Люди перестают мыслить когда перестают читать французский философ писатель сканворд 5 букв сканворд

Сегодня исполняется 310 лет со дня рождения Дени Дидро, крупнейшего французского философа и писателя эпохи Просвещения, который мало публиковался при жизни и был более известен в России, чем у себя на родине, однако после смерти заслуженно приобрел всемирную славу и почет. По просьбе «Горького» в честь юбилея о нем рассказывает Наталья Пахсарьян.

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Сегодня можно уверенно сказать, что французский философ и писатель Дени Дидро (1713–1784) смог осуществить высказанное некогда пожелание «оставить на земле прочный след своего существования». Он оставил богатое, сложное и оригинальное наследие, проявив огромную эрудицию и необычайное разнообразие творчества. Его сочинения постоянно читают, о них размышляют, открывая все новые смыслы. Более того, кажется, что в наши дни они едва ли не более актуальны, чем в эпоху Просвещения. Причина этого — не только в том, что часть его произведений была опубликована либо на исходе XVIII столетия, либо в XIX веке. С одной стороны, Дидро, «центральная и самая парадоксальная фигура Просвещения» (В. Библер), смог продемонстрировать силу и глубину просветительских идей, выразить «с наибольшей полнотой философский бунт во всех его наиболее общих и наиболее противоречивых чертах» (Ш. Сент-Бёв), с другой — почувствовал те тенденции, которые могли превратить эти идеи в догмы, оспаривая прямолинейность рационализма. Он во многом опережал свое время, оказав, быть может, не меньшее, чем Ж. -Ж. Руссо, влияние на основателей романтизма во Франции. Не случайно Жан-Клод Бонне, один из исследователей творчество Дидро, писал: «Больше, чем другой писатель его эпохи, он свидетельствует, что XVIII век был настолько же веком воображения, как и веком идей».

Хотя в сознании современных читателей имя Дидро стоит рядом с Вольтером и Руссо, этот мыслитель занимал особое место в культурном пространстве просветительской эпохи. Согласимся с Гёте: «Дидро есть Дидро, человек единственный в своем роде». Он не был помещен после своей кончины в Пантеон, поскольку во время революции 1789–1794 гг. могилы, находящиеся в церкви святого Роха (а писатель был похоронен именно там), были разорены, останки всех умерших закопали в общей могиле, но это обстоятельство может расцениваться и как своего рода символ. Самые знаменитые его произведения не были напечатаны в период их создания, а распространялись в рукописи и были известны лишь ограниченному кругу читателей. В общем мнении Дидро выступал прежде всего редактором «Энциклопедии, или Толкового словаря наук, искусств и ремесел», а из его произведений были опубликованы только повесть «Нескромные сокровища», несколько философских эссе и две драмы — «Побочный сын» и «Отец семейства». Остальные сочинения, за которые мы прежде всего ценим его как писателя и критика, появились в печати либо в последние годы XVIII века («Жак-фаталист и его хозяин», «Монахиня», «Салоны»), либо в первой трети XIX века (письма к Софи Волан, «Сон д’Аламбера», «Племянник Рамо», «Парадокс об актере»). А полностью наследие Дидро стало доступно только в середине ХХ столетия, публикация которого была закончена лишь в 1973 г.

Родившись в провинциальном городке Лангре в семье ремесленника, мечтавшего видеть своего сына священнослужителем, Дени Дидро, хотя и получил образование в области философии и теологии, с раннего возраста проявил интерес прежде всего к литературным занятиям, одновременно укрепляя свои атеистические взгляды. Юноша блестяще окончил иезуитский коллеж, преподаватели которого были изумлены его живым умом и знаниями. Но стремясь к свободе и независимости, он затем практически сбегает из дома в Париж. Учась в коллеже д’Аркур, Дидро погружается в изучение философии, математики и права, в 1732 году становится магистром искусств, много читает — не только классиков вроде Гомера, но и современников-просветителей — Вольтера, Свифта, Буленвилье, Мелье, знакомится с д’Аламбером, Кондильяком, Ламетри, Руссо, посещает театры, пишет статьи в «Меркюр де Франс».

С начала 1740-х годов Дидро занимается переводами с английского, в частности переводит «Историю Греции» Стеньяна и «Опыт о достоинствах и добродетели» Шефтсбери. Его собственные сочинения появляются во второй половине 1740-х годов: это эссе «Философские мысли» (1746), где автор демонстрирует свои ранние деистические убеждения, за что удостаивается осуждения парижского парламента, повесть-сказка «Нескромные сокровища» (1747) — своего рода одновременно философская пародия на эротические романы и эротическая пародия на философские повести, а также «Письмо о слепых в назидание зрячим» (1749) — важный текст, свидетельствующий о материалистических убеждениях философа. Поначалу Дидро опубликовал этот текст анонимно, но, когда авторство раскрылось, писателя осудили за богохульство и заключили на три месяца в Венсенский замок.

С 1747 г. Дидро начинает совместно с ученым-математиком Д’Аламбером работу над проектом «Энциклопедии» — грандиозного свода научных знаний эпохи Просвещения. Первоначально у издателя А. -Ф. Ле Бретона возникла идея перевести на французский язык «Циклопедию», как назывался справочник, составленный англичанином Эфраимом Чемберсом, однако проект, который был поручен Дидро, быстро перерос эту скромную задачу, поставив целью «изменить привычное мышление» читателей. Дидро-редактор привлек к созданию энциклопедии многих известных ученых, писателей (Вольтера, Монтескье, Руссо, Гольбаха, Сен-Ламбера, Бюффона, Тюрго и других) и сам 25 лет возглавлял это издание. С 1751 по 1772 гг. было выпущено 35 томов, в написании статей принимали участие 170 сотрудников. В 1759-м, после запрета «Энциклопедии» королем и парламентом, внесения ее папой римским в «Индекс запрещенных книг», количество сотрудников заметно убавилось, от нее устранился даже Д’Аламбер, однако Дидро довел проект до конца, подпольно выпуская и рассылая тома подписчикам. Он написал для этого издания около 6000 статей.

Несмотря на столь значительную работу над «Энциклопедией», Дидро не ограничивался ею. В 1750-е годы он обращается к драматургии, пишет пьесы «Побочный сын» (1757) и «Отец семейства» (1758), одновременно сопроводив их размышлениями об эстетике «серьезной комедии» или «мещанской драмы». Надо признаться, что постановка названных драм не снискала в тот период большого успеха, да и сами они не являются лучшими сочинениями писателя. Однако эти пьесы были первыми в жанре «мещанской драмы», и, по мнению известного французского драматурга и режиссера Марселя Паньоля, «из них вышел весь современный театр». А С. М. Эйзенштейн был убежден, что идеи Дидро, высказанные в «Беседах о Побочном сыне», чрезвычайно важны не только для театра, но и для кино. Столь же важны и актуальны мысли писателя об актерской игре, высказанные им в эссе «Парадокс об актере», написанном позднее — в 1773–1778 годах, а опубликованном только в 1830 г.

С 1759 по 1781 г. Дидро пишет обозрения ежегодных выставок живописи — «Салоны», — которые публикует в рукописном журнале публициста и критика Фридриха Мельхиора Гримма «Литературная корреспонденция», став основателем современной художественной критики. Он включается в «войну буффонов» — спор между сторонниками нормативной, тяготеющей к классицизму французской оперы и мелодичной, веселой, обращенной к бытовым сюжетам итальянской оперы-буффа. Писатель выступает вместе с другими энциклопедистами за обновление и демократизацию оперного жанра, но не пишет по этому поводу специальных статей и трактатов, подобно д’Аламберу или Руссо, а размещает свои размышления в диалогах «Беседы о Побочном сыне» и «Племянник Рамо».

Вообще, диалог — одна из излюбленных форм письма и рефлексии у Дидро. Он включает диалоги в свои философско-художественные сочинения, а иные строит целиком в диалогической форме. Его шедевр, роман-диалог «Племянник Рамо», демонстрирует способность Дидро к диалектическому и критическому подходу к некоторым просветительским постулатам, способность вести спор с самим собой. Другое гениальное произведение писателя, роман-диалог «Жак-фаталист», отличается новаторством повествовательной формы, причудливым развитием сюжета, сочетанием игры и серьезности, иронии и меланхолии.

Собственно, каждый из романов писателя оказывается оригинальным по структуре и стилю, непохожим даже на те образцы, на которые он сам ссылается. Так, Дидро в статье «Похвала Ричардсону» (1761) выражает свое восхищение английским романистом, для произведений которого он хотел бы найти «другое название», нежели романы, поскольку они «поучают, трогают душу, распространяют любовь к добру», но примерно в это же время пишет свой роман «Монахиня», форма которого не совпадает с эпистолярными сочинениями Ричардсона. Если Ричардсон последовательно развивает жанрово-стилевые возможности эпистолярного романа, то у Дидро уже в кратком вступлении-размышлении героини последующее повествование предстает не как развернутое письмо к маркизу-покровителю, а как предварительный набросок такого письма и одновременно будущих мемуаров, составлявшихся урывками в разное время, включающий в последней части еще и обрывочные записи дневникового характера. Дидро отталкивается от переписки, которую он, разыгрывая с друзьями их приятеля, доброго маркиза де Круамара, вел от имени некоей монахини Сюзанны Симонен, заставляя его поверить, что несчастная молодая монахиня, против ее желания отданная в монастырь, просит его о помощи. Эти письма, как и ответы растроганного маркиза, сохранились и были опубликованы Мельхиором Гриммом в его рукописном журнале «Литературная корреспонденция». По ним можно заметить, что писатель вначале готовит их к печати, редактируя и те, что сочинял сам, и подлинные ответы де Круамара, но в конце концов он оставляет эту переписку неопубликованной, а создает текст, в котором драматически неясен исход судьбы героини и усиливается критика монастырской жизни. Во многом этому способствовали воспоминания писателя о трагической истории его сестры, ушедшей в монастырь и скончавшейся там во время службы. К тому же «Монахиня» оригинальна и в сравнении с классикой жанра философской повести: сохраняя стремление доказать ходом сюжета определенный философский тезис (в данном случае — о естественной тяге человека к свободе), Дидро не прибегает, подобно Вольтеру, к условному приему «философского гиньоля», а стремится придать этико-психологическую естественность и правдоподобие истории персонажа. «Самиздат» эпохи Просвещения, как называют критики это произведение, мог распространяться только в рукописи, поскольку был, по словам самого автора, «ужасной сатирой против монастырей», его напечатали только в 1796 году.

Что же касается «Жака-фаталиста», то Дидро, очевидно, был весьма впечатлен, прочтя в 1762 г. роман Л. Стерна «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена», и это сформировало в нем желание написать оригинальное подражание английскому сочинителю. Дидро импонирует стерновская игровая литературная форма. Однако с самого начала — с имени героя и названия произведения — отчетливо видно различие: если Тристрам Шенди — оригинальный герой-чудак, «печальный сумасшедший», то Жак — не столько имя конкретного лица, сколько патроним (П. Шартье), это обычный человек, всякий француз, а Хозяин — и вовсе широкое обозначение любого лица, имеющего слугу. Монологической форме, то есть мнениям Тристрама у Стерна, соответствует в тексте Дидро диалогическая форма разговора между хозяином и слугой (читателем и писателем), причем первоначальная самоидентификация читателя с Жаком, а автора с Хозяином постоянно перевертывается, колеблется, подвергается сомнению — и вновь утверждается. Текст романа Дидро представляет собой диалог не только между Жаком и его хозяином, этими персонажами и другими героями повествования (например, трактирщицей, поведавшей обоим историю госпожи де ла Поммере), но прежде всего — между персонажем-повествователем и персонажем-читателем. Дидро создает и поддерживает на протяжении почти всего текста впечатление свободного устного рассказа, беседы с читателями. Однако с момента, когда беседа как будто завершается — сообщением о том, что Жак попал в тюрьму, — текст неожиданно оказывается рукописью, попавшей к издателю. Авторская игра касается не только формы повествования: как верно указывают философы, невозможно решить, написан этот роман «за или против фатализма». Повествователь то и дело обманывает читательские ожидания или же выполняет их мимоходом, случайно, вовлекая читателя в бесконечные переходы от мистификации к демистификации и обратно, заставляя его возвращаться к ранее прочитанному, сопоставлять, догадываться, предполагать.

Желание и умение играть, избегать однозначности — постоянное стремление Дидро, признававшегося: «Я… скорее сгущаю туман, чем рассеиваю его, и предпочитаю скорее воздерживаться от окончательных суждений, чем поспешно судить». Это в полной мере сказалось в романе-диалоге «Племянник Рамо» (1762–1773), самом ярком примере подвижности, неоднозначности, диалектичности мышления писателя. Построенный как разговор двух персонажей, каждый из которых связан с реальным историческим лицом («Я» — это сам Дидро, «Он» — это племянник известного композитора и теоретика музыки Жан-Филиппа Рамо (1683–1764) Жан-Франсуа Рамо (1716—1777), органист и тоже композитор), насыщенный реалиями времени, этот текст одновременно несет в себе универсальный смысл, что ясно видно уже в самой издательской судьбе романа-диалога: будучи неизвестен читателям XVIII в., он появился в печати в 1805 г. на немецком языке в переводе Гёте, затем — в 1821 г. в обратном переводе на французский язык, дважды — в 1823-м и 1884-м — публиковался по более или менее точным рукописным копиям, и только в 1891 г. была обнаружена рукопись самого Дидро, которая стала неизменным источником публикуемого текста «Племянника Рамо».

Называя участника диалога с Рамо «Я», Дидро как будто настраивает читателей на восприятие его как alter ego автора. Племянник Рамо, циник, клеветник и паразит, поначалу предстает как полная противоположность «Я»-философа. При этом исследователи не раз замечали, что собеседник, обозначенный как «Я», не всегда оказывается более убедителен, чем его оппонент, иногда попросту бывает неправ, вынужден соглашаться с аргументами племянника, а кроме того, не способен заставить Рамо изменить свою точку зрения. Традиционный диалог мудреца и шута, не раз встречающийся в литературе, начиная с античности, в конце концов заставляет читателей задуматься, кто в этом диалоге мудрец, а кто — шут. В то же время автор диалога запечатлевает процесс рефлексии не только над отдельными философскими положениями, не только над связью между абстрактными суждениями и практическими поступками людей, но и над уверенностью цинизма в своем превосходстве над моральным идеализмом. Закономерно поэтому, что племянник Рамо, «разоблачитель» «плоских» суждений собеседника-философа, порой также вынужден присоединяться к мнению «Я». По существу, финал диалога остается открытым, спор между его участниками о гении и посредственности, о счастье и добродетели, о природе человека и современных нравах может быть продолжен.

«Знаменитый неизвестный» (П. Лепап) своей эпохи и своей страны был гораздо более известен в России XVIII в., чему способствовали его политические устремления, вера в «просвещенную монархию», надежды, которые он возлагал на Екатерину II, с которой, как и Вольтер, вел переписку. И в отличие от Вольтера, он в конце концов встретился с правительницей России. Дело в том, что книгочей Дидро всю жизнь любил не только читать, но и собирать книги, к 1760 г. став обладателем солидной библиотеки, включавшей множество уникальных экземпляров. Однако желание финансово обеспечить приданое дочери заставило его откликнуться на предложение российской монархини купить это книжное собрание. К тому же Екатерина, полностью выплатив требуемую сумму, пожелала, чтобы Дидро остался хранителем коллекции и стал ее личным библиотекарем. Книги были привезены в Россию в 1786 г., а Дидро еще ранее, в 1773 г., предпринял поездку в Санкт-Петербург и пробыл там до марта 1774 г. Философ много времени провел в разговорах с государыней: давал ей советы, рисовал планы, стремился сделать в этих планах Россию более современной и свободной. Однако Екатерина II, поначалу очарованная умом и эрудицией собеседника, не спешила вносить решительные изменения в общественно-политическую жизнь страны, ссылаясь на «неготовность народа» к свободе. Отклик нашла лишь идея писателя о создании Эрмитажа. Дидро покидал Россию разочарованным. Отныне его политические убеждения включают критику «просвещенного деспотизма», его можно считать предшественником демократических идей свободы и равенства, вдохновляющих нас и сегодня. Они — важная часть актуальности творческого наследия Дени Дидро, что подтверждается не только многочисленными переизданиями его сочинений, новыми переводами, исследованиями его произведений, но и тем, что по его романам — чаще всего по «Жаку-фаталисту» — снимают фильмы (их вышло 10 с 1922 по 2013 год) и ставят спектакли, он сам становится персонажем книги Э. -Э. Шмитта и фильма Г. Агийона, название которых (Le Libertin) правильнее было бы перевести не как «Распутник», а как «Вольнодумец». А Милан Кундера, создав на основе романа «Жак-фаталист» пьесу «Жак и его господин», охарактеризовал ее как «дань уважения Дени Дидро».

Дени Дидро (1713 — 1784) — выдающийся французский писатель, драматург и философ. Вместе с Вольтером, Руссо, Монтескьё и другими великими мыслителями, он был одним из идеологов эпохи Просвещения. Совместными усилиями они составили 35-томную «Энциклопедию, или Толковый словарь наук, искусств, ремесел», издававшуюся с 1751 по 1772 годы. Считается, что именно этот монументальный труд, содержащий в себе все знания, накопленные человечеством к тому времени, подготовил культурную почву для Великой французской революции.

Одной из его самых выдающийся цитат прославленный самим автором Дидро является «Люди перестают мыслить, когда перестают читать.» — ведь доказательством может послужить такой факт то что может быть Дидро хотел сказать в скрытом смысле то что люди которые не читают их совместную работу не настолько развиты и действительно «перестают думать» как и написано в цитате, а оценивая прогресс в те времена оно осуществлялось именно через книги.

Узнать больше:
eksmo.ru

<div class=»text-center» style=»margin: 0 25px 5px»>
<img src=»https://wcdn.quizzclub.com/social/was-it-interesting.png» alt=»Was it interesting?»>
</div>

  • Главная >
  • Авторы цитат >
  • Цитаты европейских философов

Афоризмы Дени Дидро

Дени Дидро, 1713—1784 гг, философ-просветитель, писатель.

Расстояние — великий катализатор восхищения.

Если вы услышите, что женщина злословит о любви или что литератор пренебрежительно отзывается о публике, то знайте, прелести первой стали увядать, а талант второго начал тускнеть.

Везде, где признают Бога, существует культ, а где есть культ, там нарушен естественный порядок нравственного долга, и нравственность падает.

Величайшее недоразумение — это вдаваться в мораль, когда дело касается исторических фактов.

Верх безумия — ставить себе целью разрушение страстей.

Воображение! Без этого качества нельзя быть ни поэтом, ни философом, ни умным человеком, ни мыслящим существом, ни просто человеком.

Врачи непрестанно трудятся над сохранением нашего здоровья, а повара — над разрушением его; однако последние более уверены в успехе.

Вся сила нравственной совести заключается в осознании сделанного зла.

В тот момент, когда художник думает о деньгах, он теряет чувство прекрасного.

Где бы ты ни очутился, люди всегда окажутся не глупее тебя.

Где, как не в браке, можно наблюдать примеры чистой привязанности, подлинной любви, глубокого доверия, постоянной поддержки, взаимного удовлетворения, разделенной печали, понятых вздохов, пролитых вместе слез?

Глубокие мысли — это железные гвозди, вогнанные в ум так, что ничем не вырвать их.

Дать обет бедности — значит поклясться быть лентяем и вором. Дать обет целомудрия — значит обещать Богу постоянно нарушать самый мудрый и самый важный из его законов. Дать обет послушания — значит отречься от неотъемлемого права человека — от свободы. Если человек соблюдает свой обет — он преступник, если он нарушает его — он клятвопреступник. Жизнь в монастыре — это жизнь фанатика или лицемера.

Два качества необходимы художнику: чувство нравственности и чувство перспективы.

Для того чтобы растрогать, не нужно быть растроганным.

Если бояться смерти, ничего хорошего не сделаешь; если все равно умираешь из-за какого-нибудь камешка в мочевом пузыре, от припадка подагры или по другой столь же нелепой причине, то уж лучше умереть за какое-нибудь великое дело.

Если ложь на краткий срок и может быть полезна, то с течением времени она неизбежно оказывается вредна. Напротив того, правда с течением времени оказывается полезной, хотя может статься, что сейчас она принесет вред.

Если нет цели, не делаешь ничего, и не делаешь ничего великого, если цель ничтожна.

Есть моральная тактичность, которая у гуманного человека сказывается во всех его поступках и которой не имеет злой человек.

Женщины пьют льстивую ложь одним глотком, а горькую правду каплями.

Живописец и скульптор — оба поэты, но последний никогда не впадает в шарж. Скульптура не терпит ни шутовства, ни паясничества, ни забавного, даже редко комическое. Мрамор не смеется.

Жизнь злых людей полна тревог.

Знание того, какими вещи должны быть, характеризует человека умного; знание того, каковы вещи на самом деле, характеризует человека опытного; знание же того, как их изменить к лучшему, характеризует человека гениального.

Искренность — мать правды и вывеска честного человека.

Искусство заключается в том, чтобы найти необыкновенное в обыкновенном и обыкновенное в необыкновенном.

Истина любит критику, от нее она только выигрывает; ложь боится критики, ибо проигрывает от нее.

Каждое произведение ваяния или живописи должно выражать собою какое-либо великое правило жизни, должно поучать, иначе оно будет немо.

Когда мужчины неуважительно относятся к женщине, это почти всегда показывает, что она первая забылась в своем обращении с ними.

Любовь часто отнимает разум у того, кто его имеет, и дает тем, у кого его нет.

Люди, выдающиеся своими талантами, должны тратить свое время так, как этого требует уважение самих к себе и к потомству. Что подумало бы о нас потомство, если бы мы ничего не оставили ему.

Люди перестают мыслить, когда перестают читать.

Можно обнаруживать постоянство при малодушии и скудоумии; но твердость может обнаруживать только характер, отличающийся силой, возвышенностью, умом. Легкомыслие, податливость и слабость противоположны твердости.

Монастырь — это темница, куда ввергают тех, кого общество выбросило за борт.

Моя дружба слишком осмотрительна, если опасность моего друга не заставляет меня забывать о моей собственной опасности.

Мы считаем трусом того, кто допустил, чтобы в его присутствии оскорбительно отзывались о его друге.

Набросок — сознание пыла и гения, картина — создание труда, терпения, долгого изучения и законченных знаний в искусстве.

Награждая хороших, мы тем самым наказываем дурных.

Наилучший порядок вещей — тот, при котором мне предназначено быть, и к черту лучший из миров, если меня в нем нет.

Напрасно трус бьет себя кулаком в грудь, чтобы набраться храбрости; ее нужно иметь прежде того и лишь укреплять в общении с теми, кто ею обладает.

Народ, который думает, что честными делает людей вера, а не хорошие законы, кажется мне весьма отсталым.

Не Бог создал людей по своему образу, а люди ежедневно создают его по своему. Бог магометанина не таков, как бог христианина. Бог протестанта не такой, как бог католика. Бог взрослого отличается от бога ребенка и от бога стариков.

Неизменно помни, что природа — не Бог, человек — не машина, гипотеза — не факт.

Не следует нарочно делать умными героев пьесы, а нужно уметь поставить их в такие условия, при которых они должны проявлять ум.

Нет достоинства при отсутствии ясных и четких понятий общего блага.

Нет такого уголка в мире, где различие в религиозных воззрениях не орошало бы землю кровью.

Образование придает человеку достоинство, да и раб начинает сознавать, что он не рожден для рабства.

Отнимите у христианина страх перед адом — и вы отнимете у него веру.

Перелистайте историю всех народов земли: везде религия превращает невинность в преступление, а преступление объявляет невинным.

Порок раздражает людей только время от времени, а внешние его черты раздражают их с утра до вечера.

Предварительное знание того, что хочешь сделать, дает смелость и легкость.

Природа подобна женщине, которая, показывая из-под нарядов то одну часть своего тела, то другую, подает настойчивым поклонникам некоторую надежду узнать ее когда- нибудь всю.

Разве вам не известно, что настоящее блаженство заключается в том, что все люди нуждаются друг в друге, и что вы ожидаете помощи от себе подобных точно так же, как они ждут ее от вас?

Разве мы властны влюбляться или не влюбляться? И разве, влюбившись, мы властны поступать так, словно бы этого не случилось?

Расплата в этом мире наступает всегда. Есть два генеральных прокурора: один — тот, кто стоит у ваших дверей и наказывает за проступки против общества, другой — сама природа. Ей известны все пороки, ускользающие от законов.

Ревность — это страсть убогого, скаредного животного, боящегося потери; это чувство, недостойное человека, плод наших гнилых нравов и права собственности, распространенного на чувствующее, мыслящее, хотящее, свободное существо.

Религия мешает людям видеть, потому что она под страхом вечных наказаний запрещает им смотреть.

Родители любят своих детей тревожной и снисходительной любовью, которая портит их. Есть другая любовь, внимательная и спокойная, которая делает их честными. И такова настоящая любовь отца.

Самый счастливый человек тот, кто дарит счастье наибольшему числу людей.

Сказать, что человек состоит из силы и слабости, из разумения и ослепления, из ничтожества и величия, — это значит не осудить его, а определить его сущность.

Стараться оставить после себя больше знаний и счастья, чем их было раньше, улучшать и умножать полученное нами наследство — вот над чем мы должны трудиться.

Страсти без конца осуждают, им приписывают все человеческие несчастья и при этом забывают, что они являются также источником всех наших радостей.

Существует только одна добродетель — справедливость, одна обязанность — стать счастливым, один вывод — не преувеличивать ценности жизни и не бояться смерти.

Такова жизнь: один вертится между шипами и не колется; другой тщательно следит, куда ставить ноги, и все же натыкается на шипы посреди лучшей дороги и возвращается домой ободранный до потери сознания.

Только страсти и только великие страсти могут поднять душу до великих дел. Без них конец всему возвышенному как в нравственной жизни, так и в творчестве.

Только честному человеку подобает быть атеистом.

Тот, кто рассказывает тебе о чужих недостатках, рассказывает другим о твоих.

Умный человек видит перед собой неизмеримую область возможного, глупец же считает возможным только то, что есть.

Философы говорят много дурного о духовных лицах, духовные лица говорят много дурного о философах; но философы никогда не убивали духовных лиц, а духовенство убило немало философов.

Хороший стиль кроется в сердце.

Храбрец избегает опасности, а трус, безрассудный и беззащитный, устремляется к пропасти, которой не замечает из-за страха; таким образом, он спешит навстречу несчастью, которое, может быть, ему и не предназначалось.

Человек создан, чтобы жить в обществе; разлучите его с ним, изолируйте его — и мысли его спутаются, характер ожесточится, сотни нелепых страстей зародятся в его душе, сумасбродные идеи пустят ростки в его мозгу, как дикий терновник среди пустыря.

Чудеса там, где в них верят, и чем больше верят, тем чаще они случаются.

Что такое истина? Соответствие наших суждений созданиям природы.

Широта ума, сила воображения и активность души — вот что такое гений.

Я не знаю профессии, которая требовала бы более изысканных форм и более чистых нравов, чем театр.

Я требую от учителя только добрых нравов, так же, как я потребовал бы их от каждого гражданина.

Ах, какой превосходной комедией был бы этот мир, не будь у нас в ней своей роли!

Бог! Ведь это просто слово, один обыкновенный слог для объяснения существования мира.

В истории любого народа найдется немало страниц, которые были бы великолепны, будь они правдой.

Все, что обычно, — просто; но не все, что просто, — обычно. Оригинальность не исключает простоты.

Добродетель прекрасная вещь; и злые и добрые отзываются о ней хорошо. Ибо она выгодна для первых и для вторых.

Если бы все на земле было бы превосходно, то и не было бы ничего превосходного.

Желание прослыть умным человеком сильнее, нежели боязнь прослыть злым.

Женщины ненавидят друг друга и, однако, все до единой, защищают друг друга.

Заблуждения, освященные гением великих мастеров, становятся со временем общепризнанными истинами.

Книги, которые мы листаем реже всего и с наибольшим пристрастием, — это книги наших коллег.

Лучше изнашиваться, чем ржаветь.

Людей, рассуждающих логически, больше, нежели красноречивых. Красноречие есть искусство приукрашивать логику.

Мы всегда остаемся собой, хотя ни минуты не остаемся одними и теми же.

Мы добиваемся любви других, чтобы иметь лишний повод любить себя.

Не пускайтесь в объяснения, если хотите быть понятыми.

Нечаянно, нежданно мы оказываемся на краю могилы, как рассеянный — на пороге своего дома.

Ни в одну эпоху и ни у какой нации религиозные мнения не служили основой для национальных нравов. Боги, которым поклонялись древние греки и римляне, честнейшие на земле люди, были самыми разнузданными канальями.

Никогда еще, с тех пор как стоит мир, два любовника не произносили «Я вас люблю» на один и тот же лад, и, сколько бы миру ни существовать, две женщины не ответят «И я вас тоже» одинаково.

Одного человека как-то спросили, существуют ли настоящие атеисты. Вы думаете, ответил он, что существуют настоящие христиане?

Потомство для философов — это потусторонний мир для верующего.

Признательность есть бремя, а всякое бремя для того и создано, чтобы его сбросить.

Разве веруют в Бога из-за какой-нибудь выгоды? — Не знаю; но соображения выгоды нисколько не вредят делам ни этого, ни другого мира.

Сочинитель может завести себе любовницу, которая умеет состряпать книгу, но жена его должна уметь состряпать обед.

Терпимость неизбежно ведет к равнодушию.

Тот, кто остается верен своей религии только потому, что он был в ней воспитан, имеет столько же оснований гордиться своим христианством или мусульманством, сколько тем, что не родился слепым или хромым. Это — счастье, а не заслуга.

Шестидесятилетний Вольтер — это попугай, повторяющий тридцатилетнего Вольтера.

Юноша хочет женщину, женщину как таковую; старец же ищет женщину красивую. Если нация обладает вкусом, значит, она состарилась.

Актеры производят впечатление на публику не тогда, когда они неистовствуют, а когда хорошо играют неистовство.

Актеры способны играть любой характер именно потому, что сами вовсе лишены его.

В театр приходят не смотреть слезы, а слушать речи, которые их исторгают.

Величайший автор тот, кто как можно меньше оставляет воображению актера.

Говорят, что оратор всего значительнее, когда он воспламенен, когда он негодует. Я отрицаю это. Он сильнее, когда подражает гневу.

Крайняя чувствительность создает посредственных актеров; средняя чувствительность дает большинство плохих актеров, и только ее отсутствие дает великих актеров.

В природе человеческой два противоположных начала: самолюбие, влекущее нас к себе самим, и добродетельность, толкающая нас к другим.

Если бы одна из этих пружин сломалась, человек был бы злым до бешенства или великодушным до безумия.

Либо Бог разрешил, либо всеобщий механизм, называемый судьбою, захотел, чтобы мы в продолжение жизни были предоставлены всякого рода случайностям; если ты мудр и лучший отец, чем я, ты с молодых лет убедишь своего сына, что он хозяин своей жизни, чтобы он не жаловался на тебя, даровавшего ему жизнь.

Признание своей немощности — великий урок, который мы извлекаем. Не лучше ли приобрести доверие к себе других людей искренностью признания, что я ничего не знаю, чем бормотать слова и вызывать жалость к себе потугами все объяснить? Свободно сознающийся в незнании того, что он не знает, побуждает меня верить тому, что он берется мне объяснить.

Необъятную сферу наук я себе представляю как широкое поле, одни части которого темны, а другие освещены. Наши труды имеют своей целью или расширить границы освещенных мест, или приумножить на поле источники света. Одно свойственно творческому гению, другое — проницательному уму, вносящему улучшения.

Даже согласившись, что люди гениальные обычно бывают странны, или, как говорится, нет великого ума без капельки безумия, мы не отречемся от них; мы будем презирать те века, которые не создали ни одного гения. Гении составляют гордость народов, к которым принадлежат; рано или поздно им воздвигают статуи, и в них видят благодетелей человеческого рода.

Если разум — дар неба и если то же самое можно сказать о вере, значит, небо ниспослало нам два дара, которые несовместимы и противоречат друг другу. Чтобы устранить эту трудность, надо признать, что вера есть химерический принцип, не существующий в природе.

Люди жили бы довольно спокойно в этом мире, если бы были вполне уверены, что им нечего бояться в другом; мысль, что Бога нет, не испугала еще никого, но скольких ужасала мысль, что существует такой бог, какого мне изображают!

Если какое-нибудь явление превышает, по нашему мнению, силы человека, то мы тотчас же говорим: это дело Божие; наше тщеславие не может удовольствоваться меньшим. Не лучше ли было бы, если бы мы вкладывали в свои рассуждения несколько меньше гордости и несколько больше философии? Если природа представляет нам какую-нибудь загадку, какой-нибудь трудно распутываемый узел, то оставим его таким, каков он есть, и не будем стараться разрубить его рукой существа, которое становится для нас новым узлом, еще труднее распутываемым, чем первый.

Для того, чтобы растрогать, не нужно быть растроганным.

Есть два рода законов: одни — безусловной справедливости и всеобщего значения, другие же — нелепые, обязанные своим признанием лишь слепоте людей или силе обстоятельств. Того, кто повинен в их нарушении, они покрывают лишь мимолетным бесчестьем — бесчестьем, которое со временем падает на судей и на народы, и падает навсегда. Кто ныне опозорен — Сократ или судья, заставивший его выпить цикуту?

Он второй во всех жанрах.

Ещё по теме

Популярно

Комментарии и отзывы

Французский философ-просветитель Дени Дидро сказал: «Люди перестают мыслить, когда перестают читать». Бесспорно — читать необходимо. Книги являются одним из способов познания мира. Однако они не являются двигателем НАШЕГО мышления. Читая чьи-то мысли, высказывания, мы крадем их. Мы присваиваем их себе. Мы высказываем их будто это НАШИ собственные. И начинаем думать, что мы действительно так думаем… будто иначе быть не может… будто эти мысли родились в НАШЕЙ голове… но это не так! И так быть не должно! Нельзя жить ЧУЖИМИ мыслями. Каждый человек индивидуален, соответственно, и мыслить он должен не так как все. Не могут разные люди думать одинаково! Бред! Так не бывает!!! Люди только могут жить чужими мыслями! И в то время, когда это всё происходит, мы проживаем чью-то, не СВОЮ жизнь… а как же НАША собственная??? Как же мы САМИ??? Как мы познаем СЕБЯ через ЧУЖИЕ мысли??? Кто-то подумает: «Зачем изобретать велосипед?». Зачем над чем-то задумываться, если наши великие философы-мыслители или какие-то другие люди уже все осмыслили и высказали? Конечно, всё мы для себя не выбираем, но всё-таки выбираем, и это ЧТО-ТО носим в себе, в своей голове, думая, что это есть истина, а всё, что противоречит — абсурд… но мы заблуждаемся! Да, именно ЗАБЛУЖДАЕМСЯ, сами того не понимая! Каждый должен найти СЕБЯ, только так он проживет полноценную, СВОЮ жизнь! Нельзя притуплять в себе способность мыслить самостоятельно — это ограничивает наше развитие, наши возможности, нашу жизнь, нас самих. Я бы сказала так: ЛЮДИ ПЕРЕСТАЮТ ЖИТЬ, КОГДА ПЕРЕСТАЮТ МЫСЛИТЬ…

Нажмите, чтобы узнать подробности

Дени Дидро (1713—1784) — французский философ-просветитель, писатель, идеолог революционной буржуазии, иностранный почетный член Петербургской Академии наук. Основатель и редактор «Энциклопедии, или Толкового словаря наук, искусств и ремесел» (35 томов).

Человек создан, чтобы жить в обществе; разлучите его с ним, изолируйте его — и мысли его спутаются, характер ожесточится, сотни нелепых страстей зародятся в его душе, сумасбродные идеи пустят ростки в его мозгу, как дикий терновник среди пустыря.

В природе человеческой два противоположных начала: самолюбие, влекущее нас к себе самим, и добродетельность, толкающая нас к другим. Если бы одна из этих пружин сломалась, человек был бы злым до бешенства или великодушным до безумия.

Неизменно помни, что природа не Бог, человек — не машина, гипотеза — не факт.

Либо Бог разрешил, либо всеобщий механизм, называемый судьбою, захотел, чтобы мы в продолжение жизни были предоставлены всякого рода случайностям; если ты мудр и лучший отец, чем я, ты с молодых лет убедишь своего сына, что он хозяин своей жизни, чтобы он не жаловался на тебя, даровавшего ему жизнь.

Наилучший порядок вещей — тот, при котором мне предназначено быть, и к черту лучший из миров, если меня в нем нет.

Природа подобна женщине, которая, показывая из-под нарядов то одну часть своего тела, то другую, подает настойчивым поклонникам некоторую надежду узнать ее когда-нибудь всю.

Если нет цели, не делаешь ничего, и не делаешь ничего великого, если цель ничтожна.

Стараться оставить после себя больше знаний и счастья, чем их было раньше, улучшать и умножать полученное нами наследство — вот над чем мы должны трудиться.

Гнить ли под мрамором или под землей — все равно гнить.

Такова жизнь: один вертится между шипами и не колется; другой тщательно следит, куда ставить ноги, и все же натыкается на шипы посреди лучшей дороги и возвращается домой ободранный до потери сознания.

Жизнь злых людей полна тревог.

Самый счастливый человек тот, кто дарит счастье наибольшему числу людей.

Истина любит критику, от нее она только выигрывает; ложь боится критики, ибо проигрывает от нее.

Что такое истина? Соответствие наших суждений созданиям природы.

Если ложь на краткий срок и может быть полезна, то с течением времени она неизбежно оказывается вредна. Напротив того, правда с течением времени оказывается полезной, хотя может статься, что сейчас она принесет вред.

Искренность — мать правды и вывеска честного человека.

Предварительное знание того, что хочешь сделать, дает смелость и легкость.

Знание того, какими вещи должны быть, характеризует человека умного; знание того, каковы вещи на самом деле, характеризует человека опытного; знание же того, как их изменить к лучшему, характеризует человека гениального.

Признание своей немощности — великий урок, который мы извлекаем. Не лучше ли приобрести доверие к себе других людей искренностью признания, что я ничего не знаю, чем бормотать слова и вызывать жалость к себе потугами все объяснить? Свободно сознающийся в незнании того, что он не знает, побуждает меня верить тому, что он берется мне объяснить.

Необъятную сферу наук я себе представляю как широкое поле, одни части которого темны, а другие освещены. Наши труды имеют своей целью или расширить границы освещенных мест, или приумножить на поле источники света. Одно свойственно творческому гению, другое — проницательному уму, вносящему улучшения.

Глубокие мысли — это железные гвозди, вогнанные в ум так, что ничем не вырвать их.

Умный человек видит перед собой неизмеримую область возможного, глупец же считает возможным только то, что есть.

Даже согласившись, что люди гениальные обычно бывают странны, или, как говорится, нет великого ума без капельки безумия, мы не отречемся от них; мы будем презирать те века, которые не создали ни одного гения. Гении составляют гордость народов, к которым принадлежат; рано или поздно им воздвигают статуи, и в них видят благодетелей человеческого рода.

Люди перестают мыслить, когда перестают читать.

Если разум — дар неба и если то же самое можно сказать о вере, значит, небо ниспослало нам два дара, которые несовместимы и противоречат друг другу. Чтобы устранить эту трудность, надо признать, что вера есть химерический принцип, не существующий в природе.

Перелистайте историю всех народов земли: везде религия превращает невинность в преступление, а преступление объявляет невинным.

Нет такого уголка в мире, где различие в религиозных воззрениях не орошало бы землю кровью.

Везде, где признают Бога, существует культ, а где есть культ, там нарушен естественный порядок нравственного долга, и нравственность падает.

Религия мешает людям видеть, потому что она под страхом вечных наказаний запрещает им смотреть.

Люди жили бы довольно спокойно в этом мире, если бы были вполне уверены, что им нечего бояться в другом; мысль, что Бога нет, не испугала еще никого, но скольких ужасала мысль, что существует такой бог, какого мне изображают!

Если какое-нибудь явление превышает, по нашему мнению, силы человека, то мы тотчас же говорим: это дело Божие; наше тщеславие не может удовольствоваться меньшим. Не лучше ли было бы, если бы мы вкладывали в свои рассуждения несколько меньше гордости и несколько больше философии? Если природа представляет нам какую-нибудь загадку, какой-нибудь трудно распутываемый узел, то оставим его таким, каков он есть, и не будем стараться разрубить его рукой существа, которое становится для нас новым узлом, еще труднее распутываемым, чем первый.

Только честному человеку подобает быть атеистом.

Дать обет бедности — значит поклясться быть лентяем и вором. Дать обет целомудрия — значит обещать Богу постоянно нарушать самый мудрый и самый важный из его законов. Дать обет послушания — значит отречься от неотъемлемого права человека — от свободы. Если человек соблюдает свой обет — он преступник, если он нарушает его — он клятвопреступник. Жизнь в монастыре — это жизнь фанатика или лицемера.

Монастырь — это темница, куда ввергают тех, кого общество выбросило за борт.

Философы говорят много дурного о духовных лицах, духовные лица говорят много дурного о философах; но философы никогда не убивали духовных лиц, а духовенство убило немало философов.

Чудеса там, где в них верят, и чем больше верят, тем чаще они случаются.

Расплата в этом мире наступает всегда. Есть два генеральных прокурора: один — тот, кто стоит у ваших дверей и наказывает за проступки против общества, другой — сама природа. Ей известны все пороки, ускользающие от законов.

Напрасно трус бьет себя кулаком в грудь, чтобы набраться храбрости; ее нужно иметь прежде того и лишь укреплять в общении с теми, кто ею обладает.

Есть моральная тактичность, которая у гуманного человека сказывается во всех его поступках и которой не имеет злой человек.

Разве вам не известно, что настоящее блаженство заключается в том, что все люди нуждаются друг в друге, и что вы ожидаете помощи от себе подобных точно так же, как они ждут ее от вас?

Где бы ты ни очутился, люди всегда окажутся не глупее тебя.

Награждая хороших, мы тем самым наказываем дурных.

Мы считаем трусом того, кто допустил, чтобы в его присутствии оскорбительно отзывались о его друге.

Моя дружба слишком осмотрительна, если опасность моего друга не заставляет меня забывать о моей собственной опасности.

Когда мужчины неуважительно относятся к женщине, это почти всегда показывает, что она первая забылась в своем обращении с ними.

Женщины пьют льстивую ложь одним глотком, а горькую правду каплями.

Любовь часто отнимает разум у того, кто его имеет, и дает тем, у кого его нет.

Разве мы властны влюбляться или не влюбляться? И разве, влюбившись, мы властны поступать так, словно бы этого не случилось?

Ревность — это страсть убогого, скаредного животного, боящегося потери; это чувство, недостойное человека, плод наших гнилых нравов и права собственности, распространенного на чувствующее, мыслящее, хотящее, свободное существо.

Родители любят своих детей тревожной и снисходительной любовью, которая портит их. Есть другая любовь, внимательная и спокойная, которая делает их честными. И такова настоящая любовь отца.

Можно обнаруживать постоянство при малодушии и скудоумии; но твердость может обнаруживать только характер, отличающийся силой, возвышенностью, умом. Легкомыслие, податливость и слабость противоположны твердости.

Страсти без конца осуждают, им приписывают все человеческие несчастья и при этом забывают, что они являются также источником всех наших радостей.

Величайшее недоразумение — это вдаваться в мораль, когда дело касается исторических фактов.

Для того чтобы трогать, не нужно быть растроганным.

Тот, кто рассказывает тебе о чужих недостатках, рассказывает другим о твоих.

Если бояться смерти, ничего хорошего не сделаешь; если все равно умираешь из-за какого-нибудь камешка в мочевом пузыре, от припадка подагры или по другой столь же нелепой причине, то уж лучше умереть за какое-нибудь великое дело.

Люди, выдающиеся своими талантами, должны тратить свое время так, как этого требует уважение самих к себе и к потомству. Что подумало бы о нас потомство, если бы мы ничего не оставили ему.

Искусство заключается в том, чтобы найти необыкновенное в обыкновенном и обыкновенное в необыкновенном.

Хороший стиль кроется в сердце.

Понравилась статья? Поделить с друзьями:
  • Как переводится с английского на русский sasha
  • От чего произошли названия дней недели на английском
  • Хайку про любовь на английском с переводом
  • Movenpick перевод на русский с французского
  • Как переводится рок н ролл с английского на русский