Ереване вышла первая книга Льва Владимировича. Перевод басен армянского поэта Аршавира Дарбни, несомненно, был интересным профессиональным опытом, но сердце и душа Гинзбурга к тому времени уже всецело принадлежали немецкой поэзии. Этому способствовали не только заложенные в детстве основы и полученное образование, но и, как ни странно, война.
В те годы не было в нашей стране, да и не только в нашей, человека, который не задавался бы вопросом: почему народ, создавший великую культуру, подаривший миру гениальных поэтов, музыкантов, учёных и мыслителей, стал служить фашизму? Естественно, что студент-филолог искал ответ в литературе, постепенно постигая «многозвучный и многодумный мир немецкой поэзии» (М. Алигер). Этот мир оказался столь ярок и красочен, исполнен таких душевных сил и душевного здоровья, что было совершенно ясно: такое искусство не могло быть пособником Гитлера. Напротив, немецкая поэзия 1930-40-х годов пыталась сохранить достоинство народа, ставшего первой жертвой фашизма. И молодой переводчик взялся за работу. Диплом, который он защитил в 1950 году, Гинзбург посвятил прогрессивной поэзии Германии. Интерес к этой теме был так велик, что работу выпускника в том же году напечатал «Огонёк», один из самых популярных журналов нашей страны.

Надо заметить, что к середине ХХ века немецкая поэзия на русском языке была представлена неполно. Её переводили многие талантливые поэты, начиная с Жуковского, Лермонтова, Тютчева, и всё же русскоязычный читатель имел в своём распоряжении в основном романтическую и политическую поэзию XIX века. Поэзия немецкого Средневековья, позднего Возрождения и фольклор ещё ждали своего часа. «Работая долгие годы над изучением и переводом немецкой поэзии, <…> я стремился прежде всего к открытию материала ещё неизвестного, неосвоенного или забытого», — вспоминал Гинзбург.

Первым результатом «изыскательской» деятельности переводчика стали «Немецкие народные баллады», вышедшие в 1959 году. За ними последовали сборник немецкой поэзии времён Тридцатилетней войны «Слово скорби и утешения» (1963), «Лирика вагантов» (1970), «Волшебный рог мальчика» (1971), «Парцифаль» Вольфрама фон Эшенбаха (1974)…

Положение первопроходца даёт множество преимуществ, но и налагает немалую ответственность. Это тем более верно, если речь идёт о произведениях, созданных так давно, что с тех пор изменился даже язык, на котором они когда-то звучали.

На титульном листе этой книги указано, что вошедшие в неё произведения даются «в переводах и переложениях Льва Гинзбурга». Сразу же возникает вопрос: почему — в переложениях? Почему переводчик позволяет себе так вольно обращаться с оригинальным текстом?

Рассуждая «о пределах точности и вольности» в статье «Поэзия перевода», Самуил Яковлевич Маршак заметил, что самое главное — «передать подлинный облик переводимого поэта, его время и национальность, его волю, душу, характер, темперамент». Маршак сравнивал переводчика с актёром. Как артиста не сковывают рамки роли, если он глубоко изучил и полюбил её, так и хороший переводчик, словно перевоплотившись в автора, знает не только то, что тот написал, «но и что, какие слова этот автор сказал бы и чего он сказать не мог».

Гинзбург превосходно знал народную немецкую поэзию, любил и понимал её простодушную, живую интонацию, не всегда изящный юмор, выразительный язык. Это понимание и давало ему ту переводческую свободу, о которой говорил Маршак. Считая себя своего рода реставратором времени и посредником между эпохами, Лев Владимирович не всегда видел смысл в дословном переводе и сознательно шёл на стихотворный пересказ. «В переводе старинной фольклорной поэзии приходится порой “раздвигать” текст (или, напротив, сжимать его), как бы ретушировать “стёршиеся” места, усиливать голоса, отзвучавшие много столетий тому назад», — писал он в предисловии к поэме «Рейнеке-лис», вышедшей в 1978 году.

Прямой источник истории о нахальном рыжем плуте — народные басни, бытовавшие в фольклоре европейских народов с древнейших времён. Прозаический «Роман о Лисе» появился во Франции в XIII веке и сразу же отправился в путешествие по странам и векам, прирастая продолжениями, обретая стихотворную форму и вновь возвращаясь к прозе. По сложности и многообразию вариантов «Роман о Лисе» уступает разве что легендам о короле Артуре.

В самом конце XVIII столетия великий Гёте с помощью гекзаметра «усмирил» буйные строки народного шедевра. С этой «цивилизованной» версией мы знакомы благодаря прозаическому пересказу Льва Пеньковского. «Рейнеке-лис» Гинзбурга совсем другой. В его основу положена поэтическая реставрация поэмы XV века, выполненная Карлом Зимроком на современном немецком языке в 1845 году. Довольно неуклюжий, но бойкий стих, рискованные словечки, колоритные персонажи, ловко закрученная интрига — вот что отличает народную поэму, на страницах которой, по словам Гинзбурга, «разворачивалось великое действо: ж и з н ь».

Этот краткий рассказ о Льве Гинзбурге будет неполным, если не упомянуть о его публицистике. «Дудка Крысолова», «Цена пепла», «Бездна» и «Потусторонние встречи», написанные в 1960-е годы, основаны на реальных событиях. В этих книгах Гинзбург пытался проанализировать природу фашизма, призывал найти и наказать военных преступников, предупреждал об опасности возрождения нацизма. И всегда подчёркивал, что немецкий фашизм и немецкая культура, народ — отнюдь не одно и то же.
Лев Владимирович Гинзбург умер в 1980 году. Последними его работами стали автобиографическая книга, озаглавленная строкой Гейне «Разбилось лишь сердце моё…», и — сборник «Всему своё время», предисловие к которому он написал 10 сентября 1980 года. Через семь дней, 17 сентября, пробил его час.

Проза и переводы Гинзбурга продолжают издаваться. В 2004 году был выпущен «Парцифаль», в 2009-м — сборник «Колесо фортуны», куда вошли «Бездна», «Потусторонние встречи» и, конечно же, переводы стихов. Однако всё это — «взрослые» книги. Те же, что вышли когда-то в издательстве «Детская литература», несмотря на солидные тиражи, давно стали библиографической редкостью. «Волшебный рог мальчика», эту замечательную маленькую антологию немецкой народной поэзии, по-прежнему нужно спрашивать в библиотеках или у букинистов. Сборнику «Всему своё время» повезло больше: его возродил Издательский Дом Мещерякова, вернув современному читателю не только неувядаемые строки, пришедшие из глубины веков, но и возможность любоваться удивительными иллюстрациями.

Оформление этой книги по праву считается одной из лучших работ Ники Георгиевны Гольц. Лаконичная чёрно-белая графика, эффектно подцвеченная красным, как нельзя лучше передаёт эмоциональное звучание текста, будь то исполненная драматизма баллада, ироничная песенка или забавная считалка. А как хороши маленькие фигурки, украшающие почти каждую страницу! Здесь надменно вздёргивает подбородок знатная дама в пышном платье из тяжёлого бархата, там самозабвенно пиликает на скрипке уличный музыкант; бегут куда-то смеющиеся мальчишки; тянутся друг к другу влюблённые, разлученные разворотом книжных страниц; пристально смотрит палач сквозь узкие прорези треугольного колпака…

Ника Георгиевна выросла в художественной среде. Её отец — Георгий Павлович Гольц, выдающийся архитектор, академик, также успешно рисовал для театра, был прекрасным художником-графиком. Он часто работал дома, давая дочери пример напряжённого и радостного труда. В семье было много книг. «Когда меня надо было “заткнуть” книжкой, мне давали книги по искусству. Так что не рисовать мне было решительно невозможно» вспоминает Ника Георгиевна.

Её первая книга увидела свет, когда автору было лет пять. Историю о приключениях двух чёртиков, отправившихся путешествовать, Ника написала и проиллюстрировала сама. «Никиздат», а именно такая надпись красовалась на «титульном листе» самодельных книжек, просуществовал недолго, но его появление можно считать знаком судьбы. Училась Ника Георгиевна в Суриковском институте, хотела стать художником-монументалистом, украшать станции метро и другие крупные архитектурные объекты. Однако единственной её работой в этой области стала 100-метровая роспись стены в Детском музыкальном театре Натальи Ильиничны Сац, выполненная в 1979 году и существующая до сих пор. А вот книжная иллюстрация стала делом всей жизни.
Сотрудничать с издательствами Ника Георгиевна начала в 1953 году, а свою первую «профессиональную» книгу, «Стойкого оловянного солдатика», оформила в 1956-м. С тех пор Ханс Кристиан Андерсен — её любимый писатель. Впрочем, как говорит сама художница, чтобы рисовать, она «должна не просто любить, а обожать каждого своего автора». И ещё она считает, что у книги много общего с театром: рисуя, иллюстратор словно бы ставит спектакль, в котором он и автор пьесы, и режиссёр, и декоратор, и актёр. Возможно, поэтому художница снова и снова возвращается к любимым авторам и книгам — чтобы создать новый «спектакль», который будет отличаться от предыдущего стилистикой, техникой исполнения, цветом.

Она проиллюстрировала более сотни книг, но никогда не использовала старые наработки: «Каждую книгу нужно рисовать заново». К примеру, «Чёрная курица» Антония Погорельского выходила с рисунками Гольц в 1968-м и 1987-м гг., «Мальчик-звезда» Оскара Уайльда — в 1972-м и 2006-м, сказки Шарля Перро — в 1983-м и 1994-м. То же относится к произведениям Гофмана и, разумеется, Андерсена — к их сказкам Ника Георгиевна обращается постоянно. За цикл рисунков к произведениям великого датчанина она была награждена Серебряной медалью Российской академии художеств.

К слову сказать, в Дании Ника Георгиевна хорошо известна, а её графика, пейзажи и натюрморты хранятся там в частных собраниях, и ещё — в Швеции, Германии, Италии, США. В нашей стране работы Гольц находятся не только в частных руках, но и в фондах Третьяковской галереи.

Каждая книга, оформленная Никой Георгиевной, неизменно становится событием. Художница совсем не использует компьютер, предпочитает работать вручную — акварелью, гуашью, пастелью… А иногда привлекает в дело настоящее старинное кружево, как, например, в сказках Андерсена или Перро. Если положить кружево на бумагу и осторожно нанести краску, то под рукой мастера оно превратится в необыкновенный ажурный рисунок.

Из множества её работ особо хочется отметить «Английские народные сказки», вышедшие в 2009 году. Здесь Гольц использует цвет только на обложке и форзацах книги, зато внутри безраздельно царит стихия чёрного и белого с мягкими переходами к серому. Мастерство художника словно развеивает туман, которым затянуто легендарное прошлое Британии, и люди, великаны, деревья и дома перестают быть неясными тенями и как будто оживают прямо у нас на глазах.

В своём творчестве Ника Георгиевна вообще тяготеет к сказке. Пожалуй, они нашли друг друга — художник сказочного таланта и мир, где волшебство переплетается с реальностью.

Заслуженный художник России Ника Гольц по-прежнему не мыслит жизни без книги: «Сейчас я работаю лучше, чем сорок лет назад, — с улыбкой говорит она. — Я могу позволить себе ни на кого не оглядываться».

Если вам понравится этот сборник, обратите внимание и на другие книги Льва Гинзбурга:

Волшебный рог мальчика : из немецкой народной поэзии / переводы Льва Гинзбурга ; [рис. Е. Мешкова]. — М. : Детская литература, 1971. — 95 с. : ил.

Из немецкой поэзии : век Х — век ХХ / [пер. с нем. Л. Гинзбурга ; предисл. С. Ошерова ; худож. В. Носков]. — М. : Художественная литература, 1979. — 542 с.: ил.

Лирика вагантов / в переводах Льва Гинзбурга. — М. : Художественная литература, 1970. — 192 с.

Немецкая поэзия XVII века / в переводах Льва Гинзбурга. — М. : Художественная литература, 1976. — 205 с. : ил.

Немецкие народные баллады / в переводах Льва Гинзбурга ; [грав. худож. Е. Бургункера]. — М. : Гослитиздат, 1959. — 135 с. : ил.

Рейнеке-лис : поэма XV века / в переводе Льва Гинзбурга ; [худож. Л. Чернышев]. — М. : Художественная литература, 1978. — 269 с. : ил.

Слово скорби и утешения : немецкая народная поэзия времён Тридцатилетней войны 1618-1648 годов / в переводах Льва Гинзбурга ; [худож. Г. Клодт]. — М. : Издательство художественной литературы, 1963. — 192 с. : ил.

Эшенбах, В., фон. Парцифаль : роман / [сокращ. пер. со средневерхненем. Л. Гинзбурга ; вступ. ст. А. Махова ; примеч. А. Михайлова]. — М. : Русский путь, 2004. — 352 с.

* * *

Гинзбург, Л. В. «Разбилось лишь сердце моё…» : роман-эссе / Л. В. Гинзбург ; [худож. В. Фатехов]. — М. : Советский писатель, 1983. — 255 с. : портр.

Categories:

  • Искусство
  • История
  • Литература
  • Cancel

«Всему своё время»

Немецкая народная поэзия XII–XIX веков в переводах и переложениях Льва Гинзбурга
Художник Ника Георгиевна Гольц

Categories:

  • Литература
  • История
  • Cancel
название: Всему своё время. Немецкая народная поэзия XII–XIX веков
издательство: Издательский Дом Мещерякова
год издания: 2012
переводчик: Лев Гинзбург
иллюстратор: Ника Гольц

тип обложки: твёрдый переплёт
качество бумаги: офсетная
название серии: BiblioГид рекомендует
ISBN: 978-5-91045-429-7
формат: 160×235 мм
количество страниц: 184
тираж: 3000

аннотация: Книга знакомит читателей с немецкой народной поэзией XII–XIX веков: с балладами, песнями, шуточными стихами и загадками. Эти произведения передавались из поколения в поколение, именно они легли в основу бессмертных творений Шиллера, Гёте, Гейне и Гофмана.

отзыв о книге: Внимание, внимание, говорит Германия. Сборник немецких народных песен, стихов, загадок и дразнилок XII–XIX веков в переводах германиста Льва Гинзбурга и с иллюстрациями Ники Гольц. Это точное переиздание книги 1980 года, с предисловием Гинзбурга, написанным за 7 дней до смерти. «Возрождение, которое Франции дало Рабле, Испании — Сервантеса, Англии — Шекспира, казалось бы, в немецкой литературе не оставило столь громких имен. Оно породило иное: гигантскую народную поэзию». То грубые и насмешливые, то нежные и наивные, эти песни поются и по сей день. «Наши мысли свободны!.. Без страха, без риску,/Они не подвластны ни спросу, ни сыску,/Свободно взлетают они в высоту,/Какой их подстрелит стрелок на лету?»
Дарья Варденбург, Афиша

Понравилась статья? Поделить с друзьями:
  • Дизайн спальни с французскими окнами
  • Исторические взгляды мишле и его концепция французской революции
  • Canalis analis латынь перевод
  • Проспрягать глагол иметь на немецком языке
  • Несгибаемый перевод на немецкий