История немецкой литературы времен третьего рейха 1933 1945

Укажите регион, чтобы мы точнее рассчитали условия доставки

Начните вводить название города, страны, индекс, а мы подскажем

Например: 
Москва,
Санкт-Петербург,
Новосибирск,
Екатеринбург,
Нижний Новгород,
Краснодар,
Челябинск,
Кемерово,
Тюмень,
Красноярск,
Казань,
Пермь,
Ростов-на-Дону,
Самара,
Омск

                    . А. Зачевский
55 55BS5Я
немецкой
литературы
времён
Третьего рейха
(1933-1945)


ЗАЧЕВСКИЙ E. А. История немецкой литературы времён Третьего рейха (1933-1945) ш Санкт-Петербург Крита -2014
ББК 83.3(4Нем):63.3(0)62 3-39 Редактор Михаил Луньковский Художник Дмитрий Дервенёв Зачевский Б. А. 3-39 История немецкой литературы времён Третьего рейха ( 1933-1945) : [Текст]: монография / Е. А. Зачевский. — СПб.: Издательство «Крига», 2014. — 896 с, 16 стр.: ил. [разд. паг.] ISBN 978-5-901805-50-3 Книга посвящена мало изученной теме в истории немецкой литерату- ры — литературе времён Третьего рейха. Рассмотрены истоки официальной нацистской литературы и сопутствующих ей литературных направлений, а также попытки оппозиционно настроенных писателей и представителей т.н. «внутренней эмиграции» выступить с зашифрованной критикой нацист- ского режима. В книге представлена периодизация литературного процесса Германии этой эпохи и даны творческие характеристики и биографические справки о ведущих авторах как официозной, так и оппозиционной направ- ленности. Книга адресована филологам, историкам и всем, кто интересуется немецкой литературой. The book is devoted to a rather obscure and only partly explored «territory» in history of German belles lettres — literature of the Third Reich period. The author investigates official Nazi literary works and their major trends, as well as attempts made by critically-minded writers and those belonging to «the inner immigration» to offer codified criticism of the Nazi regime. The critic suggests a well-grounded periodization of the literary process in the Germany of the first half of the 20th century. The book includes biographical surveys and detailed analysis of the work of individual authors, including those officially recognized in the Reich as well as those belonging to the dissident camp and offers a pioneer research of the oeuvre of some of the authors (W. Koeppen, P. Huchel and others) who had a grave influence on later trends in German literature after 1945. The book is a valuable source for linguists, historians, and anyone interested in German literature. ББК 83.3(4Нем):63.3(0)62 ISBN 978-5-901805-50-3 © Зачевский E. А., текст, 2014. © Оформление. Издательство «Крига», 2014.
Введение В открытом письме к Вальтеру фон Моло, одному из представителей так называемой «внутренней эмиграции», призывавшем Томаса Манна вернуться в послевоенную Германию, писатель, говоря о немецкой лите- ратуре времён нацизма, заметил: «Это, может быть, суеверие, но у меня такое чувство, что книги, которые вообще могли быть напечатаны в Гер- мании с 1933 по 1945 год, решительно ничего не стоят и лучше их не брать в руки. От них неотделим запах позора и крови, их следовало бы скопом пустить в макулатуру».1 Эти слова великого немца, во многом созвучные настроениям в обществе после Второй мировой войны, в значительной мере определили судьбу изучения литературы Третьего рейха едва ли не во всём мире. Однако, по мере изучения истории германского фашизма, пришло осознание необходимости обращения и к истории литературы этого поли- тического явления. На Западе, особенно в Германии и Австрии и отчасти в США, интерес к этой проблеме спорадически то возникает, то затухает. При наличии большого количества исследований, посвященных отдель- ным аспектам этой проблемы, не говоря уже о необозримом числе статей различной степени значимости, можно отметить лишь несколько работ, которые претендуют на статус достаточно фундаментального исследова- ния истоков и состояния немецкой литературы времён Третьего рейха.2 1 Манн Т. Письма / Под ред. С. К. Апта. М., 1975. С. 185. 2 Die deutsche Literatur im Dritten Reich. Themen. Tradition. Wirkungen / Hrsg. v. H. Denkler und K. Prümm. Stuttgart 1976; Ketelsen Uwe-K. Völkisch-nationale und nationalsozialistische Literatur in Deutschland 1890-1945. Stuttgart 1976; Ketel- sen Uwe-K. Literarur und Drittes Reich. Greifswald 1994; Schoeps K-H.J. Literatur im Dritten Reich (1933-1945). Berlin 2000; Nationalsozialism und Exil 1933-1945. Sozialgeschichte der deutschen Literatur vom 16. Jahrhundert bis zur Gegenwart. Bd. 19/ Hrsg. v. W. Haefs. München 2009. 3
Подобное положение объясняется отсутствием серьёзных исследо- ваний творчества отдельных представителей литературного процесса, что естественно, затрудняет понимание самой проблемы, ибо какими бы одиозными фигурами ни были эти авторы, их творчество было далеко неоднородным и, что самое главное, воспринималось современниками разной политической ориентации совершенно по-разному. Классическим примером такого неоднозначного отношения к творчеству писателей Третьего рейха является оценка современниками романа Эрнста Юнгера «На мраморных скалах» (»Auf den Marmorklippen«, 1939). Одни восприни- мали этот роман как выражение неприятия нацистского режима, другие видели в нём выражение фашистской эстетики силы. Исследователи постоянно сталкиваются с тем, что «литература Треть- его рейха не даёт адекватной картины действительности Третьего рейха».1 Подобные заявления связаны, скорее всего, с тем, что весь корпус лите- ратуры тех лет, независимо от степени художественной значимости его составляющих, ещё не подвергся основательному изучению, ибо адекватная составляющая действительности не всегда есть конкретное выражение времени, и порой проявляется как некое собрание бытовых, личностных деталей, которые лучше передают дух эпохи, нежели яркие реалии. Вероят- но, поэтому, начиная с конца XX века, стали появляться монографические работы, посвященные творчеству ведущих авторов Третьего рейха, среди которых особо следует отметить книги о творчестве Ганса Йоста, Йозефа Вайнхебера, Ганса Фридриха Блунка, Агнес Мигель, Ганса Гримма и ряда других писателей, игравших значительную роль в литературном процессе Третьего рейха.2 Такая тенденция свидетельствует о намерении исследова- телей глубже проникнуть в суть явления с привлечением всех материалов изучаемого автора, а не его отдельных значимых произведений. Сложности возникают и с идентификацией принадлежности того или иного автора к идеологии национал-социализма в связи с отсутствием как в самом Третьем рейхе, так и в специальных исследованиях определённой концепции национал-социалистской литературы, как, впрочем, и самого национал-социализма, не являющегося «точно обозначенной системой, а лишь конгломератом несоответствующих друг другу элементов».3 Если 1 Schoeps К-Н. J. Literatur im Dritten Reich (1933-1945). Berlin 2000. S. 12. 2 Düsterberg R. Hanns Johst: »Der Barde der SS«. Karrieren eines deutschen Dichters. Padeborn, München, Wien, Zürich, 2004; Berger A Josef Weinheber. 1892-1945. Leben und Werk — Leben im Werk. Salzburg, 1999; W. Scott Hoerle. Hans Friedrich Blunk. Poetand Nazi Collaborator, 1888-1961. Bern, Frankfurt / Main; Dichter für das »Dritte Reich«. Biografische Studien zum Verhältnis von Literatur und Ideologie. Bd. I / Hrsg. v. Rolf Düsterberg. Bielefeld, 2009; Dichter für das »Dritte Reich«. Bd. 2. Biografische Studien zum Verhältnis von Literatur und Ideologie / Hrsg. v. R. Düsterberg. Bielefeld, 2011; PiorreckA. Agnes Miegel. Ihr Leben und ihre Dichtung. München, 1990. 3 Vondung K. Der literarische Nationalsozialismus. Ideologische, politische und sozi- alhistorische Wirkungszusammenhänge // Die deutsche Literatur im Dritten Reich. 4
в первом случае подобное положение дел объяснялось в значительной мере несогласованностью, а проще говоря, соперничеством между отдельными идеологическими структурами Третьего рейха, то во втором случае при- чина кроется в недостаточном знакомстве с обширным литературным материалом времён Третьего рейха, как, впрочем, и с публикациями пред- шествующих лет, ибо они вписываются в структуру этого периода. Более того, многие сложности изучения этих и ряда других проблем литературы тех лет вызваны просто незнанием «всей жизненной практики участников литературного процесса в Германии»,1 что приводит к общим, лишённым конкретики выводам, а то и просто к заведомой фальсификации. В советской германистике 20-40-х годов проявлялся определённый интерес к немецкой литературе времён Веймарской республики, где, собственно, и формировался костяк официальной литературы Третьего рейха. Об этом можно судить по публикациям в журналах «Современный Запад», «Вестник иностранной литературы» и «Интернациональная лите- ратура» статей и произведений отдельных авторов, а также по отдельным публикациям М. Троцкой, Р. Куллэ, A.A. Гвоздева, Ф. Шиллера, Б. Сучкова, Т. Мотылёвой.2 Хотя в последующем в работах, посвященных творчеству немецких авторов, прямо или косвенно связанных с периодом фашизма в Германии, встречаются отдельные главы, преимущественно общего свойства, о литературной ситуации тех лет, каких-либо фундаменталь- ных исследований не предпринималось, и на то были свои причины. В советской германистике тех лет, как, впрочем, и в последующие годы, изначально сложность изучения литературы Третьего рейха была обу- словлена не только идеологическими причинами, когда основное внима- ние обращалось на судьбы литературы прокоммунистической или левой направленности, но и обыкновенным игнорированием или поверхностным реферированием творчества отдельных авторов консервативной ориен- тации, заложивших основы официальной литературы Третьего рейха.3 Практически из внимания исследователей выпал целый слой литературы Themen. Traditionen. Wirkungen / Hrsg. v. H. Denkler und К. Prümm. Stuttgart, 1976. S. 46. 1 Ketelsten U. V-K. Völkisch-nationale und nationalsozialistische Literatur in Deutschland 1890-1945. Stuttgart, 1976. S. 7. 2 M. Троцкая (M. А. Тройская. Литература современной Германии / / Поэтика. Сбор- ник статей. Л., 1929. С. 5-20; Куллэ Р. Драматургия современной Германии // Куллэ Р. Этюды о современной западно-европейской и американской литературе. М.-Л., 1930. С. 209-250; Гвоздев A.A. Театр послевоенной Германии. Л.-М., 1933; Шиллер Ф. Литературоведение в Германии. М., 1934; Сучков Б. Фашистский крестьянский роман // Интернациональная литература. М., 1942. № 8/9. С. 142; Мотпылёва Т. «Рабочая» тема в литературе германского фашизма / / Интернацио- нальная литература. М., 1936. № 2. С. 119-122. 3 История немецкой литературы 5. 1918-1945 / Под ред. И.М. Фрадкина и СВ. Турае- ва. М., 1976. Отдельные статьи. 5
по той лишь причине, что она рассматривалась как литература второ- го плана и не соответствовала идеологическим установкам советского времени, как, впрочем, не соответствует и нынешним представлениям о большой литературе. Подобное отношение к этой проблеме привело к тому, что литература времён Веймарской республики, где собственно и формировалась литература консервативной направленности, ставшая впоследствии официально признанной литературой Третьего рейха, была представлена неполно, однобоко, без учёта реальной литературной ситуации в стране. Даже в контексте того материала, который был опре- деляющим для советских исследователей, консервативно настроенные авторы были практически выведены за рамки истории, хотя они явля- лись серьёзными противниками революционно-пролетарской литературы и вообще литературы левой ориентации, находясь с нею в состоянии резкой и постоянной конфронтации. Как следствие отсутствия интереса к одному из главных участников литературного процесса времён Веймарской республики — возникновение в библиотеках страны громадных лакун изданий того периода, не говоря уже об изданиях времён Третьего рейха, которыми наши библиотеки не намного обогатились после 1945 г. Интерес к изучению немецкой литературы времён Третьего рейха, возникший в СССР после 1945 года, носил не столько литературоведческий, сколько идеологический характер, что также было вызвано политическими реалиями тех лет. Отсутствие внятного исследования литературной ситуа- ции в предвоенной Германии с преимущественным интересом к противни- кам нацистов привело к тому, что появление того или иного автора в соста- ве нацистского литературного Парнаса лишено было причинной обусловлен- ности, да и сама литературная ситуация в Третьем рейхе, если не считать печально известных акций по сжиганию книг неугодных авторов в мае 1933 года, ареста прокоммунистически настроенных писателей и массовой эмиграции деятелей литературы и искусства, практически не исследова- на. Немногочисленные статьи и отдельные публикации И.М. Фрадкина,1 а также ряд творческих портретов Г. Вайзенборна, Г. Бенна, Э. Юнгера, Э. Ланггэссер, С. Андреса и авторов христианской направленности2 мож- 1 Фрадкин И.М. Реставрация орла и свастики. М., 1971; Фрадкин И.М. Голоса дру- гой Германии // Литература антифашистского Сопротивления в странах Евро- пы. 1939-1945/Под ред. Ф.С. Наркирьера. М., 1972. С. 497-542; Фрадкин И.М. Фашистский переворот и судьбы немецкой литературы. Официальная литература Третьей империи // История немецкой литературы. 1918-1945. Т. 5.//Под ред. И.М. Фрадкина и СВ. Тураева. М., 1976. С. 323-347. 2 Юрьева Л. М. Гюнтер Вейзенборн; Павлова Н. С. Готфрид Бенн; Архипов Ю. И Эрнст Юнгер; Архипов Ю. И. Стефан Андрее; Рудницкий М.А.. Элизабет Ланггэссер; Аверинцев С. С. Литература христанского направления / / История литературы ФРГ / Под ред. И.М. Фрадкина. М., 1980. С. 62-162. 6
но назвать лишь введением в суть проблемы. Как бы мы ни относились к литературе тех лет, необходимо знать её бытование в те годы, ибо тогда непонятно столь долгое и достаточно успешное существование её одиоз- ных авторов в ФРГ. Более того, в ином ракурсе предстают литературные процессы в кайзеровской Германии и в годы Веймарской республики. В известной мере изучение литературы Третьего рейха осложняется тем, что корпус литературы этого периода формировался за счёт собствен- но немецких, австрийских авторов, а также авторов немецкой диаспоры в Польше, Румынии, Венгрии и Чехословакии, что, независимо от полити- ческих причин (насильственная аннексия Германией Австрии, Судетской области в Чехословакии), соответствовало традиционному рассмотрению немецкой литературы по областническому принципу, сложившемуся ещё в конце XVIII века. В этой связи неизбежны экскурсы в австрийскую, чешскую, румынскую, венгерскую и польскую литературы первой поло- вины XX века тем более, что творчество ряда авторов из этих регионов (Й. Вайнхебера, Б. фон Брема, Ф. Тумлера, Р. Хольбаума, М. Йелузиха) воспринималось в те годы как составная часть литературы Третьего рейха. После распада Советского Союза, когда, казалось бы, исчезли все препоны для изучения литературы Третьего рейха, российские германисты попросту устранились от этой проблемы, уступив место историкам, для которых немецкая литература вообще, а литература Третьего рейха в част- ности, служит лишь в качестве некоторого украшения сомнительно свой- ства для полноты раскрытия предмета их интереса. Блестящим примером такого потребительского и совершенно непрофессионального обращения к литературе Третьего рейха, как, впрочем, и к другим аспектам немецкой литературы, служат книги петербургского историка О. Ю. Пленкова.1 Более того, некоторые российские историки консервативной мысли, напри- мер, И.З. Бестужев, пришли к выводу, что именно во времена нацизма немецкая литература достигла невероятного подъёма, видя в этом заслугу «национального правления»,2 т.е. национал-социализма. Этой же мыслью, не без поддержки ряда немецких землячеств (особым вниманием у них пользуется Калиниград), проникнуты и попытки ряда молодых литерату- роведов и переводчиков представить, например, творчество Агнес Мигель, одной из фанатичных последовательниц идеологии национал-социализма, как «блистательную поэтессу», «чьё имя — в ряду звёзд европейской поэ- зии».3 Стоит ли удивляться тому, что подобные мысли уже перекочевали на страницы студенческих работ и выдаются за последнее слово науки. 1 Пленков О.Ю. Третий рейх. Арийская культура. СПб., 2005. То же самое, но под другим названием: Пленков О. Ю. Тайны Третьего рейха. Культура на службе вер- махта. М., 2011. Пленков О.Ю. Триумф мифа над разумом. СПб., 2011. 2 Бестужев И. 3. Культура Германии 1933^-5 годов. Опыт национального правления. Предпосылки и последствия // Золотой Лев. № 205-206. 2009. www.zlev.ru 3 Симкин С. Агнес Мигель // Мигель А. Возвращение. Калининград, 1996. С. 5. 7
Подобного рода «исследования» являются лучшим подтверждением необходимости основательного и всеобъемлющего изучения истории лите- ратуры Третьего рейха. Данная работа не является собственно историей литературы Третьего рейха, а лишь собранием очерков, охватывающим достаточно большой пласт собственно нацистской и официально признанной нацистами так называемой фёлькиш-национальной литературы. Значительное внимание уделяется литературе так называемой «внутренней эмиграции» и особенно творчеству молодых писателей афашистской направленности, остававше- еся долгое время на периферии интересов исследователей. Тем не менее, представленные материалы не претендует на всеобъемлющий охват всех событий литературного и политического плана, касающихся становления и развития литературы времён Веймарской республики и Третьего рейха, ибо это только попытка определения контуров будущего исследования, поэтому некоторые имена, некоторые события остались за рамками моего исследования, что не означает отсутствия интереса к ним. Сейчас важ- но дать на примере наиболее одиозных и примечательных для Третьего рейха авторов общее представление о состоянии дел в литературе, о том была ли она в действительности и в каком виде проявлялась её сущность. Мы пока обладаем лишь неким пропагандистки окрашенным муляжом, разрозненными набросками свершившегося, а не реальным материалом, на котором трудно, если вообще возможно, построить какую-то стройную концепцию истории литературы Третьего рейха. Желание дать более развёрнутую картину литературного процесса в Третьем рейхе, привело к тому, что в данной работе пришлось отказаться от разделения материала по тематическому (военный роман, крестьянский роман, исторический роман и т.д.) и отчасти жанровому (роман, драма, поэзия) принципам, ибо, как показывает анализ литературы данного периода, подобное разделение обедняет картину творческих проявлений того времени. История литературы Третьего рейха не заканчивается 1945 годом. Писатели «внутренней эмиграции», как и нацистские писатели, прошедшие без особых трудов процесс денацификации, длительное время занимали литературное пространство ФРГ, отчасти ГДР и Австрии, и лишь к концу 60-х гг. XX века их значимость в литературном процессе сошла на нет. Большая часть из них, не затронутая ни политическими, ни литератур- ными веяниями послевоенного времени, продолжала не только писать в том же духе, как и во времена Веймарской республики и Третьего рейха, но и переиздавать почти без изменений свои прежние наиболее популярные произведения. У них были свои издательства, своя пресса, наконец, свои читатели, что обеспечивало им большие тиражи и безбедное существова- ние. Более того, на них обрушился поток премий. Правда, инициаторами большинства этих премий были различные так называемые «землячества изгнанных», т.е. жителей, вынужденных покинуть земли, отошедшие после 8
1945 года к их прежним хозяевам (Польша, Чехословакия). Свою лепту в этот поток премий внесли и власти ФРГ в период правления первого канцлера послевоенной Германии Конрада Аденауэра, что отвечало его политическим надобностям и целям. Именно подобное длительное существование значительного пласта литературы времён Веймарской республики и Третьего рейха позволяет некоторым литературоведам считать не 1945, а 1967 год цезурой1 нача- ла новой западногерманской литературы, несмотря на то, что к этому времени она уже стала свершившимся явлением, в корне отличавшимся типологически, эстетически и политически от своих предшественников. Несомненно, что последовавшее после 1945 года бытование лите- ратуры Третьего рейха в немецкоязычном регионе заслуживает отдель- ного тщательного исследования, хотя по ходу работы над данной книгой я неоднократно прослеживал судьбы отдельных авторов времён нацизма в послевоенные годы. Тем не менее, изучение этой проблемы во всём её многообразии не входило в мои планы. Это уже задача будущих поколений германистов. Основное правило, которым я руководствовался во время работы над этой книгой, в своё время очень точно определил известный российский медиевист А. Гуревич: «Мы задаём людям иных эпох, обществ и цивилизаций наши вопросы, но ожидаем получить их ответы, ибо лишь в подобном случае возможен диалог».2 Только таким образом мы можем понять сущность происходившего в годы Третьего рейха, ибо, как сказал другой историк, Д. Лоуэнталь, «прошлое — это чужая страна».3 В заключении мне хотелось бы выразить огромную благодарность учреждениям и отдельным лицам в России и за её пределами за неоценимую помощь в отыскании материалов, касающихся истории немецкой лите- ратуры времён Третьего рейха, и особенно обнаружения текстов авторов тех лет и секундарной литературы. Я благодарен библиотеке Российской академии наук (Санкт-Петербург), Российской национальной библиотеке (Санкт-Петербург), Австрийской библиотеке Санкт-Петербургского универ- ситета, моим друзьям и коллегам, в особенности Александру Викторовичу Хохлову за огромную поддержку всем моим начинаниям, стараниями кото- рого эта книга увидела свет, моему давнему другу доктору Карлу Бауэру, чью поддержку словом и делом я всегда ощущал, а также моему главному поставщику текстов немецких авторов тех лет Людмиле Фукс-Шаманской, без помощи которой немыслима была бы работа над этой книгой. 1 Цезура (лат. caesura) — веха, засечка, грань; здесь — граница исторического периода. 2 Гуревич А. Избранные труды. Т. 2. Средневековый мир. М.—СПб., 1999. С. 19 3 ЛоэнталъД. Прошлое — чужая страна. СПб., 2004.
Периодизация истории литературы Третьего рейха Предваряя разговор о литературе Третьего рейха, необходимо обратить внимание на сложности обозначения границ существова- ния её как явления культуры. Одним из самых спорных вопросов периодизации истории немецкой литературы XX века является легальность цезур 1933 и 1945 годов в качестве определяющих состояние литературного процесса в Германии времён Третьего рейха. Дискуссии по этому поводу время от времени возникают, но до сих пор исследователи не могут придти к единому мнению по этому вопросу. Камнем преткновения является политическая составляющая этих цезур, которая вызывает у некоторых исследо- вателей сомнения в правомочности их применительно к литературе. Ещё в 1952 году Хайнц Шверте в своей статье «Путь в двадцатое столетие» высказал мнение, что захват в 1933 году власти Гитлером в литературно-историческом смысле «ни в коей мере нельзя назвать настоящей цезурой», однако цезуру 1945 года всё же признавал в качестве фиксирующей «не только конец немецкой литературы времён Гитлера, но и литературной эпохи вообще».1 В 60-х годах германисты «новой волны», такие как Ганс Дитер Шэфер, Карл Прюмм, Фриц Раддац, Хорст Денклер, исповедовавшие принци- пы «негативного абсолюта», «разрушения легенд», «срывания всех и всяческих масок», пошли ещё дальше, поставив под сомнение и цезуру 1945 года. Цит. по: Kreuzer H. Zur Periodisierung der »modernen« deutschen Literatur // Basis. Bd. 2. Frankfurt / Main 1971. S. 26. 10
Работам этих авторов свойственен сенсационно-разоблачитель- ный характер, хотя большинству их публикаций нельзя отказать в основательности, обилии фактического материала, за которым стоит огромная исследовательская, если не сказать расследователь- ская, деятельность. Как справедливо и не без сарказма заметила Элизабет Эндрес, специалист по литературе 50-60-х годов, «если в пятидесятых годах была тенденция каждого обелять, то в конце семидесятых наметилась установка всех понемножку обвинять в чём-либо».1 Тенденция эта сохраняется и по сей день, и её вспле- ски сродни эпидемии литературоведческого гриппа, ибо какие-либо разумные объяснения этому поветрию трудно найти. Подобный разоблачительно-обвинительный настрой герма- нистов «новой волны» нашёл своё выражение в провозглашении оригинальной концепции периодизации немецкой литературы XX века, суть которой наиболее полно выразил Г. Д. Шэфер в сво- ей книге «Расколотое сознание. Немецкая культура и жизненная действительность 1933-1945 годов» (1981).2 Истоки литературы ФРГ, по Шэферу, лежат не в 1945-1949 годах, а много раньше — в конце 20-х годов, и поэтому цезуры 1933 и 1945 годов теряют своё значение основополагающих для данного периода. При этом речь идёт не о естественной преемственности культурного насле- дия одной литературной эпохи или ряда литературных периодов новыми формациями развивающегося литературного процесса, а о сознательном игнорировании специфики «литературно-художе- ственного «наполнения» заимствованного материала,3 игнорирова- ние исторических условий, вызвавших к жизни то или иное новое художественное явление соответствующего литературного периода. Сугубо научная проблема в трактовке Шэфера приобрела рез- ко политическое звучание, ибо за этим кроется попытка ревизии не столько истории литературы, сколько вообще истории Германии и Европы. Только этим можно объяснить рассуждения Шэфера о незначительности фашизма в мировом историческом процессе: 1 Endres E. Die Literatur der Adenauerzeit. München 1980. S. 114-115. 2 Schäfer H. D. Das gespaltene Bewußtsein. Deutsche Kultur und Lebenswirklichkeit 1933-1945. München, Wien, 1982; Зачевский E. А. Переписывают историю // Зачевский E. А. Зеркала времени. Очерки немецкоязычной литературы второй половины XX века. СПб., 2005. С. 13-18. 3 Суровцев Ю. Литературный процесс и его периодизация // Вопросы литературы. M., 1983. № 10. С. 124. 11
«Многое говорит о том, что национал-социализм усилил традицио- налистские тенденции в немецкой литературе, прервал дальнейшее развитие демократически ангажированных традиций и замедлил подъём классики модерна, однако радикального изменения эпохи он не вызвал, поскольку сам является продуктом кризиса».1 Здесь Шэфер имеет в виду экономический кризис конца 20-х гг., охва- тивший капиталистический мир и вызвавший в значительной мере к жизни фашизм как политические движение. Поэтому Шэфер обвиняет своих предшественников по цеху в незнании элементар- ных законов экономического и политического развития общества и пеняет им за мелочность, брюзжание и излишнюю чувствитель- ность к экстремистским проявлениям нацистского режима, которые не так суровы и были, если в это время существовала значительная (sic!) литература, представители которой благополучно пережили «мнимые» лишения периода гитлеровской диктатуры и достаточно прославились впоследствии. Отсюда делается «смелый» вывод о том, что «морализаторская фиксация на национал-социализме привела к чрезмерной акцен- тированное™ цезуры 1933-1945 гг. и тем самым препятствовала литературно-историческому дифференцированному отображению различных течений, а также определению взаимосвязи с этими датами».2 Следовательно, к проблеме «фашизм и немецкая лите- ратура» надо подходить шире, для чего предлагается устранить из имеющейся периодизации немецкой литературы (даже в каче- стве внутренних) цезуры 1933 и 1945 годов как неверных с научной точки зрения, взяв за основу две глобальные цезуры: 1929 год — начало мирового кризиса, когда в обстановке страха перед экономическим и политическим хаосом, чреватым фашистской (а для других — коммунистической) опасностью, в художественной жизни Германии наметилась чёткая тенденция к уходу от реальной действительности, тяга к классическому насле- дию прошлого, повышенный интерес к форме, стилю, языку, т.е. начали формироваться контуры «неоклассицизма»; 1966 год — начало НТР в США, охвативший затем осталь- ные развитые капиталистические страны; зарождение поп-арта в искусстве, знаменовавшего собой отказ от канонов и условностей «неоклассицизма», «смерть литературы» старой чеканки, вызванных оптимистическими тенденциями в мировой экономике. 1 Schäfer KD. Op. cit. S. 62. 2 Ibid. S. 56. 12
Итак, согласно Шэферу, разгром фашистской Германии не внёс заметных изменений в развитие немецкой литературы, ибо весь мир образов, идей и выразительных средств молодой западногерманской литературы, т.е. «литературы развалин», её антифашистские и антимилитаристские устремления, даже отчасти её ангажированность, как и вообще вавилонское столпотворение стилей, школ и школок в западногерманской литературе первых послевоенных лет,— всё это явилось продолжением, прямым след- ствием анархии культурной и экономической жизни Веймарской республики, всё сложилось и сформировалось задолго до 1933 года, и, несмотря на некоторые трудности и потери, возмужало и окре- пло в профессиональном смысле в годы нацизма и продолжало успешно существовать и после 1945 года в неизменном виде вплоть до леворадикального бунта молодёжи 1968 года. Какой бы необыч- ной и смелой ни казалась новая система периодизации немецкой литературы XX века, предложенная Г.Д. Шэфером, она уязвима по всем позициям. Прежде всего, неоправданно расширительное толкование расстановки исторических цезур говорит как раз об экономиче- ской безграмотности самого Шэфера, а не его предшественников. За период с 1929 по 1966 годов капиталистическое общество пере- жило (и продолжает переживать по сей день) серию экономических кризисов. Однако смена литературных направлений и стилей в каждом регионе происходила по-своему, как, впрочем, и смена экономических кризисов.1 Исходя из посылки К. Маркса (германисты «новой волны» хоро- шо знакомы с произведениями классика научного коммунизма) о том, что «с изменением экономической основы более или менее быстро происходит переворот во всей громадной надстройке»,2 Шэфер забывает, что хотя система капитализма в глобальном мас- штабе осталась прежней (средства производства являются частной собственностью), степень интенсивности функционирования этой системы в разное время проявляется по-разному. Фашистская дик- татура в Германии была крайним проявлением наиболее реакцион- ных империалистических форм господства буржуазии с элементами 1 Федеративная Республика Германия / Под ред. В. Шенаева. M., 1983. С. 148; Grosser А. Geschichte Deutschlands seit 1945: Eine Bilanz. München 1977. S. 253; RaffD. Vom alten Reich zur Zweiten Republik. München 1987. S. 426. 2 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. T. 13. M. 1957. С. 7. 13
огосударствления, и в силу этого цезуры 1933 и 1945 годов образуют чётко фиксирующийся исторический отрезок, который по степени интенсивности заключённых в нём событий логично обосабливается в замкнутый исторический период. Тот же К. Маркс писал: «С чего начинается история, с того же должен начинаться и ход мыслей, и его дальнейшее движение будет представлять собой не что иное, как отражение исторического процесса».1 Как с приходом в 1933 году к власти фашистов в стране возникла и развивалась совершенно новая духовная ситуация, повлёкшая за собой «измене- ние в самом типе художественного сознания»,2 так и после разгрома фашизма духовная ситуация и соответственно тип художественного сознания в послевоенной Германии претерпели существенные изме- нения. Тот факт, что послевоенная духовная ситуация проявлялась в отдельных элементах культуры 20-х годов, не даёт нам права снимать цезуру 1945 года, ибо элементы эти по своей наполнен- ности, содержанию резко отличались от своих первоисточников (а у представителей литературной молодёжи вообще отсутствовали) и в своём новом качестве не были повтором. А именно повтор, как механическое воспроизведение уже бывшего, говорит, по мнению Шэфера, о «чрезвычайной гетерогенности» литературы 30-40-х гг., о внешнем сходстве произведений Г. М. Энценсбергера, Г. Грасса, М. Вальзера, В. Хайссенбюттеля, Г. Мона, О. Гомрингера, не говоря уже о В. Борхерте, В. Кёппене, А. Андерше, Г. Айхе, с произведе- ниями авторов времён Веймарской республики.3 Естественно, что цезура 1933 года является порождением истории, а не литературы. Однако любое масштабное историческое событие (а приход к власти в 1933 году Гитлера было таковым) оказывает прямо или косвенно неминуемое воздействие на судьбы литературы. Учитывая политические методы диктатуры нацизма, воздействие это было довольно резким и всеохватным. В данном случае, как нигде в истории мировой литературы, подтвердились марксовы слова о прямой взаимосвязи истории и образа мыслей. Не случайно Ганс Майер, крупнейший знаток немецкой литературы, подчёркивает, что «литература периода Веймарской республики оставалась неразрывно связанной с немецкой действительностью 1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч. Т. 13. M. 1957. С. 497. 2 Белая Г. Проблема активности стиля / / Смена литературных стилей / Под ред. В. Кожинова M., 1974. С. 123. 3 Schäfer H. D. Op. cit. S. 58 14
1918-1933 годов. Эту литературу невозможно было продолжать. Это было бы также анахронично, как и возрождение экспресси- онистской утопии о рождении «нового человека».1 Майеру вторит Вольфганг Кёппен, заявивший в 1974 году, что «после Третьего рейха была невозможна дальнейшая передача из рук в руки, от мастера к мастеру, техники письма, опробованного, материалов, тем, стилей,— ничего этого не было».2 Но что считать относящимся к периоду Веймарской республи- ки, а что — к послевоенному периоду? Вот любопытное свидетель- ство Альфреда Дёблина, которое убедительно доказывает шаткость доводов Шэфера. Свидетельство это тем более примечательно, что оно относится к 1946 году и навеяно не столько воспоминаниями о прошлом, сколько литературной ситуацией первых послевоенных лет: «Если сделать некий срез немецкой литературы 19 и 20 веков, то можно обнаружить одновременно присутствие литератур или отдельных литературных произведений различных времён. Где- то около 1933 года можно было найти соседствующими рядом литературу 1800-1850 годов, литературу 1900 года и, может быть, литературу 1930 года. Вероятность наличия последней была меньше всего».3 И хотя Дёблин объясняет этот парадокс несовершенством образного мышления человека,4 подобный расклад литературных предпочтений, как показывают исследования, вызван партийной ориентацией авторов тех лет.5 Ещё меньшей была вероятность наличия литературы периода Веймарской республики после 1933 года. Вот свидетельство Хор- стаЛанге, одного из наиболее ярких представителей афашистской литературы, относящееся к середине 1939 года. В письме к Эрнсту Кройдеру, соратнику по духу, он сетует на то, что большинство 1 Mayer Н. Die umerzogene Literatur. Deutsche Schriftsteller und Bücher 1945-1967. Berlin 1988. S. 27 2 Koeppen W. Im Kampf für ein bürgerliches Vorurteil // Koeppen W. Gesammelte Werke. Bd. 6. Essays und Rezensionen / Hrsg. v. M. Reich-Ranicki. Frankfurt / Main 1986. S. 402. 3 DöblinA. Die deutsche Utopie von 1933 und die Literatur // Das Goldene Tor. Baden-Baden, 1946. Nr. 1. S. 142-143. 4 Ibid. 5 Sontheimer K. Antidemokratisches Denken in der Weimarer Republik. München 1983. См. также: Зачевский E. А. Истоки литературы Третьего рейха // Литература и язык в меняющемся мире. СПб., 2010. С. 18-48. СПб., 2010. С. 18-48. 15
книг в фашистской Германии «представляет собой реминисценции из времён до 1890 года. Всё, что касается последующих лет, было отринуто и изгнано».1 Годы фашистской диктатуры практически выхолостили социально-критические, морализаторские аспекты литературы Веймарской республики, чем она и славилась, и позво- лили развиваться её наиболее частным проявлениям, находившимся на периферии литературного процесса. Псевдонародная, «местниче- ская» идеология, метафизика и иррационализм были генеральными направлениями литературы Третьего рейха. Как выразился один их участников дискуссии, говоря об известной акции нацистов по сожжению книг, «конфликт между демократически-индиви- дуальными и народнически-национальными воззрениями был переведён из духовной плоскости в политическую и с помощью коричневых бригад получил соответствующее разрешение».2 В этой связи странным выглядит намерение Шэфера доказать, что «катастрофа» с Германией приключилась не в 1933 и 1945 годах, а в 1929 году, и оправилась она от её последствий лишь к концу 60-х годов. Однако большинство современников и исследователей наших дней говорят о том, что все они, как правило, восприни- мали 1945 год как цезуру, неоспоримую по своей значимости для будущего Германии и не имевшую себе равных в её истории. Консервативный историк Фридрих Майнеке в своей неоднократно переиздававшейся книге «Немецкая катастрофа» (1946), что также является лишним доказательством признания концепции её автора, пишет, что «катастрофа, переживаемая нами сегодня, превосходит в нашем восприятии все прежние испытания подобного рода»,3 а «исторические примеры успеха или неуспеха нам мало чем помо- гут, ибо задача всякий раз становится новой и неповторимой».4 Ему вторит либеральный католический публицист Ойген Когон: «Мы находимся не на эпохальной вершине, не на полпути к ней или после неё, а в начале нового великого отрезка истории».5 Карл 1 Цит. по: Schäfer H. D. Bücherverbrennung, staatsfreie Sphäre und Scheinkultur// »Das war ein Vorspiel nur...« Berliner Colloquium zur Literaturpolitik im »Dritten Reich« / Hrsg. v. H. Denkler und E. Lämmert. Berlin 1985. S. 118. 2 Dahm V. Zu George L. Mosses: »Die Bildungsbürger verbrennen ihre eigene Bücher« // »Das war ein Vorspiel nur...« S. 53. 3 Meinecke F. Die deutsche Katastrophe. Wiesbaden 1947. S. 5. 4 Ibid. S. 177 5 KogonE. Über die Situation // Frankfurter Hefte. 1947. H.l. S. 19. 16
Яйке, выражая мнение радикального крыла «внутренней эмигра- ции», подчёркивал, что «мы не должны переделывать на новый лад старые понятия, а действительно и непременно начать всё сначала, по-новому, как это делали первые поселенцы, обживавшие Новый свет».1 И, как бы объясняя причины необходимости подобных пре- образований, Эрнст Вихерт в своей знаменитой «Речи к немецкой молодёжи 1945 года» призывал «приступить к новому началу, но не для нас, стариков, а для вас и ваших детей, ибо вы, вероятно, при- знаёте, что наше начало было неверным».2 Эти же настроения определяли и литературную ситуацию в Западной Германии. Генрих Бёлль вспоминает, что майские собы- тия 1945 года вызвали у него «необыкновенное ощущение свободы» и «послужили невероятным толчком к тому, чтобы взяться за перо».3 Даже Готфрид Бенн и Эрнст Кройдер, писатели, сознательно игно- рировавшие реальную действительность, отмечали существенные изменения в духовной ситуации после 1945 года Бенн резко возра- жал против навязывания «старого хлама до 1932 года», ибо многие авторы «значительно продвинулись вперёд и обрели новые знания в ходе диалектического процесса развития».4 Кройдер тоже под- чёркивал, что «сейчас пишут иначе, чем раньше».5 Строго говоря, рубежность 1945 года ставили под сомнение и до Шэфера. Ещё в 1957 году Гюнтер Блёккер писал, что 1945 год не является цезурой для литературы: «В действительности с помо- щью этой даты был развязан шнурок и восстановлен естественный кровоток литературной жизни».6 В поддержку Блёккера высказа- лись также Карл Танк и Вольфганг Якобе: «Мы не можем опреде- лённо говорить о немецкой литературе до и после 1945 года, как будто с этой датой началась новая эпоха в литературной жизни 1 Jeicke К. Wer heißt uns hoffen? // Deutsche Rundschau. Berlin 1946. H.6. S. 235. 2 Wiechert E. Rede an die deutsche Jugend 1945. München 1945. S. 36. 3 »Ich habe nichts über den Krieg aufgeschrieben«: Ein Gespräch mit Heinrich Böll und Hermann Lenz // Literaturmagazin 7. Nachkriegsliteratur / Hrsg. v. N. Born und J. Manthey. Reinbek bei Hamburg 1978. S. 32-33. 4 Benn G. Lyrik und Prosa, Briefe und Dokumente / Hrsg. v. M. Niedermayer, M. Schlü- ter. Wiesbaden 1962. S. 173. 5 Kreuder E. »Man schreibt nicht mehr wie früher«. Briefe an Horst Lange // Litera- turmagazin 7. Nachkriegsliteratur / Hrsg. v. N. Born und J. Manthey. Reinbeck bei Hamburg. 1978. S. 214. 6 Blöcker G. Die neuen Wirklichkeiten. Berlin 1961. S. 354. 17
Германии. Чем дальше мы уходим от этой рубежной точки, тем чётче год от года мы чувствуем, что в действительности непре- рывность развития была не прервана, не нарушена, а лишь, как однажды выразился Гюнтер Блёккер, «перевязана шнурком».1 При этом Танк и Якобе, как, впрочем, и Блёккер, отстаивали в основном первородство писателей т.н. «внутренней эмиграции», полагая, что произведения Г. Гайзера, Г. Казака, Э. Ланггэссер, Р. Хагелынтан- ге, Г. Хартлауба, написанные в основном действительно в годы фашизма, и были новой немецкой литературой, что, конечно, далеко не так.2 Литература «внутренней эмиграции» развивалась по своим законам, во многом независимым от общего ходя эволюции запад- ногерманского общества, отчего и прекратила своё существование к концу 60-х гг., не оставив ни наследников, ни даже эпигонов. И здесь можно говорить о ликвидации цезуры 1945 года, ибо писатели этого круга её просто не заметили и продолжали писать в таком же духе, как и в годы нацизма. Тем не менее, последующие работы Хельмута Кройцера, Фри- дхельма Крёлля, Манфреда Дурцака и в особенности Фолькера Ведекинга доказали на примере творчества ведущих авторов послевоенной литературы ФРГ, и, в частности, авторов «группы 47», правомочность цезуры 1945 г. при периодизации истории литературы ФРГ как рубежной для последующего развития лите- ратурного процесса.3 Значимость цезуры 1945 года несравнима с цезурой 1968 года, выдвигаемой Шэфером и его сторонниками в качестве рубежной для начала собственно литературы ФРГ, не отягощенной наследием прошлого. Как заявил Франк Троммлер, до сих пор она «не была самостоятельным явлением в структуре общества», а прилежно навёрстывала упущенное в годы фашизма, продолжая естествен- ным образом, несмотря ни на что, разрабатывать темы и образы 1 Tank К. L., Jacobs W. Zwischen den Trümmern // Geschichte der deutschen Literatur aus Methoden — Westdeutsche Literatur von 1945-1971. Bd. 1. / Hrsg. v. H.L. Arnold. Frankfurt / Main 1972. S. 40. 2 Ibid. S. 41-42. 3 Людвиг Фишер, рассматривая социально-политическую и литературную ситуацию первых послевоенных лет в Западной Германии, подчёркивает, что «конец войны представляет собой, без сомнения, социальный и формирующий сознание истори- ческий отрезок», «не требующий какого-либо подробного обоснования» (Fischer L. Die Zeit von 1945 bis 1967 als Phase der Literatur- und Gesellschaftsentwicklung // Literatur in der Bundesrepublik Deutschland bis 1967/ Hrsg. v. L. Fischer. München 1986. S. 33). 18
времён Веймарской республики, хотя и по-иному.1 Отто Бест, выступая в США в 1971 году на 5-м Амхертском коллоквиуме по проблемам западногерманской литературы 60-х годов и нахо- дясь, вероятно, под впечатлением студенческих волнений 1968 года, заявил, что если и была литература «дня ноль», то искать её нужно не в середине 40-х годов, а в конце 60-х годов, т.е. во времена «культурной революции» 1968 года, которая декларировала «смерть литературы» прежних лет, обвинив её в неискренности и неспо- собности содействовать социально-политическим изменениям в стране: «...поэтика регистрации и разрушения, характерная для литературы шестидесятых годов, означает разрыв с установками реальной действительности, на создание которой ушло, по крайней мере, полстолетия. Бунт и эксперимент — всё это в конечном итоге приводит к требованию изменений, новых определений того, что такое литература и что она может сделать, говоря тем самым, что она хочет передавать не только слова, но и знания».2 В известном смысле периодизация истории немецкой литерату- ры XX века, предложенная Шэфером, является своеобразным про- должением «культурной революции» 1968 года со всеми свойствен- ными ей левацкими амбициями и завихрениями. Как и следовало ожидать, эта леворадикальная акция завершилась неудачей, более того — скандалом, лишний раз подтвердившим научную несостоя- тельность её инициаторов и их истинные намерения. Завершающий удар по детищу Шэфера последовал с совершенно неожиданной стороны. В 1982 году в левацком издательстве «Аргумент» вышел сборник статей «Послевоенная литература в Западной Германии 1945-49 годов», авторы которого, уличив Шэфера в некорректно- сти проведения исследования, охарактеризовали его концепцию как «эстетический волюнтаризм».3 Вскоре издательство «Ханзер», специализирующееся на публикациях авангардистского и левац- кого толка и издавшее также книгу Шэфера, выпускает в серии 1 Trommler F. Der zögernde Nachwuchs // Tendenzen der deutschen Literatur seit 1945 / Hrsg. v. Th. Koebner. Stuttgart 1971. S. 2. 2 Best O. Rückzug auf die Sprache oder Der Verlust des Fiktionalen / / Revolte und Experiment. Die Literatur der sechziger Jahre in Ost und West / Hrsg. v. W. Paulsen, Heidelberg 1972. S. 13-14. 3 Lange W. Die Schaubühne als politische Umerziehungsanstalt betrachtet. Theater in der Westzonen // Nachkriegsliteratur in Westdeutschland 1945-49. Schreibweisen, Gattungen, Institutionen / Hrsg. v. J. Hermand. Berlin 1982. S. 11. 19
«Социальная история немецкой литературы с XVI века до наших дней» коллективный труд «Литература Федеративной Республики Германии до 1967 года» (1986), где цезура 1945 года рассматрива- ется как исходная для литературы ФРГ и ГДР, а концепция Шэфера отвергается как неправильная.1 Однако этим дело не закончилось. В последующие годы статус цезур 1933 и 1945 годов подвергся значительным изменениям. Наряду с концепцией Шэфера, предполагающей протяжённость литературной эпохи от 1930 до 1960 годов, возникла новая концеп- ция продолжительности литературной эпохи от 1920 до 1950 годов, а несколько позже — от 1925 до 1955 годов. Вся эта чересполо- сица дат вызвана тем, что всякий раз основа новой концепции определялась приоритетом того или иного литературного явления: противопоставлением модерна и антимодерна, феномена отдель- ных стилевых и языковых проявлений в литературе, вовлечением в контекст рассуждений проблем эмиграции и т.д. В настоящий момент какой-то ясности в решении этой пробле- мы нет. Карл-Хайнц Шёпс, например, в своей книге «Литература в Третьем рейхе (1933-1945)» (2000) придерживается прежнего мнения о том, что «какими бы решающими для политической исто- рии Германии ни были цезуры 1933 и 1945 годов, для литературы и искусства они имеют совершенно незначительное значение».2 Позицию авторов книги «Национал-социализм и эмиграция 1933- 1945 годов» (2009) можно охарактеризовать известным словечком Курта Тухольского »jaein«. Они мечутся между различными кон- цепциями периодизации немецкой литературы, но так и не могут определиться в своих предпочтениях. С одной стороны, Вильгельм Хэфс в своём обширном вступлении к этой книге считает, что в «синхронной перспективе 1933 год можно больше не характеризо- вать как некую цезуру, решающую и всё меняющую в литературном производстве, а только разве что как некую дату, с которой относи- тельная автономность литературного поля подвергается более зна- чительной опасности, чем в прежние годы», и в этой связи «с конца 20-х годов... происходит перелом в социальной системе литературы, который с 1933 года в организованных формах упрочился».3 1 Literatur der Bundesrepublik Deutschland bis 1967/ Hrsg. v. L. Fischer. München 1986. S. 36, 677. 2 Schoeps K-H. J. Literatur im Dritten Reich (1933-1945). Berlin 2000. S. 13. 3 Haefs W. Einleitung // Nationalsozialismus und Exil 1933-1945 / Hrsg. v. W. Haefs. München 2009. S. 13. 20
С другой стороны, признавая, что в качестве «модели» социаль- ной истории немецкой литературы периода национал-социалист- ской диктатуры — 1933-1945 годов, несомненно, нельзя принять, Хэфс, определив таковой моделью время Веймарской республики, считает, что « 1933 год оказывается в этом смысле всё же цезурой», потому что «для оставшихся в рейхе и для эмигрировавших авто- ров организационные типовые условия существенно изменились».1 Уве Кетельсен в своей фундаментальной работе «Литература и Третий рейх» (1994) подходит к проблеме легализации цезур 1933- 1945 годов более радикально: «Безразлично, где после 1945 года будут искать историческую точку отсчёта для плана представления западногерманской послевоенной литературы, они должны будут строится с учётом исключения литературы Третьего рейха; во вся- ком случае, 1933-1945 годы следует исключить».2 Суть этих рассуждений определяется тем, что многие германи- сты видят неразрывную связь между литературой Третьего рейха и Веймарской республики, из чего следует обязательное рассмо- трение обоих периодов в одной связке, не отделяя один от другого. Мне представляется, подобные мысли, при всей их внешней привлекательности — Кетельсен ссылается на похожесть доктрин «Баухаус» и строительной идеологии нацистов, притом, что послед- ние рьяно поносили эти доктрины3 — таят в себе опасности смеше- ния посылок или, вернее, игнорирования их. Несомненно, какие-то общие детали, мысли, стилистические приёмы могли безболезненно обосноваться в реалиях Третьего рейха, особенно, если учесть, что большой отряд писателей фёлькиш-национального склада, среди которых были добротные художники, определял литературную политику в Германии тех лет. Наконец, сами немногочисленные нацистские литераторы не породили какой-то новой литературы, а следовали опробованным примерам, вкладывая в них совершенно другой смысл и прибегая к языку отнюдь не высокого качества. Рассуждения Кетельсена вызывают возражение ещё и потому, что не исследован весь корпус нацистской литературы, какого бы свойства он ни был. Нельзя судить обо всей литературе по отдель- ным образцам, как нельзя и легко переносить с одной области 1 Haefs W. Einleitung // Nationalsozialismus und Exil 1933-1945 / Hrsg. v. W. Haefs. München 2009. 13-14. 2 Ketelsen Uwe-K. Literatur und Drittes Reich. Vierow bei Greifswald, 1994. S. 243-244. 3 Ibid. S. 244. 21
искусства на другую её выразительные черты безотносительно изначальной посылки. В российской германистике проблема периодизации истории немецкой литературы XX века, как и истории литературы ФРГ, не вызывала каких-либо дискуссий. Практически все исследователи считают 1933 и 1945 годов рубежными годами в истории литерату- ры Германии. Наиболее полно это мнение выразил А. В. Карельский: «Дата возникновения Федеративной Республики Германии как государства— 1949 год, но это не означает, что западногерманская литература появилась на свет автоматически с этой датой. Уже в первые послевоенные годы Запад и Восток Германии перестали быть понятиями только географическими: наличие оккупационных зон и политика «холодной войны» вызвали процесс идеологического и политического размежевания духовных сил нации, и уже в эти годы в немецкой литературе оформились многие из тенденций, определивших потом облик именно западногерманской литературы. Так что 1945 год — год разгрома гитлеровской Германии — явля- ется тем рубежом, с которого начинаются дороги современной литературы ФРГ».1 1 Карельский А. В. Литература ФРГ // История зарубежной литературы 1945-1980/ Под ред. Л. Г. Андреева. M., 1989. С. 168.
Приход к власти нацистов и судьбы немецкой литературы 30 января 1933 года президент Веймарской республики Пауль фон Гинденбург назначил Адольфа Гитлера рейхсканцлером Гер- мании и поручил ему сформировать и возглавить правительство. Приход к власти Национал-социалистической рабочей партии Германии (НСРПГ) означал официальное закрепление фашизации общественной жизни в стране, ибо, начиная с 1930 года, когда представители Социалистической партии Германии (СПГ) были вытеснены из правительства, многие акции республиканских вла- стей против либерально и прокоммунистически настроенных поли- тиков и деятелей культуры проходили с явной оглядкой на нацио- нал-социалистов, так что волна беспрецедентных репрессий против них, прокатившаяся впоследствии по всей стране, воспринималась многими как должное: «Ещё до того, как Йозеф Геббельс создал свою систему цензуры, важнейшие печатные органы, выражавшие общественное мнение, принялись демонстративно выказывать расположение к гитлеровскому правительству».1 В культурной жизни страны ситуация осложнилась после того, как нацисты пришли к власти и министром культуры Пруссии был назначен Бернхард Руст, член партии с 1925 года, стараниями которого были предприняты решительные шаги по наведению «порядка» во вверенной ему области. Первой жертвой этого «поряд- ка» стала «Прусская академия искусств», которая давно уже была «бельмом в глазу всех ретроградных и националистических кругов Фрай Н. Государство фюрера. Национал-социалисты у власти: Германия, 1933- 1945. М., 2009. С. 36. 23
германской общественности и постоянной мишенью злобных напа- док на неё как цитадель «асфальтной литературы», «антинемецкого духа».1 Несмотря на значительное число членов академии, испове- довавших фёлькиш-консервативную идеологию,2 секция искусств попыталась в декабре 1932 года выступить с заявлением в связи с выходом миллионным тиражом книги Пауля Фехтера «История немецкой литературы», которая была признана ими «реакцион- ной в культурном отношении, враждебной культуре».3 Акция эта заглохла в многочисленных согласованиях среди членов академии, да и сам текст заявления стараниями Готфрида Бенна потерял протестную функцию, превратившись в некое признание в лояль- ности нацизму.4 Инициаторы акции — Людвиг Фульда, Альфред Дёблин — к началу февраля 1933 года поняли, что «политическое положение полностью изменилось... Предполагавшееся заявление теперь превратилось только в политический вопрос, последствия которого не трудно предположить. Национал-социалист стал теперь куратором академии. Эта демонстрация совершенно ясно и чётко превратилась в наступление [на режим]».5 Испугавшись собственной смелости, члены академии решили «обождать и не терять бдительности».6 Однако бдительность проявил 1 Фрадкин И. М. Фашистский переворот и судьба немецкой литературы / / История немецкой литературы. Т. 5. 1918-1945 / Под ред. И. M. Фрадкина и С. В. Тураева. M., 1976. С. 327. 2 Термин фёлькиш (völkisch / volkhaft), т.е. «народный / народнический», примерно с 1875 г., является онемеченой заменой слова "national" (Brockhaus Lexikon. Bd. 19. Tus-Wek. München 1988. S. 214), хотя постоянно встречается в сочетании «фёлькиш-национальный» и употребление которого, особенно во времена Третьего рейха, практически в любом контексте имело ярко выраженную расистскую и антисемитскую тенденцию и включало в себя обширный комплекс проблем, о которых речь пойдет несколько позже. В научной и политической литературе этот термин употребляется применительно только к проблемам национал-социализма и не имеет хождения в современном немецком языке. Правда, слово »völkisch« можно перевести как «народнический», однако традиционно это слово в русском языке имеет достаточно положительную коннотацию (Большой академический словарь русского языка. Т. 11. H — недриться. M., СПб., 2008. С. 328-329), и сохранение его в текстах, не имеющих по своему духу никакого отношения к народу, выглядит нелепо. 3 Jens I. Dichter zwischen rechts und links. Die Geschichte der Sektion für Dichtkunst an der Preußischen Akademie der Künste. Leipzig 1994. S. 204. 4 Ibid. S. 207. 5 Ibid. S. 208. 6 Ibid. S. 209. 24
именно Б. Руст. 14 февраля 1933 года в Берлине повсюду были расклеены листовки с призывом создать в преддверии парла- ментских выборов единый фронт СПД и КПД. Среди прочих под- писей в листовке были указаны имена знаменитой художницы Кэте Кольвиц и Генриха Манна, являвшихся членами Прусской академии искусств, что и побудило Б. Руста на следующий день поставить перед президентом академии Максом фон Шиллингсом вопрос о роспуске этого учреждения. Для того чтобы спасти акаде- мию от роспуска, решено было пожертвовать секцией литературы. В этот же день К. Кольвиц отказалась от членства в академии, а Г. Манн, после массированной обработки М. фон Шиллингсом, сложил с себя полномочия председателя секции литературы и отка- зался от членства в академии. В этот же день Ганс Йост, писатель, зарекомендовавший себя как твёрдый сторонник национал-социалистов, публикует в газете «Дойче Культур-Вахт» (»Deutsche Kultur-Wacht«), органе нацистского «Боевого союза за немецкую культуру», короткую заметку: «Европа вынуждена была в 1918 году учредить в Берлине филиал под назва- нием «Академия поэтов». ДКВ считает, что теперь пришло время внимательно присмотреться к этому скрытному учреждению. Томас Манн, Генрих Манн, Верфель, Келлерман, Фульда, Дёблин, Унру и т.д. являются либерально-реакционными писателями, которые по своей профессиональной пригодности больше не могут ни в коей мере приблизиться к немецкому понятию поэзии. Мы предлагаем распустить эту безнадёжно устаревшую группу и сформировать новую в соответствии с национальными, истинно поэтическими критериями».1 Заметка Йоста появилась не случайно, ибо Альфред Розен- берг, идеолог нацистской партии, собирался распустить Прусскую академию искусств и вместо неё образовать под началом Йоста «Попечительский совет по делам немецкой литературы», или, под началом всё того же Г. Йоста, ввести Прусскую академию искусств в состав «Имперской службы содействия немецкой письменности», входившей в ведомство Розенберга. Однако всесильный министр пропаганды Йозеф Геббельс, постоянный соперник Розенберга в вопросах культуры (это соперничество длилось до конца Третьего рейха), обошёл его, создав в сентябре 1933 г. «Имперскую палату JohstH. »Ein deutscher Dichterfragt: Dichterakademie?«// Deutsche Kultur-Wacht. Berlin, 1933. Nr. 4. S. 13. 25
письменности» (»die Reichsschrifttumskammer«), являвшуюся состав- ной частью «Имперской палаты культуры» (»die Reichskulturkam- mer«), которая подчинялась министерству пропаганды, и судьба Прусской академии искусств была решена. 14 марта 1933 года состоялось заседание сената секции лите- ратуры академии, на котором было принято составленное Г. Бен- ном заявление о реорганизации секции литературы, членство в которой было возможным лишь «при исключении общественной политической деятельности против правительства» и «принятия обязательства лояльно сотрудничать в решении национальных культурных задач, относящихся согласно уставу к академии в духе изменившегося исторического положения».1 Большая часть членов секции литературы согласилась принять эти условия, ряд авторов — Томас Манн, Рикарда Хух, Альфред Дёблин, Альфонс Паке — сразу заявили о своём отказе от членства в академии, остальные — Людвиг Фульда, Георг Кайзер, Бернхард Келлерман, Фриц фон Унру, Альфред Момберт, Франц Верфель, Леонгард Франк, Рене Шикеле, Рудольф Панвиц, Якоб Вассерман — 5 мая 1933 года были исключены из академии из расистских сооб- ражений. 6 мая 1933 года в секцию литературы академии были избраны, вернее, назначены, Ганс Гримм, Пауль Эрнст, Вильгельм Шэфер, Агнес Мигель, Бёррис фон Мюнхгаузен, Ганс Фридрих Блу- нк, Эмиль Штраус, Ганс Каросса, Вернер Боймельбург, Петер Дёрф- лер, Эрвин Гвидо Кольбенхайер, Фридрих Гризе, Ганс Йост, Вилл Феспер,— авторы исключительно фёлькиш-национальной направ- ленности. Правда, Г. Каросса отказался от членства в академии. 7 июня 1933 года состоялось торжественное заседание секции поэзии, на котором с подачи министра Б. Руста было принято реше- ние о переименовании её в «Немецкую академию поэзии» (»die Deut- sche Akademie der Dichter«), президентом которой был избран Г. Йост, а его заместителем — Г.Ф. Блунк. На этом же заседании были определены задачи, стоящие перед академией, и политическое направление её деятельности. Как заявил Б. Руст, в академии «сле- дует освободить место для великогерманских идей», ибо это явля- ется следствием «биологически вынужденного развития», и перед Пруссией стоит задача «подготовить для великой Германии путь», что предполагает создание в будущем великой немецкой академии, 1 Jensl. Op. cit. S. 240-241. 26
влияние которой «распространится на все немецкие языковые груп- пы Европы и проявится в воинствующем национал-социалистском европейском концепте... грядущего рейха».1 В известном смысле решительные преобразования в «Немецкой академии поэзии» можно назвать победой фёлькиш-националов, ибо они впервые в столь значительном количестве были представле- ны в этом высоком собрании; более того, впервые на официальном уровне их стали воспринимать как нечто важное и значительное в культурной жизни страны. Поэт Оскар Лёрке, один из немногих членов прежнего состава академии, достаточно ярко воспроиз- вёл в своих дневниках атмосферу победного упоения, царившую в стане фёлькиш-националов: «Добродушные старики справля- ют триумфы. Эмиль Штраус, Герман Штер. Они чувствуют себя сегодня уважаемыми и важными людьми. Им также дали места в сенате. В общем-то, господа националисты находятся в своём кругу. Шэфер, постоянно склонный к истерическим припадкам бешенства, всегда орущий, чёрный Альберих. Кольбенхайер, злоб- ное, раздувшееся от важности ничтожество, нескончаемо говоря- щее. Самонадеянные диктаторы, которые очень скоро столкнутся с «новыми». Ненависть к «берлинцам». Оскорбления... Благодаря Шэферу и Кольбенхайеру, пустым, обычным скандалистам, засе- дание опустилось до необыкновенно убогого уровня». Несколькими днями позже Лёрке запишет в своём дневнике: «Да, после недав- них событий академия превратилась в кружок любителей пения, в ферейн парикмахеров. Но господа Кольбенхайер и Шэфер будут творить всё, что им вздумается!»2 В действительности всё было не совсем так, как это представ- лялось новым членам академии. Вскоре вьюснилось, что и знаковые фигуры нацистского Парнаса не обладали неприкосновенностью. Так, Ганс Гримм, «классический образец национального автора»,3 создатель знаменитого романа «Народ без пространства» (»Volk ohne Raum«, 1926), название которого нацисты использовали в качестве лозунга для своих геополитических притязаний, любимый писатель 1 Цит. по: Düsterberg R. Hanns Johst: »Der Barde der SS«. Karrieren eines deutschen Dichters. Padeborn 2004. S. 172 Цит. по: Wulf J. Literatur und Dichtung im Dritten Reich. Eine Dokumentation. 1966. S. 35-36. Loewy E. Literatur unterm Hakenkreuz. Das Dritte Reich und seine Dichtung. Eine Dokumentation. Köln, Frankfurt / Main 1977. S. 314. 27
Гитлера, друг Геббельса, на поверку оказавшийся его злейшим врагом, этот Гримм в 1935 году был изгнан из «Имперской палаты письменности» по причине «политических и идеологических раз- ногласий».1 На волне эйфории, возникшей от достигнутых успехов, фёль- киш-националы полагали, что «Немецкая академия поэзии» будет вершить судьбы литературы и к её мнению будут прислушиваться, но, как показали дальнейшие события, всё ограничилось выдачей справок о благонадёжности того или иного собрата по профессии, попавшего каким-либо образом в немилость у тогдашних правите- лей. Так, благодаря вмешательству Блунка, Йоста и Кольбенхайера был освобождён из концлагеря Дахау рабочий поэт и писатель Карл Брёгер, часто цитируемый фюрером;2 сенат академии по инициа- тиве Р. Ф. Биндинга вступился также за поэта Фридриха Бишофа, подвергшегося преследованиям политической полиции,3 за рели- гиозную писательницу Гертруд фон Ле Форт и даже за Альфонса Паке, изгнанного из академии по расистским соображениям, когда в Гамбурге сожгли его книгу о Гёте;4 более того, по предложению Биндинга «Немецкая академия поэзии» выделила 500 марок опаль- ному художнику Эрнсту Барлаху.5 Эти всплески самостоятельности можно объяснить лишь про- явлениями известной политической наивности некоторых членов академии, полагавших быть духовными наставниками новой вла- сти. Это прекрасно понимал Йост, хотя и участвовал в некоторых «благотворительных» акциях вверенного ему учреждения. Отвечая на вопрос Биндинга о будущем «Немецкой академии поэзии», Йост сказал, что «непосредственно против неё, пожалуй, никто ничего не имеет, но её присутствие в общественной жизни, как это пред- ставляется, рассматривается не самым важным фактором и, во вся- ком случае, мало пригодным».6 Йост, не раз общавшийся с Гитлером по делам академии, знал, что говорил. Как президент «Немецкой академии поэзии», он выступал в роли наместника, должного 1 Wellmann M. Hans Grimm // www.polunbi.de/perl/grimm-01.html 2 Jens I. Op. cit. S. 263-264. 3 Binding R. F. Briefe / Hrsg. v. L.F. Barthel. Hamburg 1957. S. 208-209. 4 Jensl. Op. cit. S. 266-267; 281. Binding R.F. Op. cit. S. 182. 5 Ibid. S. 280. 6 Цит. по: Anonym. Binding-Briefe. Randerscheinungen // Der Spiegel, 13.11.1957. Nr. 46. S. 58. 28
держать под контролем деятельность академии в духе нового режи- ма, и, зная о наличии в руководстве страны противоборствующих группировок, Йост своим первым указом на следующий же день обязал всех членов академии воздержаться от каких-либо выска- зываний по поводу предстоящих изменений в работе академии: «Если кого-либо что-то раздражает, то он может дать волю своим чувствам здесь, в этом зале, но не выносить их наружу. Принци- пы нового времени требуют того, чтобы не выносить шум наружу, в том числе и в прессе. Должно быть ясно всем, что обязанность сохранения тайны касается всех членов академии».1 Понятно, что речь шла о полном подчинении литературы во всех её проявлениях государственным надобностям. Не слу- чайно на этом же заседании было решено послать три телеграммы с выражением лояльности: президенту Германии Гинденбургу, рейхсканцлеру Гитлеру и министру культуры Русту. В телеграм- ме Гитлеру говорилось: «Германская академия поэзии в день её открытия желает принести присягу господину рейхсканцлеру как руководителю новой Германии и выражение своей неразрывной связи с ним. Председатель: Ганс Йост».2 Правда, и в этой части в 1936 году с «Немецкой академией поэзии» приключился некий казус, который можно было бы расце- нить как бунт на корабле, хотя и не имевший никаких последствий. В связи с проведением партийного съезда в Нюрнберге руководство академии решило направить приветствие, в котором говорилось о верности «духовной Германии» фюреру, партии и народу. Кольбен- хайер, Гримм, Биндинг и Ина Зайдель воспротивились выражать свою верность партии, членами которой они не являлись, под тем предлогом, что их могут посчитать «попутчиками», против которых партия как раз и выступает.3 Как бы то ни было, но все попытки «Немецкой академии поэзии» заявить о своей автономии не имели успеха. Последовавшие вскоре запрет на публикацию доклада Э. Г. Кольбенхайера, снятие с репер- туара пьес самого Г. Йоста показали, кто в доме хозяин. Вероятно, Для укрепления нацистского духа в октябре 1933 года «Немецкая академия поэзии» пополнилась более верными сторонниками Цит. по: Anonym. Binding-Briefe. Randerscheinungen // Der Spiegel, 13.11.1957. Nr. 46. S. 173. 2 DusterbergR. Op. cit. S. 173. 3 Jens I. Op. cit. S. 282-283. 29
партии. В её состав вошли Герман Клаудиус, Густав Френссен, Изольде Курц, Генрих Лерш и ряд других авторов. Среди них были и Рикарда Хух, Эрнст Юнгер, которые отказались от членства в «Немецкой академии поэзии». Разгромом секции литературы завершилась реорганизация академии искусств и определилась когорта авторов, представляв- ших официальную литературу Третьего рейха. Подобная же судьба ожидала и «Союз защиты авторских прав писателей» (»Schutzverband deutscher Schriftsteller«). Как хвастливо заявлял Ганс Хайнц Эверс, один из основателей в 1909 году этого союза и новоиспечённый нацист, 11 марта 1933 года он вместе с несколькими писателями, примкнувшими к новой власти, ворва- лись в помещение союза и потребовали, чтобы большинство членов правления союза тут же подало в отставку, а оставшиеся должны были «произвести довыборы новых членов правления в соответ- ствии со списком, составленным мною. Я вышел вместе с моими людьми, дав правлению четверть часа для принятия решения. Как я ожидал, так всё и случилось. Страх и трусость этих господ были так велики, что они сразу же сделали всё, что от них потребовали».1 Однако окончательно этот союз сформировался в июне 1933 го- да после слияния с «Союзом немецких рассказчиков», с «Ферей- ном немецких писателей» и «Картелем лириков» под названием «Имперский союз немецких писателей», который практически во всём копировал все уставные положения «Немецкой академии поэзии», превратившись, таким образом, из вольного представи- тельства интересов писателей в насильственное объединение писа- телей со всеми отсюда вытекающими обязательствами его членов по отношению к нацистской партии. Во главе союза стоял Гётц Отто Штоффреген, член НСРПГ с 1932 года, один из редакторов «Фёлькишер Беобахтер». Завершающим ударом по вольностям немецких писателей был разрыв связей с ПЕН-клубом, разрыв каких-либо отноше- ний с зарубежными писателями. Правление немецкой секции ПЕН-клуба, возглавляемое до февраля 1933 года известнейшим немецким критиком Альфредом Керром, захватили Г. Хинкель, 1 Barbian J.-P. Nationalsozialismus und Literaturpolitik // Nationalsozialismus und Exil 1933-1945 / Hrsg. v. W. Haefs. München 2009. S. 57.— Столь красочное опи- сание своего «героического поступка» Эверсу понадобилось в 1940 г. для того, что добиться отмены запрета на его книги, вышедшие до 1933 г, которые нацисты считали, и не без оснований, порнографическими. 30
Г. Йост, Э. Кохановский, Р. Шлёссер и другие представители НСРПГ, предварительно очистив секцию от нежелательных элементов. Однако надежды нацистов, и, прежде всего Геббельса, получить в свои руки инструмент пропаганды идей национал-социализма за пределами Третьего рейха не оправдались. В ноябре 1933 года на встрече членов ПЕН-клуба в Лондоне по инициативе английских писателей была принята резолюция, порицающая преследование нацистами инакомыслящих писателей, и представителю Германии на этой встрече Эдгару фон Шмидт-Паули не оставалось ничего иного, как заявить о выходе его страны из этой международной организации писателей. В пику ПЕН-клубу Г. Йост и Г. Бенн создали «Союз национальных писателей» (»Union Nationaler Schriftsteller«), однако в начале 1934 года и эта организация тихо почила в бозе.1 Примечательно, что все эти акции нацистов по наведению «порядка» на культурном фронте практически не встретили ника- кого сопротивления со стороны деятелей культуры, если не считать отказа двух-трёх авторов от членства во вновь созданных творче- ских организациях. Йост позднее вспоминал, что когда он приехал в Берлин для того, чтобы «с первых часов вместо критических требований содействовать проведению национал-социалистской культурной политики, я и думать не мог, что полное изменение всех художественных дисциплин пройдёт беспрепятственно и хорошо».2 Куда большие потери понесли литераторы, прямо или косвенно связанные с коммунистической партией Германии. Гонения на них, а также на представителей левых сил, вступили в решающую ста- дию после пожара рейхстага 28 февраля 1933 года, когда на следу- ющий же день был принят закон «О защите народа и государства», лишавший граждан основных прав, записанных в конституции Германии и являвшийся, по сути дела, необъявленным чрезвы- чайным положением, которое действовало до конца правления национал-социалистов.3 Закон этот, развязавший руки нацистам в преследовании инакомыслящих, вызвал огромный поток эмигра- ции из страны, составивший свыше 5500 деятелей культуры, науки, искусства,4 и просто людей, несогласных с нацистским режимом, среди которых значительную часть составляли евреи. 1 BarbianJ.-P. Op. cit. S. 59. 2 Düsterberg R. Op. cit. S. 189. 3 Фрай H. Указ. соч. С. 38. 4 BarbianJ.-P. Op. cit. S. 54. 31
В соответствии с этим законом нацисты произвели массовые аресты и бросили в тюрьмы и концлагеря своих политических врагов. Среди них были не только партийные деятели КПГ и СПГ, но и деятели литературы, искусства, придерживавшиеся левых взглядов. По заранее подготовленным спискам нацисты обезгла- вили не только две крупнейшие партии Германии, но и лишили их идеологической поддержки. Людвиг Ренн, Эгон Эрвин Киш, Вилли Бредель, Курт Хиллер, Отто Готше, Берта Ласк, Вольфганг Лангхоф, Ганс Лорбер, Пауль Цех — вот неполный список писателей, аресто- ванных после поджога рейхстага. Некоторые из них были отпущены и эмигрировали из страны, другие вышли на свободу лишь после разгрома Третьего рейха. В последующие годы нацистского режима преследование инакомыслящих деятелей культуры не ослабевало, о чём свидетельствует трагический писательский мартиролог: Эрих Мюзам, Карл Оссецкий, Адам Кукхоф, Дитрих Бонхёффер, Йохен Клеппер, Юра Зойфер, Фридрих Персифаль Рек-Маллецевен, Альбрехт Хаусхофер, Пауль Корнфельд, Людвиг Фульда, Гертруд Кольмар, Альфред Грюневальд, Якоб Ван Ходдис и многие другие. Практически, нацисты сводили счёты не только со своими врагами, но и со всеми теми, кто подвергал критике ненавист- ную им Веймарскую республику. В этом смысле примечательны восторженные слова журналиста Фридриха Хуссонга, известного своими пронацистскими взглядами, в его книге «Курфюрстендамм», вышедшей в начале 1934 года: «Случилось чудо. Их больше нет... Они претендовали на то, чтобы быть олицетворением германского духа, германской культуры, германским настоящим и германским будущим. Они представляли Германию перед всем миром, они говорили от её имени... Все остальные были для них греховной и жалкой подделкой, отвратительным мещанством. Они всегда сидели в первом ряду. Они присуждали себе рыцарские титулы духа и европейства. Нерешённых проблем для них не существовало. Они „создавали" себя и других. Кто бы им ни служил, его успех был гарантирован. Он появлялся на их сценах, печатался в их журна- лах, его рекламировали по всему миру; его товар рекомендовался, независимо от того, был ли это сыр или теория относительности, порох или современный политический театр, патентованное лекар- ство или права человека, демократия или большевизм, пропаганда за аборт или против устойчивой юридической системы, дурная негритянская музыка или танцы нагишом. Иными словами, никогда 32
не существовало более наглой диктатуры, чем диктатура демокра- тической интеллигенции и литераторов».1 Своеобразным предупреждением для оставшихся в нацистской Германии писателей стало печально знаменитое сожжение книг на Опернплатц в Берлине 10 мая 1933 года. Давнее пророчество Г. Гейне о том, что «там, где книги жгут, там и людей потом в огонь бросают»,2 сбылось в полной мере. Это показательное аутодафе было инициировано и организовано берлинским Союзом немецких студентов не без помощи библиотекарей Городской и народной библиотеки Берлина, действовавших по указке только что обра- зованного Министерства народного просвещения и пропаганды, «Боевого союза за немецкую культуру» и Прусского министерства науки, воспитания и народного образования.3 В общей сложности в огне были уничтожены свыше 20000 книг.4 В этом позорном пред- ставлении принимали участие не только студенты, но и профессора Мартин Хайдеггер, Эрнст Бертрам, Ганс Науман. Аналогичные акции прошли в крупнейших немецких городах и университетских центрах. Эта акция имела не только предупредительно-устрашающую, но и сакрально-символическую функцию, и трактовалась нациста- ми как торжественный отказ от ненавистного прошлого, от всего того, что не отвечало идеологическим установкам нацистов. Весь процесс сжигания книг сопровождался выкриками лозунгов, кото- рые практически озвучили официальную программу нацистов в области культуры и литературы в частности: «Против классовой борьбы и материализма! За народную общность и идеалистический образ жизни! Я предаю огню сочинения Маркса и Каутского! Против декаданса и морального разложения! За строгость и нравственность в семье и государстве! Я предаю огню книги Генриха Манна, Эрнста Глэзера и Эриха Кестнера! Цит. по: Джонсон П. Современность. Мир с двадцатых по девяностые годы. M., 1995. С. 137 2 Рейне Г. Собрание сочинений. Т. 1. Л., 1956. С. 211. Vondung К. Autodafé und Phönix: Vom Glauben an deutschen Geist / / »Das war ein Vorspiel nur...« Berliner Colloquium zur Literaturpolitik im »Dritten Reich« / Hrsg. v. Denkler H., Lämmert E. Berlin 1985. S. 101. Mosse G. L. Die Bildungsbürger verbrennen ihre eigenen Bücher / / »Das war ein Vorspiel nur...« ...S. 35. 33
Против беспринципности и политического предательства, за преданность народу и государству! Я предаю огню книги Фри- дриха Вильгельма Фёрстера! Против искажения нашей истории и принижения её великих героев! За благоговейное отношение к прошлому! Я предаю огню сочинения Эмиля Людвига и Вернера Хегемана! Против антинародного журнализма демократически-еврейско- го толка! За исполненное ответственности сотрудничество в деле национального строительства! Я предаю огню книги Теодора Вольфа и Георга Бернгарда! Против разрушающей душу переоценки сексуального влече- ния, за благородство человеческой души! Я предаю огню книги Зигмунда Фрейда! Против литературного предательства солдат мировой войны, за воспитание народа в духе справедливости! Я предаю огню книги Эриха Марии Ремарка! Против высокомерной порчи немецкого языка, за сохранение драгоценного достояния нашего народа! Я предаю огню книги Альфреда Керра! Против наглости и надменности, за уважение и почитание бессмертного немецкого народного духа! Пусть поглотит пламя и книги Тухольского и Оссецкого!»1 На первых порах нацисты были заинтересованы в благо- желательном отношении Запада к новому режиму и эта акция явно не вписывалась в контекст их политики, однако Й. Геббельс не мог упустить проявления «народного гнева» и выступил перед участниками этой акции: «...вы поступаете хорошо, когда в этот полночный час предаёте огню вредный дух прошлого. Это очень сильное, великое и символичное действие,., которое должно проде- монстрировать всему миру — здесь уничтожаются духовные основы ноябрьской республики, но из их пепла победоносно поднимется феникс нового духа».2 Собственно, «феникс нового духа» давно уже витал над Гер- манией. Уже в начале 20-х годов нацисты озаботились вопросами литературы, которую они рассматривали как пропагандистское 1 Wulf J. Literatur und Dichtung im Dritten Reich. Eine Dokumentation. Hamburg, 1966. S. 49-50. 2 Цит. по: Brenner H. Die Kulturpolitik des Nationalsozialismus. Hamburg, 1963. S. 115-116. 34
средство воздействия на общество. В этой связи в августе 1927 года на партийном съезде НСРПГ было принято решение о создании «Национал-социалистского общества культуры и науки», переиме- нованного в начале 1928 года в «Боевой союз в защиту немецкой культуры», среди учредителей которого были ведущие деятели партии Г. Гиммлер, Г. Штрассер, А. Розенберг.1 Из тактических соображений, в желании оказывать воздействие на круги, далёкие от идей национал-социализма, «Боевой союз в защиту немецкой культуры» не афишировал свою принадлежность к НСРПГ. Основ- ной костяк этого союза состоял из личностей, относящихся к наибо- лее радикальному крылу фёлькиш-национального движения, среди которых были писатели Эрвин Гвидо Кольбенхайер, Агнес Мигель, Ганс Йост, архитектор Пауль Шульце-Наумбург, автор книги «Искус- ство и раса» (1928), расистский литературовед Адольф Бартельс, физик Филипп Ленард, назвавший работы Альберта Эйнштейна «еврейским обманом», националистские издатели Юлиус Ф. Леман и Хуго Брукман, приятельница Гитлера Винфрид Вагнер, невестка композитора Рихарда Вагнера, и Ева Чемберлен, вдова теоретика расизма Хьюстона Стюарта Чемберлена.2 В задачу «Боевого союза в защиту немецкой культуры» вхо- дило также противостояние буржуазно-либеральной и коммуни- стической литературе. Этим целям служили «Сообщения боевого союза за немецкую культуру», в которых подвергались поношению произведения А. Дёблина, Л. Фейхтвангера, Э. Людвига, Т. Манна, Э.М. Ремарка, Я. Вассермана, К. Тухольского, чьи книги пользова- лись большой популярностью в Германии.3 Предпринимались и более серьёзные акции. В 1926 году по инициативе знаменитого художника Макса Либермана, пре- зидента Прусской академии искусств, в которую входили только художники, скульпторы, архитекторы и композиторы, правитель- ство Веймарской республики дополнило состав академии секцией поэзии, куда вошли 27 писателей консервативной или традици- онной направленности. С первых же дней своего существования секция поэзии стала ареной давней борьбы между представителями так называемой «ландшафтной литературы» (Landschaftsliteratur), Barbian J.-P. Literaturpolitik im »Dritten Reich«. Institutionen, Kompetenzen, Betäti- gungsfelder. Trier 1991. S. 35. 2 Düsterberg R. Op. Cit. S. 125. 3 Barbian J.-P. Op. cit. S. 36. 35
исповедовавшими принципы областнической литературы (Heimat- dichtung), и Берлина, являвшегося для них символом декадентства и разложения. Как бы ни относились нацисты к культурным инсти- тутам ненавистной им Веймарской республики, для них важно было занять ведущее положение в них с тем, чтобы потом сделать их проводниками идей национал-социализма, что, собственно, и произошло в 1933 году после прихода нацистов к власти. В этой связи Эрвин Гвидо Кольбенхайер, один из именитых представителей пронацистски настроенных писателей, желая уси- лить в академии позиции группы националистически ориентиро- ванных авторов, куда входили Вильгельм Шэфер, Йозеф Понтен, Эмиль Штраус, Герман Штер, Вильгельм фон Шольц, выдвинул в 1927 году требование о кооптировании в члены академии наряду с писателями «ландшафтной литературы» Ганса Фридриха Блунка, Пауля Эрнста, Ганса Гримма и Бёрриса фон Мюнхгаузена, чьи произведения и взгляды во многом соответствовали идеологии набиравшего силу движения национал-социалистов. Натолкнув- шись на сопротивление демократически настроенных членов академии, Э.Г. Кольбенхайер, Э. Штраус и В. Шэфер в 1931 году покинули академию в знак протеста против засилья в ней Берлина, т.е. писателей демократической ориентации.1 Понятно, что после прихода к власти нацистов этот демарш был оценён по заслугам и все трое заняли свои места в почищенной от евреев и либералов «Немецкой академии поэтов». Одновременно с «чисткой» академии была проведена и «чистка» остальных профессионально-писательских союзов, как, впрочем, и других творческих и научных союзов, а также всевозможных учреждений, имеющих отношение к литературе (издательства, журналы). Поначалу карательные санкции согласно распоряжению рейхспрезидента по защите немецкого народа и государства были отданы на откуп полиции и касались они в основном запрета книг (свыше 600 за два месяца), являвшихся «опасными для обществен- ной безопасности и порядка».2 Однако подобного рода акции носили довольно частный характер и лишены были какой-либо конкретной 1 Среди покинувших академию был и Г. Гессе, однако его мотивы были иного свой- ства, чем у других членов этой группы, хотя, по большому счёту, определённые претензии к Берлину у него были, учитывая его неприязнь к «фельетонистской эпохе», а именно так характеризовали фёлькиш-националы немецкую литературу 20-30-х годов 2 WulfJ. Op. cit. S. 187-188. 36
идеологической направленности, и только после правительственного заявления Гитлера в марте 1933 года определились основы куль- турной политики Третьего рейха, заключавшиеся в «устранении разлагающего наследия упадка культуры» и «подготовке почвы и очищения путей для культурно-созидательного развития будуще- го»,1 т.е. чистка культуры от неугодных элементов и, прежде всего, от евреев, и всяческая поддержка деятелей культуры национал-со- циалистской направленности. И как следствие этого указания уже к концу сентября 1933 года была создана под эгидой министра народного просвещения и культуры Й. Геббельса «Имперская пала- та культуры» (»die Reichskulturkammer«), в состав которой входили имперские палаты прессы, радио, театра, музыки, изобразительного искусства и письменности. Высшим органом «Имперской палаты культуры» Геббельс, являвшийся одновременно её президентом, учредил «имперский сенат культуры», куда входили президенты отдельных палат, некоторые издатели и приближённые к партии писатели Генрих Анакер, Эдвин Эрих Двингер, Рихард Ойрингер, Ганс Йост, Эберхард Вольфганг Мёллер и Герхард Шуман.2 Учреждение «Имперской палаты культуры» позволило нацистам установить полный контроль над всеми проявлениями культурной жизни в стране, связав профессиональную деятельность в той или иной сфере культуры с неуклонной приверженностью нацистской идеологии и при сохранении расовой чистоты. Профессиональная деятельность стала возможной только при наличии членства в соот- ветствующей палате. Особое внимание было обращено на формирование «Импер- ской палаты письменности» (»die Reichsschtumskammer«). Согласно 10 параграфу распоряжения об учреждении этой организации «президент Имперской палаты культуры обладает широкими пол- номочиями для наказания и исключения из немецкой культурной жизни каждого непригодного», что позволило полностью очистить «Имперскую палату письменности» от евреев, как и предотвратить в будущем приём в неё неарийцев.3 Президентом «Имперской палаты письменности» с 1933 по 1935 годы был Ганс Блунк, достаточно известный писатель консервативно-националистского толка, хотя и расходившийся Цит. по: Strothmann D. Nationalsozialistische Literaturpolitik. Bonn 1960. S. 62. 2 Sckoeps K.-H.J. Op. cit. S. 45. 3 Literatur im Dritten Reich. Dokumente und Texte/ Hrsg. v. S. Graeb-Könneker. Stuttgart 2001. S. 42. 37
с официальной идеологией в еврейском вопросе. На начальном этапе существования нацистской Германии он, как впрочем, и вся «Имперская палата письменности», нужен был для Геббельса в пропагандистских целях как представитель серьёзной, по его мнению, литературы. В октябре 1935 года, когда в подразделени- ях «Имперской палаты культуры» началась фронтальная чистка от «инородцев», Г. Блунку, как, впрочем, и знаменитому компози- тору Рихарду Штраусу, руководителю «Имперской палаты музыки», припомнили его особое мнение по этому вопросу, и, оставив его в качестве почётного президента, бразды правления в «Имперской палате письменности» передали Г. Йосту, писателю, драматургу, публицисту, обер-фюреру СС, остававшемуся на этом посту до кон- ца Третьего рейха.1 Для того чтобы понять размах литературного аппарата «Импер- ской палаты письменности», достаточно только перечислить его подразделения: имперский союз немецких писателей, биржевое объединение немецких книготорговцев, союз немецких народных библиотекарей, союз немецких библиотекарей, общество библио- филов, имперское объединение специалистов книжной торговли в немецком союзе продавцов, общество авторских прав на радио, народные и заводские библиотеки, книжное объединение, литера- турные общества и организация лекционных мероприятий, раз- личные фонды и учредители литературных премий, представители издательств и индивидуальные распространители книг, официаль- ные, партийные, городские, студенческие и частные учреждения по поставкам или закупкам книг.2 1 Dahm V. W. Scott Hoerle: Hans Friedrich Blunk. Poet and Nazi Collaborator. 1888- 1961. Studies in Modern German Literature, Vol.97. Bern, Frankfurt / Main 2003// sehepunkte. Ausgabe 5 (2005), Nr. 3; http://www.sehepunkte.de — Не случайно на церемонии передачи власти в «Имперской палате письменности» Ганс Хинкель (Hinkel H.), один из управляющих «Имперской палаты культуры» и ответственный за изгнание евреев из всех палат, особо подчеркнул свою радость по поводу того, что «мы нашли для руководства немецкой письменностью старого национал-со- циалиста и товарища, благородная позиция и верность которого достоверны» (WulfJ. Op. cit. S. 198). 2 WulfJ. Op. cit. S. 195.— К 1941 г. «Имперская палата письменности» охватывала 35 тыс. членов, среди них 5 тыс. писателей, 5 тыс. издателей, 7 тыс. книготорговцев, 10 тыс. 300 сотрудников издательств и книжных магазинов, 2 тыс. 500 частных платных библиотек, 3 тыс. 200 распространителей книг, 1 тыс. 500 народных библиотек и 400 редакторов, рецензирующих книжную продукцию Германии (Schoeps K.-H.J. Op. cit. S. 46). 38
При такой, казалось бы, невероятной широте охвата всего, что каким-либо образом было связано с книгой, в Третьем рейхе существовали ещё два учреждения, которые соперничали друг с другом в литературном деле. Б. Руст, отличившийся в развале «Прусской академии искусств», получил пост имперского мини- стра науки, воспитания и народного образования, и параллель- но с ведомством Й. Геббельса продолжал курировать отделения изобразительного искусства, музыки и поэзии этого учреждения. В его ведении находились также народные и научные библиотеки, а также общие вопросы литературы, театрального дела, содействия письменности, награждение ежегодной прусской премией имени Шиллера, работа национального музея Шиллера и литературного архива в Марбахе. Ведомство Б. Руста выпускало журнал «Бюхе- рай» (»Bücherei«), в котором рецензировались различные книги для библиотек любого профиля. Созданию «Имперской палаты культуры» предшествовала отчаянная борьба между Й. Геббельсом и А. Розенбергом и вкупе с ним Б. Рустом за право распоряжаться культурой в Третьем рейхе. Несмотря на то, что Геббельсу удалось оставить за собой «Импер- скую палату письменности», Розенберг также не остался в накладе. Указом Гитлера он получил пост «уполномоченного фюрера по кон- тролю за общей духовной и идеологической подготовкой и воспита- нием членов НСРПГ». В состав ведомства Розенберга входил отдел искусства, занимавшийся организацией национал-социалистских культурных обществ, насчитывавших свыше 11 миллионов членов, и изданием ведущих журналов в области искусства («Национал-со- циалистская культурная община», «Музыка», «Народность и родина» и т.д.) и попечение письменности под эгидой «Имперской службы поддержки немецкой письменности», в состав которой входили 900 редакторов во главе с Хельмутом Лангенбухером, «литературным папой» тех лет. Эта команда критиков рецензировала практиче- ски всю книжную продукцию нацистской Германии, включая и рукописи, и определяла их соответствие национал-социалист- ской идеологии. Результаты этой огромной работы публиковались в журнале «Бюхеркунде» (»Bücherkunde«). Как правило, это были небольшие статьи, хотя порой, когда речь шла о произведении маститого нацистского автора, статьи эти превращались в некое литературоведческое исследование. Отдельно в журнале публико- вались списки нежелательной литературы без указания причин отрицательной критики, хотя иногда, когда речь шла о писателях, 39
известных не только в Германии, но и за рубежом, и здесь прибегали к развёрнутой аргументации. Так, после публикации первых двух частей романа Роберта Музиля «Человек без свойств» (»Der Mann ohne Eigenschaften«, 1935) и восторженной статьи в журнале «Тат», в «Бюхеркунде» под рубрикой «Романы, которых мы не желаем!» появилась разгромная статья анонимного автора (хотя в данном случае это был Лангенбухер, официальный критик Третьего рейха), которая заканчивалась словами о том, что «третьей части романа мы, в противоположность людям из журнала „Тат", ожидаем безо всякого любопытства».1 Существовала ещё одна грозная инстанция надзора над лите- ратурой, созданная по указанию Рудольфа Гесса, заместителя фюрера по партии, в марте 1934 года,— это «Партийная комис- сия по защите национал-социалистской письменности» во главе с Филиппом Боулером (Bouhler, Philipp). «НСРПГ,— как сообщалось в журнале „Бёрзенблатт фюр дойчен буххандель" (»Börsenblatt für deutschen Buchhandel«),— имеет суверенное право и обязанность следить за тем, чтобы национал-социалистское идейное богатство не подвергалось искажению со стороны некомпетентных лиц и офи- циально не использовалось среди широкой общественности вво- дящим в заблуждение образом».2 В сферу деятельности партийной комиссии входили в основном книги, затрагивающие национал-со- циалистскую тематику, и, в случае, если они отвечали требованиям комиссии, эти книги получали на внутренней стороне титульного листа пометку: «против издания этой книги со стороны НСРПГ нет никаких возражений», как это было, например, при публикации романа Альфреда Карраша «Партайгеноссе Шмидеке» (»Parteigenos- se Schmiedeke«, 1934), в котором рассказывалось о борьбе простого партийного функционера с заводской бюрократией.3 Подобная пометка давала книге особые преимущества и хорошую прессу. Всё, что по каким-либо причинам не устраивало партийную комиссию, 1 Anonym. Romanliteratur wie wir sie nicht wünschen! — Der Mann ohne Eigenschaf- ten // Bücherkunde, 1935, 5. Folge. S. 165-166.— Примечательно, что все статьи в «Бюхеркунде» были анонимными, указывался только номер критика, и лишь статьи, подобные той, о которой шла речь выше, публиковались без каких-либо указаний авторства, что следовало, вероятно, воспринимать их как редакцион- ные статьи. 2 Literatur im Dritten Reich. Dokumente und Texte... S. 60. 3 Karrasch A. Parteigenosse Schmiedecke. Berlin 1934. 40
выходило без этой пометки, или, если какая-то книга воспринима- лась опасной для партии, силами гестапо она уничтожалась.1 Такая разветвлённая сеть надсмотра над литературой, казалось, должна была функционировать как хорошо отлаженная машина. Однако в действительности постоянное соперничество различных ведомств, порою не имеющих даже косвенного отношения к лите- ратуре как таковой, создавало огромную неразбериху, которую некоторые авторы и издательства использовали в своих целях. Постоянная вражда между Геббельсом и Розенбергом, неуёмная жажда Роберта Лея, руководителя «Германского трудового фрон- та», аналог профсоюзного объединения, ввязываться в дела лите- ратурные, скупка издательств, как и попытки Геринга оказывать давление на принятие кадровых решений в литературных органи- зациях, приводили к неразберихе и постоянным склокам. Дневник Геббельса пестрит записями о закулисной возне между лидерами нацистской партии за обладание каким-либо влиянием на культур- ном фронте: «[12 декабря 1937 год] Розенберг потребовал, чтобы я уволил Хедериха (заместитель председателя партийной комиссии по защите национал-социалистской письменности.— Е.З.). Тот написал какое-то дурацкое письмо о «Фёлькишер Беобахтер». Но за это я не могу его уволить. Я отказался... Розенберг — к фюреру. Тот тоже против увольнения Хедериха. Хочу поговорить с Розенбергом и Амманом (руководитель главного издательства НСРПГ и прези- дент имперской палаты прессы. — Е. 3.). Хедерихом Розенберг хочет задеть меня. Но это ему не удастся. [14 декабря 1937 год] Геринг желает убрать Хинкеля (упол- номоченный фюрера по чистке от евреев «имперской палаты письменности».— Е. 3.), Розенберг хочет убрать Хедериха. Если я уступлю, то я постепенно потеряю всех сотрудников. Так дело не пойдёт. В конечном итоге никто больше не вступиться за меня. Я это отвергаю... [2 февраля 1938 год] Гесс жалуется на Йоста. Тот болтает и не- сёт чепуху. Лей скупает для «ГТФ» всё, что можно купить. Теперь он проглотил издательство Лангена. Так ведь не поступают. Зачем «ГТФ» всё это? В деле Хедериха Гесс тоже выступает против отстав- ки. Я сделаю ему замечание. И с этим делом будет покончено. Более подробный и развёрнутый анализ всей системы литературной политики национал-социалистов представлен в объёмном труде Яна Питера Барбиана »Literaturpolitik in Dritten Reich. Institutionen, Kompetenzen, Betätigungsfelder«. Trier 1991; München 1995. 41
[17 августа 1938 год] Хедерих снова сцепился с Амманом. Совершенно наглым образом запретил ему печатать две брошюры. И мне снова придётся улаживать это дело. Но теперь я решительно призову Хедериха к ответу. [19 августа 1938 год] Хедерих доставляет мне много хлопот. Придётся его, в конце концов, уволить».1 Надзорные функции по делам литературы исполняли и такие организации как Национал-социалистский союз учителей, Импер- ское ведомство по делам молодёжи, Имперское ведомство по работе с женщинами, Имперское правовое ведомство, Имперский союз кормильцев (союз крестьян.— Е.З.) и Расово-политическое ведом- ство НСРПГ.2 Все они имели отделы / редакционные коллегии, которые не только выпускали профильную литературу, но и следи- ли за тем, как трактовались профильные проблемы в литературе иного плана. В сложившейся ситуации творческое и гражданское положение писателей в Третьем рейхе определялось в основном их привер- женностью или лояльностью к национал-социалистской идеологии, и в этом смысле ещё до 1933 года сформировался основной костяк официальной литературы Третьего рейха, который не доставлял над- зорным органам какого-либо беспокойства. Г. Анакер, М. Бартель, Г. Бауман, Г.Ф. Блунк, Б. Брем, Г. Бурте, В. Феспер, К. Г. Ваггерль, Э.Э. Двингер, И. Зайдель, Г. Йост, Г. Клаудиус, Э.Г. Кольбенхай- ер, Э.В. Мёллер, X. Менцель, А. Мигель, Р. Ойрингер, Р. Хольбаум, Г. Цёберляйн, В. Шэфер, Ф. Шнак, Г. Шуман, Э. Штраус, К. Эггерс и ряд других авторов, рангом поменьше, находились в естественном согласии с программными установками национал-социалистов, и если с ними и возникали какие-то проблемы, то суть их опреде- лялась соперничеством, своеобразием толкования этих установок, а иногда и вмешательством высоких покровителей. В последнем случае центр тяжести смещался в более высокие сферы, а сами авторы оставались статистами внутрипартийных дрязг и бюро- кратической неразберихи. Первоочередной задачей надзорных органов после 1933 года было наведение «расовой чистоты» в литературе, что привело к фрон- тальной очистке всех учреждений культуры от евреев. Ганс Хин- кель, уполномоченный фюрера по «очистке от евреев» (Entjudung) 1 Literatur im Dritten Reich. Dokumente und Texte... S. 72-74. 2 BarbianJ.-P. Nationalsozialismus und Literaturpolitik... S. 67. 42
министерства пропаганды, издал распоряжение, согласно которому до 15 мая 1936 года «все чистокровные евреи, евреи с содержанием трёх четвертей еврейской крови, полукровки, евреи с содержанием четверти еврейской крови, евреи, находящиеся в браке с евреями первой и второй группы и с евреями третьей и четвёртой группы должны быть исключены из Имперской палаты культуры».1 Для того чтобы стать или остаться членом Имперской палаты письменности, нужно было представить, начиная с 1800 года, сведения об «арий- ском» происхождении самого заявителя и его жены. Если чистокров- ные евреи, согласно Нюрнбергским законам о гражданстве и расе, подлежали немедленному увольнению и соответственно запрету на профессию, как это было со многими членами бывшего состава «Прусской академии искусств», то евреи «первой и второй помеси», так трактовали официальные документы полукровок от смешан- ных браков, могли по особому разрешению Геббельса оставаться в рядах «Имперской палаты культуры». Штефан Андрее, например, женатый на еврейке «первой помеси», получил в 1937 году такое разрешение и сразу же уехал в Италию, где еврейский вопрос не стоял столь актуально. Вернер Бергенгрюн, женатый на еврейке «второй помеси», также добился получения подобного разрешения. Даже Йохен Клеппер, женатый на чистокровной еврейке, полу- чил, хотя и с большим трудом, особое разрешение остаться чле- ном «Имперской палаты письменности» благодаря своему роману «Отец» (»Der Vater«, 1937), высоко оценённому нацистской прессой. Однако, не выдержав унизительных условий, которые определяли эту «маленькую свободу», Й. Клеппер покончил в 1942 году жизнь самоубийством вместе со своей семьёй. Все эти послабления касательно судеб евреев вызваны были скорее какими-то надобностями пропагандистского свойства, чем признанием таланта того или иного писателя. Иногда за этим сто- яли просьбы довольно известных и почитаемых в Третьем рейхе людей. Так, благодаря усилиям знаменитой шведской писательницы Сельмы Лагерлёф, чьи романы считались в Третьем рейхе образцо- вым выражением нордического духа, и графа Фольке Бернадота, вице-президента шведского Красного креста, имевшего в силу своей деятельности на этом посту связи с гестапо и с самим Гиммлером, Удалось весной 1940 года, как раз в преддверии готовящегося истребления немецких евреев, вывезти поэтессу Нелли Закс и её 1 Schoeps K.-H.J. Op. cit. S. 46. 43
мать в Стокгольм на самолёте. Последнее обстоятельство имело решающее значение, ибо один высокий чин из гестапо предупредил графа Ф. Бернадота о том, что в случае, если его подопечные поедут поездом, их, несмотря на высочайшее разрешение покинуть Гер- манию, всё равно арестуют на таможне и отправят в концлагерь. Однако такого рода «послабления» были всё же редкостью. Макс Tay, известный редактор издательства «Кассирер», спо- собствовавший писательской карьере многих молодых авторов, вспоминает, что, несмотря на заступничество таких членов «почи- щенной» от евреев «Имперской палаты письменности» как X. Штер, В. Шэфер, Г. Франк, В. фон Айнзидель (который, правда, вскоре был арестован), Г. Шварц, И. Понтен, В. Шмидбонн и ряда других писателей, он стал жертвой этой «чистки».1 Сложности расистского свойства возникали и у писателей, казалось бы, нацистской ориентации, как это произошло в слу- чае с Арнольтом Бронненом, бывшим другом Бертольта Брехта. С 1933 года он резко поменял свои политические взгляды, принимал активное участие в культурной жизни Третьего рейха, был близок к Геббельсу. Тем не менее, в 1939 году руководство «Имперской палаты письменности» вдруг обнаружило, что он полукровка, и лишило его членства в этой организации. После долгих судебных разбирательств Броннену удалось доказать своё арийское проис- хождение, ив 1941 году он был восстановлен в прежнем качестве, однако по прямому указанию Гитлера его дальнейшая писательская деятельность была под запретом.2 Неординарным было отношение нацистов, в частности, Геб- бельса, и к «арийским» писателям, политически «нежелательным», а то и просто запрещённым. Хотя все произведения Эриха Кестнера, за исключением его знаменитой детской книги «Эмиль и детективы», были запрещены и сожжены во время печально знаменитой акции в мае 1933 года на Опернплатц, тем не менее, какая-то часть их, особенно книги, издававшиеся в Швейцарии, спокойно лежали на полках книжных магазинов Германии. В 1941 году Кестнер лично от Геббельса получает «специальное разрешение» для напи- сания сценария к фильму «Мюнхгаузен» и к другим фильмам для киностудии УФА. Несмотря на то, что фильмы, снятые по сценариям Кестнера, особенно «Мюнхгаузен», пользовались огромным успехом, 1 Таи М. Das Land das ich verlassen mußte. Hamburg, o. J. S. 270. 2 Schoeps K.-H.J. Op. cit. S. 47. 44
в январе 1943 года по личному указанию Гитлера это «специальное разрешение» было не только отменено, но повлекло за собой и окон- чательный запрет на все произведения писателя.1 Примерно, в таком же духе развивались события и вокруг Ганса Фаллады, писателя сложной судьбы, получившего всемирную известность. Против него ополчились такие столпы нацистского литературоведения как Хельмут Лангенбухер, Вилл Феспер и даже сам Розенберг, требуя запретить публикацию его книг. Тем не менее, книги Фаллады, хотя и в несколько извращённом виде (здесь пора- ботали цензоры), издавались едва ли не до конца Третьего рейха и пользовались неизменным успехом не только среди убеждён- ных нацистов, но и среди тех, кто дистанцировался от режима.2 Основная причина такого «попустительства» со стороны надзорных органов нацистов по отношению к певцу «публичных девок, суте- нёров и притонов», как о Фалладе отзывалась нацистская критика,3 заключалась в том, что рейхсминистр Геббельс был в восторге от его романов. В его дневнике встречается такая пометка: «Читал «Волк среди волков» Фаллады. Великолепная книга. Парень знает толк».4 Понятно, что Геббельсом двигал не столько читательский интерес, сколько тематика книг Фаллады, связанная с Веймарской респу- бликой, которая подвергалась писателем беспощадной критике, что вписывалось в концепцию нацистской идеологии, рассматривавшей первую республику позорным пятном в истории Германии. Двойственная интерпретация произведений Г. Фаллады чита- телями и критикой лишний раз свидетельствует не только о сложно- сти определения действительной позиции писателя в Третьем рейхе, но и о том, какими способами удаётся художнику осуществить свой замысел, не подвергая себя опасности и не подлаживаясь под 1 BarbianJ.-P. Op. cit. S. 79-80. 2 Müller-Waldeck G. Fallada in der Nazizeit // Hans Fallada Jahrbuch. Nr. 2. Neubran- denburg 1997. S. 21. Kriener A. Dirnen, Zuhälter und Spelunken. Zu Falladas »eisernem« Gustav // Bucherkunde, 1939. H.3. S. 136-139. О степени недовольства нацистской критики свидетельствуют статьи В. Феспера (Fallada, Hans: Wer einmal aus dem Blechnapf frißt // Die Neue Literatur. H.7. 1934. S. 444), а также статьи анонимных авторов из ведомства А. Розенберга в журнале «Бюхеркунде» (5587. Hans Fallada: »Bauern, Bonzen, Bomben«; »Kleiner Mann was nun?«; »Wer einmal aus dem Blechnapf frißt«; »Wir hatten mal ein Kind«// Bücherkunde, 1934. 8-10. Folge. S. 153-156. 5587. Fal- lada H. Wer einmal aus dem Blechnapf frißt // Bücherkunde. H. 1-4. 1934. S. 10-11). 4 Müller-Waldeck G. Op. cit. S. 19. 45
идеологические установки времени, хотя вряд ли сам Г. Фаллада сознательно шёл на уступки. Его просто заставляли так поступать, как это было в случае с романом «Железный Густав» и с другими произведениями, созданными им в те годы. Эти и подобные им истории злоключений писателей, оставших- ся в фашистской Германии, являют собой некий шаблон, по кото- рому нацисты строили свои отношения с писателями по известному принципу «кнута и пряника». В этом смысле показателен пример с Гансом Гриммом, автором знаменитого и почитаемого нациста- ми романа «Народ без пространства» (»Volk ohne Raum«, 1926), признанным классиком нацистского Парнаса, считавшим себя «беспартийным национал-социалистом»,1 и поэтому позволявшим себе критические высказывания в адрес нацистской бюрократии в области культуры, в частности, в адрес Геббельса. Противостоя- ние Гримма официально проводимой министерством пропаганды политике в области культуры вылилось в организацию им в своём поместье в 1934 году ежегодных так называемых «Липпольдсберг- ских встреч поэтов», где собиралась «элита» консервативных писа- телей национального толка (П. Альвердес, Р. Г. Биндинг, Ф. Бишоф, X. Каросса, Б. фон Мехов, Э. фон Заломон, P.A. Шредер и ряд дру- гих). Встречи эти прекратились после того, как Геббельс усмотрел в них некий вид оппозиции, и пригрозил «ренегату» Гримму, что в случае продолжения подобной «сектантской» деятельности его ожидает судьба Вихерта.2 Череда подобного рода акций по отношению к писателям, независимо от их приверженности идеологии национал-социализ- ма, не говоря уже о их литературной значимости, свидетельствует не только о нетерпимости нацистов к проявлениям критики в свой адрес, откуда бы она ни исходила, и не только о стремлении к пол- ной унификации всех проявлений культурной жизни Третьего рейха, но ещё и о том, что вся эта огромная машина надзора была далека от совершенства, всеохватности, постоянно давала сбои, была, наконец, неэффективна для самого национал-социалистского движения. Собственно, трудно было и предполагать наличие каких-то успехов, если сами организаторы культурной жизни имели смут- ное представление о художественных достоинствах книги, и их отношение к тому или иному автору строилось не на каких-то 1 BarbianJ.-P. Institutionen der Literaturpolitik im »Dritten Reich«... S. 408. 2 Barbian J.-P. Nationalsozialismus und Literaturpolitik... S. 77. 46
теоретических принципах, а на сиюминутных надобностях сугубо политического, пропагандистского свойства. При этом не надо думать, что нацисты строго следили за тем, в какой мере творчество того или иного писателя соответствовало канонам национал-со- циалистской идеологии. В конце концов, было достаточно того, чтобы писатель вообще не касался политических проблем, остава- ясь в мире апробированных проблем прошлого, что, собственно, и делали авторы фёлькиш-национальной направленности. К пробле- матике современной действительности отваживались обращаться практически только авторы третьесортной по масштабам тех лет литературы, да и те касались в основном периода становления нацистского движения, и это при том, что Партийно-администра- тивная контрольная комиссия по защите национал-социалистской письменности и объявила нежелательными «книги, которые в пове- ствовательной и изобразительной форме занимаются проблемами национал-социалистской революции и связанных с нею событий».1 Действительность собственно Третьего рейха в художественной литературе тех лет отсутствует в той мере, в какой она, например, являлась в романах В. Раабе или Т. Фонтане, и только в сороковых годах она проявилась в военных романах, но это была действи- тельность военных действий за пределами рейха. Впрочем, и здесь рамки писателей были ограничены. Например, смерть немецкого солдата под Сталинградом должна изображаться с пафосом, нату- ралистическое описание смерти допустимо только при изображении противника. Создавалось впечатление, что литература жила отражённым светом прошлого, и даже если речь шла о современности, то при- знаки её были предельно незначительны. В какой-то мере эта лите- ратура, как правило, развлекательная, существовала вне времени, создавая иллюзию некоего покоя, неизменности мира, отвлекая читателя от реальной действительности. Исключение в этом смысле составляла только поэзия «молодых талантов» из рядов штурмови- ков, вроде Герхарда Шумана или Генриха Анакера, воспевавших фюрера, партию, войну, готовность умереть за идеалы национал-со- циализма, поэтику смерти. Из всего сказанного возникает неоднородная и местами пара- доксальная картина отсутствия какого-то чётко выраженного Цит. по: WulfJ. Literatur und Dichtung im Dritten Reich. Eine Dokumentation. Rein- bek bei Hamburg, 1966. S. 257. 47
критерия литературы «достойной поддержки», «нежелательной», а то и просто «запрещённой», как это определялось в специальных списках, выпускавшихся ведомством Розенберга. Почти в каждой книге, даже самого маргинального свойства, подпадавшей под эти определения, как правило, присутствовал обычный набор нацист- ских лозунгов — народ, кровь, раса, героизм, фюрер, но книги от этого не становились, даже по оценкам нацистской критики, каким-то литературным явлением, а ежели такое и обнаружива- лось, то вскоре оно переставало им быть даже в ранге явленьица, не говоря уже о чём-то большем. Сами нацистские чиновники от литературы особо по этому поводу не ломали голову. Как заявил Хедерих, доставивший в своё время много хлопот Геббельсу своими действиями, слишком резкими даже по масштабам того времени, критерий оценки книги проистекает «только из её необходимости... для национал-социалистского движения в его борьбе за Герма- нию»,1 то есть книга как произведение искусства для нацистов не представляла особой важности, она важна была как средство политического воспитания масс в духе национал-социалистского мировоззрения. Именно поэтому «поддерживались произведения, где изображались такие темы как борьба, повиновение, жертва, а также миф о родном угле, фюрере, крови и расе».2 Собственно, так определил предназначение искусства и Гитлер в марте 1933 года, представляя свою культурную программу: « 1. Героизм возвышается страстно как будущий творец и фюрер политических судеб. Задача искусства состоит в том, чтобы оно было выражением этого опре- деляющего духа времени. 2. Кровь и раса будут снова источником художественной интуиции».3 Однако на практике эта программа дала незначительные всходы. Выполняя поставленную задачу и осознавая незначитель- ные успехи в области литературы, Геббельс попытался было выйти с предложением о создании некоей школы для будущих писателей, но Гитлер отнёсся к этому начинанию очень сдержанно, и министр пропаганды вынужден был, не без горечи, констатировать, что «наши классики ещё маршируют в рядах гитлерюгенд».4 Ему вторил 1 Strothmann D. Nationalsozialistische Literaturpolitik. Ein Beitrag zur Publizistik im Dritten Reich. Bonn, 1985. S. 305. 2 Schoeps K.-H.J. Op. cit. S. 51. 3 Strothmann D. Op. cit. S. 324 4 Цит. по: Brenner H. Die Kunstpolitik des Nationalsozialismus. Reinbek bei Hamburg, 1963. S. 116. 48
Геринг: «По-прежнему много легче сделать со временем из большого художника порядочного национал-социалиста, чем из рядового чле- на партии — большого художника».1 В 1937 году Гитлер, выступая на съезде партии, посвященном вопросам культуры, уже открыто признал, что нацистский режим не смог найти соответствующего отражения в искусстве и литературе, ибо «очень многие духовно одарённые люди сегодня делают историю вместо того, чтобы её описывать».2 Несмотря на все усилия партийных функционеров от лите- ратуры, выразившиеся в обилии всевозможных литературных премий, литературных чтений, пышных «Великогерманских недель книги» (1938-1940), представительных «Великогерманских встреч поэтов» в Веймаре (1937-1940), переросших затем в «Европейские встречи поэтов» (1940-1942), литературы как таковой в её высо- ком смысле не появилось. Отчаянная борьба между Геббельсом, Розенбергом и другими высокими партийными функционерами НСРПГ за сферы влияния в области литературы и искусства при- вела к тому, что Гитлер вновь вынужден был на партийном съезде НСРПГ в 1938 году констатировать, что культурные достижения в Третьем рейхе значительно ниже достижений в политических, социальных и экономических областях.3 Признание символичное, хотя, учитывая общую составляющую литературы Третьего рейха и то собрание писателей, представляв- шее официальную литературу тогдашней Германии, трудно было ожидать каких-либо достижений, сравнимых с достижениями прошлых лет. Brenner H. Op. cit. S. 42. Цит. по: Härtung G. Litera S. 176. Ketelsen Uwe-K. Literatur und Drittes Reich... S. 296. Цит. по: Härtung G. Literatur und Ästhetik des deutschen Faschismus. Berlin, 1983. S. 176.
Истоки литературы третьего Рейха 30 января 1933 года к власти в Германии пришла Нацио- нал-социалистическая рабочая партия Германии (НСРПГ). Эта дата определила не только смену политической власти в стране, но и смену литературной парадигмы, ибо то, что провозглашалось идеологами национал-социализма в области культуры и литературы, в большинстве своём было откатом на позиции XIX века, и поэтому цезура 1933 года носит двоякий характер. С одной стороны, она означает обрыв литературных интенций времён Веймарской респу- блики, ибо те немногие их проявления в Германии после 1933 года не имели практически никаких реальных предпосылок для свое- го дальнейшего развития, что и подтвердилось после крушения нацистского режима, когда новая немецкая литература вновь обра- тилась к модернизму 20-30-х годов; с другой стороны, эта цезура фиксирует реставрацию литературных интенций 80-90-х годов XIX века, вызванную усилением политической значимости авторов консервативного направления и массовой эмиграцией авторов, придерживавшихся иных политических воззрений. Духовные и литературно-исторические предпосылки официаль- ной литературы времён Третьего рейха берут своё начало в идеоло- гических перипетиях первой четверти XIX века, хотя нацистское литературоведение в попытках придать значительность литературе Третьего рейха относило эти предпосылки к далёким временам скандинавской мифологии.1 Подобные рассуждения логически впи- сывались в общую структуру национал-социалистской идеологии, 1 BlunckH.F. Deutsche Kulturpolitik. München, 1934. S. 6-9. 50
являющей собой собрание произвольных заимствований из раз- личных источников, переосмысленных позднее соответствующим образом в духе политических надобностей. Тяга к историческому прошлому нашла своё выражение и в неофициальном названии нацистской Германии — Третий рейх (das Dritte Reich), заимствованном подобным же образом и возведённом в общегосударственный ранг. Сам термин не есть порождение нацистской идеологии, истоки его берут начало со вре- мён раннего христианства и отмечены гностическими учениями о хилиазме или миллениуме, т.е. о предстоящем тысячелетнем цар- ствие Христа на земле прежде наступления конца света. Немецкие мистики, а потом и немецкие романтики, трансформировали это учение в констатацию конца христианства и истории. В Германии в период революционных выступлений времён Наполеона, а затем и с ростом националистских тенденций в немецком обществе, поня- тие Третьего рейха обрело достаточно конкретные черты. Первый рейх — это Священная Римская империя, Второй рейх — герман- ский рейх 1871-1918 годов После поражения в первой мировой войне ожидания Третьего рейха вновь вспыхнули среди револю- ционных консерваторов и националистов всех мастей, обуянных идеей пангерманизма, и здесь, как нельзя кстати, пришлась книга Мёллера ван ден Брука «Третий рейх» (»Das dritte Reich«, 1922). Как отмечают современные исследователи, национал-социалисты с готовностью подхватили этот миф, ибо в нём уже «в донаци- онал-социалистское время содержались имперские традиции», а «Мёллер ван ден Брук и его последователи выступили в роли только идеологических инспираторов, и только тогда функционирование их идей на службе экономически-биологического динамизма возвы- силось до концепта Третьего рейха в истории и политике».1 Только тогда идеология Третьего рейха обрела статус государственной иде- ологии, став одним из четырёх основных компонентов синтеза иде- ологии режима; «империалистически настроенного национализма, внешнеполитически направленного социализма, неоромантической идеологии рейха и псевдодарвинистской расистской идеологии».2 Bracher К. D. Stufen der Machtergreifung / / Bracher / Schulz / Sauer. Die nationalso- zialistische Machtergreifung. Studien zur Errichtung des totalitären Herrschaftssystems in Deutschland 1933/34. Frankfurt / Main, Berlin, Wien, 1974. S. 314. 2 Ibid. S. 314. 51
В этой связи следует говорить именно о литературе Третьего рейха, охватывающей весь корпус литературы того периода, с после- дующей идентификацией его составных частей, а не о нацистской литературе как таковой, ибо её, исключая сугубо политическую и пропагандистскую литературу, за редким исключением, прак- тически не существовало. Всё то, что отвечало нацистской идео- логии или каким-то образом находилось в близком соседстве с ней, возникло задолго до зарождения национал-социалистской партии и отчасти в первые годы её существования, и в тематическом отношении совершенно не было связано с историей нацистского движения как такового. Духовные истоки литературы Третьего рейха опосредованы историческими условиями формирования национального сознания немецкого народа. Отсутствие государственности как фактора стабильности и единства нации подогревалось воспоминаниями о былом могуществе Священной Римской империи, составной частью которой многие немцы продолжали считать себя, а повсед- невная действительность феодально-княжеской раздробленности страны только усиливала стремление к обретению национальной идентификации. Идеи национального самосознания находили отклик, прежде всего, в умах научной и художественной интелли- генции, ощущавшей, с оглядкой на Францию, своё бессилие в поли- тическом и духовном статусе. Нужен был толчок, который каким-то образом подвиг бы их на решительные действия, и этим толчком стала освободительная война 1813 года против Наполеона, вызвав- шая небывалый взрыв патриотической поэзии и публицистики. Именно здесь возникли первые зародыши националистского толка, когда совершенно справедливые в той обстановке требования, хотя и выраженные излишне радикально, были подхвачены позднее наиболее реакционной частью немецкого общества, выступавшей против прогресса в любых его проявлениях. Эти настроения ярко проявились в знаменитых «Речах к немец- кой нации» (»Reden an die deutsche Nation«, 1808) Иоганна Готлиба Фихте (Fichte, Johann Gottlieb), который, желая преобразования немецкой нации в нечто единое и призывая её «развить свои силы и выявить, наконец, в полной мере свою подлинную духовную сущность», неоднократно подчёркивал её избранность по отноше- нию к другим народам: «Вся Европа стоит под знаком внутреннего разложения и надвигающегося упадка; и другие европейские наро- ды не в состоянии противостоять разрушительной силе, не имея в недрах своих подлинного духовного ядра. Только немецкая нация 52
обладает таким ядром, только она одна имеет действительную вну- треннюю устойчивость. Немецкая нация является единственной сре- ди новоевропейских наций, которая показала наделе уже несколько столетий тому назад своим гражданским состоянием, что она спо- собна выдержать республиканский образ правления».1 Отсюда, имея в виду отказ Наполеона от прежних республиканских идей, Фихте заключает, что «среди всех новых народов в вас самым решитель- ным образом заключён росток совершенствования человека, и вам в первую очередь предписано развивать его. Если вы погибнете в этой своей сущности, то с вами одновременно погибнет и всякая надежда всего человечества на спасение из глубины его бед».2 Превосходство немецкой нации над другими означает, по Фих- те, и превосходство немецкого языка над языками других народов.3 Эти и многие другие высказывания Фихте, безотносительно их действительной посылки, были использованы как фёлькиш-нацио- налами, так и нацистами в полной мере для своих надобностей. Дело дошло до того, что во времена нацизма партийные функционеры усмотрели в этом некое умаление заслуг фюрера в деле становления идеологии национал-социализма, заявив, что «до Адольфа Гитлера не было никаких национал-социалистов, существовали, в крайнем случае, родственные по воле и сущности силы, которые мы встре- чаем, например, у Штайна, Арндта, Фихте, и Ницше».4 Сказано это было в 1938 году, но именно в этом году вышел солидный сборник «Фихте — сегодня» (»Fichte für heute«), содержащий подборку выска- зываний философа по различным вопросам, которые, почти слово в слово, использовались в речах партийных бонз, включая и Гит- лера, как собственные речения. Более того, именно в этой книге был особый раздел «Фихте как пророк Гитлера», в котором многие высказывания философа можно было, при желании, истолковать как предвещание явления вождя: «Когда-нибудь должен придти Некто, который как справедливейший своего народа станет его повелителем».5 Цит. по: Яковенко Б. В. Жизнь и философия Иоганна Готлиба Фихте. СПб., 2004. С 130 2 Фихте И.Г. Речи к немецкой нации. СПб., 2009. С. 337-338. 3 Там же. С. 108-148. Цит. по: WulfJ. Literatur und Dichtung im Dritten Reich. Eine Dokumentation. Hamburg, 1966. S. 254. Pichte fur heute. Aus den Schriften Johann Gottlieb Fichte // Hrsg. v. L. Roselius. Bremen-Berlin, 1938. S. 39. 53
В какой мере Фихте мог предвещать явление фюрера, оста- вим на совести его истолкователей, но вот то, что этот философ предвещал создание нового еврейского государства, нашло своё подтверждение в XX веке. Понятно, что составитель цитатника изречений Фихте не мог пройти мимо «актуальной» для нацистов темы евреев. Однако здесь им мало чем удалось поживиться, потому как эта тема интересовала философа только в религиозном плане, а в моральном плане он и вовсе не оправдал их надежд, хотя лёгкий антисемитизм всё-таки присутствует в его рассуждениях: «Если ты вчера поел и снова голоден, и на сегодня у тебя остался только хлеб, то отдай его еврею, голодающему рядом с тобой, если он вчера не ел, и ты поступишь тем самым очень хорошо.— Но я не вижу, по крайней мере, никаких возможностей предоставить им граж- данские права, разве что всем им однажды ночью отрезать головы и приделать другие, в которых не было бы еврейских идей. Для того чтобы нас защитить от них, я опять же не вижу никаких воз- можностей, кроме как завоевать для них их обетованную землю, и сослать их туда всех».1 Как бы партийные бонзы ни относилось к творчеству фило- софа, но отдел пропаганды вермахта посчитал нужным включить «Речи к немецкой нации» Фихте в серию книг, выпускаемых для фронта, полагая тем самым поднять боевой дух солдат и взбодрить их национальное самосознание, тем более что на дворе уже был 1944 год.2 Борьба немецкого народа против Наполеона также отмечена обилием произведений националистского толка, где, среди прочих радикальных вызовов, наметилась экспансионистская тенденция, вылившаяся позднее в пангерманизм. Гёте и Шиллер в «Ксениях» уже задавались этим вопросом: Германия? Но где она находится? Я не знаю, где искать эту страну. Там, где начинается учёная (Германия), Кончается (Германия) политическая.3 1 Fichte für heute. Aus den Schriften Johann Gottlieb Fichte // Hrsg. v. L. Roselius. Bremen-Berlin, 1938. S. 156. 2 Fichte J.G. Reden an die deutsche Nation. Stuttgart 1944. Druck: Im Auftrage des OKW hergestellt von der Wehrmachtpropagandagruppe beim Wehrmachtbefehlshaber Norwegen. Oslo, 1944. 3 Цит. по: Данн О. Нации и национализм в Германии. 1770-1990. СПб., 2003. С. 61. 54
Эрнст Мориц Арндт в своей песне «Что такое — немецкая отчизна?» (»Was ist des Deutschen Vaterland?«), являющейся в извест- ном смысле ответом на двустишие классиков, сформулировал в 1813 году тогдашние представления немцев о местонахождении Германии, которые позднее легли в основу территориальных пре- тензий нацистов. От куплета к куплету, перечисляя собственно немецкие провинции, поэт доходит до Австрии, Швейцарии, Тиро- ля, не мысля без них целостности будущей Германии. Апофеозом территориальных притязаний немцев является седьмая строфа: Повсюду, где звучит немецкая речь и поёт песни бог на небесах там ей и быть» (So weit die deutsche Zunge klingt und Gott im Himmel Lieder singt, das soll es sein!)1 Песня эта получила широкое распространение в Германии в XIX веке. Понятно, что это желание было неосуществимо, но оно тешило умы националистов, а в годы нацизма обрело практическое применение при аннексии территорий, преимущественно заселён- ных немцами, как это было в Польше, в Чехословакии и Австрии. В этой связи понятно то рвение, с которым нацисты переиздава- ли тексты времён немецкого освободительного движения против Наполеона под названием «Народ и отечество». Отсюда же, вероятно, проистекает и традиция немецких лите- ратуроведов включать в историю немецкой литературы всех авто- ров, писавших на немецком языке, независимо от их гражданства, и поэтому литература Австрии, Швейцарии и немецкоязычных анклавов в европейских странах воспринималась ими как единая немецкая литература. Правда, реальная действительность XIX в., обусловленная политической раздробленностью Германии тех лет, принуждала немецких литературоведов (вплоть до 1945 года) делить историю немецкой литературы по областному принципу. Более чёткие, хотя и нереальные, границы Германии опре- делились в «Немецкой песне» (»Deutsches Lied«, 1841) Гофмана фон Фаллерслебена, ставшей впоследствии национальным гимном Германии: Цит. по: Данн О. Нации и национализм в Германии. 1770-1990. СПб., 2003. С. 75. 55
Германия, Германия превыше всего, Превыше всего в мире, Если для защиты и отпора врагу всегда братски держаться вместе! От Мааса до Мемеля от Адидже до Бельта Германия, Германия превыше всего, Превыше всего в мире!1 Именно из-за чрезмерных территориальных притязаний текст «Немецкой песни» использовался в разные времена по-разному: пелись то все три куплета, то один, то с опусканием отдельных строф. На волне движения за национальное самоопределение образо- валось множество различных союзов, как правого, так и либераль- но-демократического толка. Именно в этой среде идеология нацио- нального становления немецкого народа постепенно стала обретать националистскую окраску, усилившуюся в период индустриализа- ции Германии после 1848 года и достигшую едва ли не своего апогея после основания в 1871 году Германского рейха, приняв формы так называемого «рейхспатриотизма».2 Разразившийся в 1873 году экономический кризис только ускорил противостояние между правительством Отто фон Бисмарка, проводившим либеральную экономическую политику, направленную на модернизацию эконо- мической системы страны, и национально-либеральными силами, выступившими в союзе с консерваторами. Основу этого противостояния составляла так называемая «народная / народническая» (völkische / volkhafte) идеология, построенная не на общественных, а на биологических и расист- ских принципах, ставившая во главу угла этническую общность немецкого народа, кровную общность (Volksdeutsche Gemeinsam- keit), получившую в годы нацизма название «народной общности» (Volksgemeinschaft). Противопоставление расы и общества проис- ходило под лозунгом спасения национальной немецкой культуры от тлетворного влияния капитализма, воспевания избранности немецкого народа и его подвигов в прошлые века. В духовном отношении свою лепту в это движение внесли романтики, проявлявшие огромной интерес к немецким древностям, к немецкому фольклору. Примечательное определение понятию 1 Цит. по: Дани О. Нации и национализм в Германии. 1770-1990. СПб., 2003. С. 75. 2 Там же. С. 179-190. 56
«народ» даёт в это время Якоб Гримм: «Народ есть совокупность дюдей, которые говорят на одном языке. Для нас, немцев, это самое безобидное и одновременно самое гордое объяснение, потому что оно выходит за рамки и может обратить свой взор уже на ближнее и дальнее, но я могу, вероятно, сказать о неминуемо надвигающемся будущем, когда падут все оковы и будут признаны естественные законы, и могу сказать, что ни реки, ни горы будут решать судьбы народов, а один народ, который проникает через горы и воды, только его собственный язык может определять его границы».1 Подчёркнутая ориентация на собственно немецкое, как в быту, в языке, так и в общественной жизни, сопровождалось откровен- ными ксенофобскими интенциями. В это же время зарождалось известное противопоставление города и деревни, ставшее впо- следствии, наряду с расистскими тенденциями, основой печально знаменитой формулы «почвы и крови» (Blut und Boden). Однако все эти особенности национального менталитета про- являлись в основном на бытовом уровне, носили частный характер, и стали обретать подобие некоего направления, имевшего какую-то массовую базу, только в начале 50-х годов XIX века, когда в Гер- мании начался процесс становления капитализма и когда мелкая буржуазия (в основном ремесленники), крестьяне и земельная аристократия почувствовали себя обойдёнными. На этом фоне первым проявлением «народной» идеологии в литературе стала так называемая »Heimatliteratur« — «литература малой родины» или «областническая литература».2 Своеобразной 1 Цит. по: Langenbucher Н. Volkhafte Dichtung der Zeit. Berlin 1940. S. 28. Относительно термина »Heimatliteratur«, »Heimatroman« в нашем литературове- дении нет единого определения. Ф. Шиллер пишет о литературе «тихих уголков» (Шиллер Ф. История западноевропейской литературы нового времени. Т. 2. М., 1936. С. 166), о мещанском «областничестве» (Там же. С. 172), о «регионалистиче- ском направлении» (Там же. С. 173), о «почвенной литературе» (Шиллер Ф. История западноевропейской литературы нового времени. Т. 3. М., 1937. С. 211, 220); P.M. Самарин пишет о «народнической литературе», об «искусстве родного угла» (История немецкой литературы. Т. 4. 1848-1918. М., 1968. С. 155); В. Г. Адмони говорит о «почвенной литературе», «литературе о родине» (Там же. С. 332); авто- ры «Энциклопедии Третьего рейха» говорят о «патриотической прозе» (М., 1996. С. 282); авторы коллективного труда «История западноевропейской литературы. XIX век. Германия, Австрия, Швейцария» говорят об «областнической литерату- ре» (М.—СПб., 2005. С. 167). Л.С. Кауфман даёт целый набор определений »Hei- matliteratur« — «литература периферии, литература родины», «литература малой родины», «литература родного угла» (Кауфман Л. С. Проза немецкой «периферии» на рубеже XIX-XX веков // Вопросы филологии. Выпуск 12. СПб., 2006. С. 118). 57
предтечей этой литературы была так называемая «ландшафтная литература» (»Landschaften Literatur«) или, как её иногда деликатно называли, литература «поэтического реализма».1 Оба эти термина исполняли роль некоего эвфемизма, когда речь шла о творчестве критических реалистов Т. Шторма, Ф. Рейтера, Т. Фонтане или В. Раабе, ибо в определённой степени их творчество имело ясно выраженный областнический характер и отчасти, особенно каса- тельно ламентаций по поводу прошлого, уходящего под натиском набирающего силу капитализма, соответствовало духу литературы подобного рода, хотя и лишено было какой-либо националистиче- ской тенденции, т.к. на момент расцвета творчества этих и неко- торых других писателей критического реализма эта проблема ещё не обрела особой актуальности. В какой-то мере, по аналогии с термином «высокий бидермайер», можно говорить и о «высокой областнической литературе». «В то время,— как отмечал немецкий литературовед Артур Елёссер (Eloesser, Arthur),— когда железные дороги соединили север и юг, когда Германия, благодаря экономическому развитию, была вовлечена в мировые процессы, когда по причине экономи- ческой необходимости движения финансового капитала пали все ограничения свободы передвижения, внутригерманское движе- ние литературы застряло в новом партикуляризме. Образовался северогерманский, прусско-бранденбургский, внутригерманский, швейцарский, австрийский круг писателей».2 Своеобразным манифестом литературы «малой родины» мож- но назвать вступительную статью одного из самых плодовитых представителей этого направления Тимма Крёгера (Kroger, Timm; 1844-1918) к его собранию сочинений, где он определяет основные принципы этой литературы. Поставив во главу угла «связанность её с одним каким-то местом или с каким-то определённым ланд- шафтом в сочетании с подчёркиванием присущего этому регио- ну своеобразия людей и природы»,3 Т. Крёгер, не без оснований, заявляет о приверженности к литературе «малой родины» К. Гро- та, Т. Шторма, И.Х. Ферса, Ф. Рейтера, И. Готгельфа, Г. Келлера, 1 Eloesser А. Die deutsche Literatur von der Romantik bis zur Gegenwart. Bd. 2. Berlin, 1931. S. 317. 2 Ibid. 3 Kroger T. Zur Gesamtausgabe // Kroger T. Novellen. Gesamtausgabe. Bd. 1. Hamburg, Braunschweig, 1918. S. 12. 58
Q раабе и П. Розеггера.1 Говоря о схожести литературы «малой подины» с остальной литературой в части выбора художественных средств, как и в постановке жизненно важных вопросов, Крёгер видит её отличие от прочей литературы в том, что «она отказыва- ется в бурях времени брать на себя роль борца. И здесь, как мне кажется, пролегает черта, которая отделяет нас от всех модерни- стов, которые, возвещая трубными звуками новые устремления, именно в этом видят задачу литературы. Свысока и с презрением смотря на областническую литературу, они называют её отличи- тельной чертой филистерскую узость и насмехаются над поэзией счастья в уголке. По нашему мнению, совершенно несправедливо. Они полагают, что идеи их современной литературы для нас слиш- ком велики, и не догадываются о том, что для нас они являются слишком незначительными».2 Однако полностью Крёгер не отвергал связь литературы «малой родины» с политическими явлениями времени даже в периоды, «находящиеся в состоянии брожения,., если писателю удастся разрешить тревоги времени в покое, царящем над ним»; однако, в сложной обстановке в стране после поражения Германии в Пер- вой мировой войне, «когда идёт война всех против всех,., мы лучше вернёмся с нашими кулаками к родным местам, являющимися хранителями вечных непреходящих идей, или обратимся к Нему, который сидит за большим ткацким станком вселенной и орудует челноком».3 Говоря иными словами, литература «малой родины» будет отражать точку зрения той партии, которая обеспечит покой и порядок в том или ином регионе, что и нашло своё отражение в творчестве Крёгера в полной мере. Казалось бы, литература «малой родины» с её скромными, на первый взгляд, устремлениями не соответствовала радикаль- ному характеру национал-социалистской идеологии. Однако, как отмечал в 1942 году Адольф Бартельс, отъявленный расист, один из теоретиков этого направления, именно она «впервые после пяти- десятых годов снова дала широчайшим кругам народа надлежащую литературу»,4 играя роль некоего утешительного средства в годину Kroger Т. Zur Gesamtausgabe // Kroger T. Novellen. Gesamtausgabe. Bd. 1. Hamburg, Braunschweig, 1918. S. 11. -' Ibid. S. 12-13. '' Ibid. S. 14. 4 Bartels A. Geschichte der deutschen Literatur. Berlin, Hamburg, 1942. S. 607. 59
распада старого уклада жизни и создавая тем самым исподволь, на мещанском уровне, тот общий националистический настрой, на фоне которого впоследствии любые акции националистического толка повсеместно воспринимались с одобрением. Именно поэтому А. Бартельс не без удовлетворения замечал, что «областническое искусство не всегда оставалось в стороне от велений времени: влечение к родине существовало ведь не только в литературе, оно охватывало все области, достаточно вспомнить только о стремле- нии раненых во время войны к поездке на родину и о создании политико-социальных «землячеств».1 О степени распространения литературы «малой родины» гово- рит хотя бы тот факт, что к 1909 году насчитывалось свыше ста авторов, приверженных в том или ином виде этому роду литера- туры.2 Всё это говорит о том, что литература «малой родины» была востребована широкой читательской массой. И здесь не последнюю роль играло то обстоятельство, что литература «малой родины», как бы оправдывая своё название, довольствовалась на первых порах в основном малыми формами — рассказами, очерками, т.е. выступала в жанрах, более доступных для простого читателя, и лишь позднее, по мере расширения её значимости, стали появляться повести, романы, пьесы. Лишённая каких-либо особых стилисти- ческих изысков, насыщенная реалиями узнаваемой повседневной действительности, с вкраплениями диалектальных речений, и, что особенно важно, не агрессивная по своей натуре, эта литература завоевала провинцию. Даже если она и содержала в себе критиче- ские замечания, то подавались они в добродушной тональности, с юмором, да и сам рассказчик выступал в роли непосредственного участника описываемых событий, реагируя на них по-свойски, в духе своих героев, так что о наличии каких-либо ярко выражен- ных социально-политических мотивов в произведения литературы «малой родины» на первом этапе не могло быть и речи. Тот же Т. Крёгер вошёл в литературу многократно переиз- даваемым сборником новелл «Тихий мир. Картинки и истории из края болот и пустоши» (»Eine stille Welt. Bilder und Geschichten aus Moor und Heide«, 1891), которые по своему настрою дальше проблематики этого края и не выходят, да и сама проблематика 1 Bartels А. Geschichte der deutschen Literatur. Berlin, Hamburg, 1942. S. 607. 2 Bartels A. Die deutsche Dichtung von Hebbel bis zur Gegenwart. Ein Grundriß. Zweiter Teil. Die Jüngeren. Leipzig, 1922. S. 172. 60
определяется спорами между крестьянами по пустякам, лирически- ми описаниями природы и прелестей сельской жизни, рассказами о всевозможных чудаках, их смешных поступках, о спокойном быте людей, для которых весь мир заключается в пределах небольшой деревни с её угодьями. В основе литературы «малой родины» лежала мысль о создании единства мелкой буржуазии, крестьянства и феодальной знати как последнего оплота против технического прогресса, роста промыш- ленного и финансового капитала, роста городов с их разлагающей, как понимали консерваторы, культурой, разрушающих старинные и проверенные временем традиции. Именно поэтому литература «малой родины» не ограничивалась только современными про- блемами своего региона, но и придавала большое значение его героическому прошлому. Большинство исторических романов того времени имеет подчёркнуто областническую окраску, придавая локальным событиям исторического прошлого чуть ли не общеев- ропейское значение. Однако это не значит, что литература «малой родины» тут же обрела агрессивные черты националистского толка. В произведе- ниях, Бертольда Ауэрбаха, Фрица Рейтера, Теодора Шторма или Вильгельма Раабе, если назвать только самых талантливых пред- ставителей «высокой областнической литературы», наметились лишь элементы почвеннического толка, ибо основой их творчества оставалось реалистическое отображение жизни мелкой буржуазии и крестьянства, на судьбах которых ярче всего можно было про- следить изменения в жизни общества, что, вкупе с ностальгией по уходящему прошлому, вызывало повышенный интерес к реалиям «малой родины». Последующее развитие этого жанра, пик его пришёлся на 90-е годы XIX века, когда уже образовались вполне конкретные органи- зации националистского направления вроде «Всенемецкого Союза» (Alldeutscher Verband), «Союза немецких студентов», находившихся в оппозиции правительству и выступавших за «национальное обще- ственное объединение» под знаком расовой и культурной общности, обрело черты исключительно националистского, расистского тол- ка. Именно тогда Фридрих Линхард (Lienhard, Friedrich) и Адольф Бартельс (Bartels, Adolf) основали журнал «Хаймат» (»Heimat«, 1899- 1903), основной идеологический орган литературы «малой родины», по примеру которого в каждой немецкой земле возникли свои Журналы подобного же толка. Если Т. Крёгер и его последователи 61
создавали своеобразные хроники сельской жизни, а их неприятие новых веяний выражалось только в особом подчёркивании благости малых радостей родного угла почти при полном игнорировании достижений прогресса, то Ф. Линхард в своей книге «Господство Берлина» (»Die Vorherrschaft Berlins«, 1900) призывал не столько «бежать от Берлина», не отрицая того, что «деловой и политический подъём Берлина с 1870 года угрожает с некоторых пор насилием над духом нашей литературы», сколько «выступить против этого нового партикуляризма»,1 и поэтому назвал свою книгу неким «при- зывом к национальным, консервативным, положительным силам Берлина — я имею в виду не партии, а только людей — больше заботиться о делах литературы, искусства и театра».2 При этом речь шла не о каких-то запретительных акциях или о финансовой поддержке в этом новом движении, а о самовоспитании «творче- ской личности, без которой мы бессильны», на примере «тематики, заимствованной из наших лесов и замков, сказок и легенд и обы- чаев», где основную роль играет «ландшафт со всеми его красками и здоровьем, с его корнями, растениями, гористыми областями и деревнями, с его невозмутимым покоем; давайте учиться у него, чтобы мы стали такими же, как он, и в нашем творчестве — расти из родной земли к небесам, в буре и в лучах солнца!»3 Литераторы консервативного толка, ощущавшие себя в новом времени «словно в изгнании, находясь в самой Германии»,4 услышали этот призыв. Как заметил А. Бартельс, «для многих немцев, для тех, кто не захотел связывать себя в литературном отношении с Берлином, обращение в 1900 году к Heimatkunst (т.е. к «почвенническому искусству») было неким спасением»,5 спасением от суровой правды натурализ- ма, уходом в метафизические рощи, полные мистических таинств, возвратом к старому романтизму. Не случайно в это время выходят две знаковые книги Рикарды Хух (Huch, Ricarde) «Расцвет романтизма» (»Blütezeit der Romantik«, 1899) и «Распространение и упадок романтизма» (»Ausbreitung 1 LienhardF. Los von Berlin? // Lienhard F. Gedankliche Werke. Erster Band: Neue Ideale — Türmerbeiträge. Stuttgart, 1926. S. 136. 2 Ibid. S. 133. 3 Ibid. S. 150. 4 Ibid. S. 135. 5 Bartels A. Op. cit. S. 22. 62
und Verfall der Romantik«, 1902), которые, несмотря на некоторую двойственность посылки,1 можно истолковать как некое предупре- ждение почвенническим интенциям неоромантиков. Однако противостояние между идеологами «почвеннической литературы» и Берлином, олицетворявшим, по их мнению, «асфальт- ную литературу», не обошлось без соответствующей идеологической подготовки. В 80-90-х гг. XIX в. появляется ряд произведений наци- оналистской направленности, заложившие теоретические основы не только фёлькиш-национальной литературы, но и нацистской идеологии как таковой. Здесь, прежде всего, нужно назвать историка Генриха фон Трейчке (Heinrich von Treitschke), который в серии статей, составив- ших позднее четырёхтомный опус «Исторические и политические статьи» (»Historische und politische Aufsätze«, 1885), начал активную антисемитскую кампанию, а позднее, в своей пятитомной «Исто- рии Германии в XIX веке» (»Deutsche Geschichte im 19. Jahrhun- dert«, 1879-1894), обосновал, не брезгуя фальсификацией фактов и высказываний, идеи пангерманизма и, в частности, пресловутый «Дранг нах Остен», за что и был особо почитаем национал-социа- листами. Г. фон Трейчке не оставил вниманием и немецкую литерату- ру. В ряде статей, и особенно в его «Истории немецкой литерату- ры от Фридриха Великого до мартовской революции», изданной посмертно в 1927 году, он, вслед за А. Бартельсом, основное вни- мание уделил «уничтожающему и подстрекающему воздействию радикального еврейства» на немецкую литературу, порицая при этом благодушного немецкого читателя: «Только в довольно поздние времена нация узнала, что с конца двадцатых годов [XIX в.] чуже- родные капли попали в её кровь».2 Но главная опасность заключа- лась в том, что в результате этого процесса возникла «двойствен- ная еврейско-немецкая литература» (Zwitterliteratur),3 основными «Говоря о ясном и свободном мышлении романтиков, Р. Хух, тем не менее, ука- зывает, что «в качестве идеала они утверждали соединение противоположных полюсов, которые можно обозначить либо как разум и фантазию, либо как дух и инстинкт». Цит. по: Адмони В. Г. Рикарда Хух // История немецкой литерату- ры. Т. 4. 1848-1918/ Под ред. P.M. Самарина, И.М. Фрадкина. М., 1968. С. 496. Treitschke H. von Geschichte der deutschen Literatur von Friedrich dem Großen bis zur Märzrevolution. Berlin, 1927. S. 136. 3 Ibid. S. 136. 63
представителями которой были Людвиг Берне и Генрих Гейне. Трейчке пускается во все тяжкие, чтобы доказать незначительность творчества этих авторов только лишь на том основании, что оба они позволяли себе нелестно отзываться о Германии.1 В одном ряду с Г. фон Трейчке стоит и Пауль де Лагард (Lagar- de, Paul de) в своих «Немецких письмах» (»Deutsche Schriften«, 1878-1881), который больше всего беспокоился о сохранении национальной сущности немцев, могущей проявить себя только в борьбе: «Для того чтобы сохранить нашу нацию, находящуюся в стадии становления, есть два одновременно применяемых сред- ства... Во-первых, борьба за формы набожности, соответствующие её внутренним потребностям, и, во-вторых, колонизация — вот средства, которые должны вскормить ещё латентную националь- ность немцев к немецкому бытию».2 Свою роль в формировании националистской идеологии сыгра- ли и книги основателя расовой теории французского мыслителя и писателя Артюра де Гобино (Gobineau, Arthur) («Опыт о неравен- стве человеческих рас», 1853), в которых особое значение придава- лось избранной арийской расе и великой миссии германцев, и это при том, что сам автор этого мифа считал германцев смешанной расой и вообще пессимистически смотрел на необратимость дека- данса рас и культур. Правда, многочисленных немецких последо- вателей теории Гобино эти тонкости мало интересовали, и поэтому как писал Н. Бердяев, «в нашу эпоху теория, которая в своих исто- ках была аристократической, превратилась в плебейскую теорию, вдохновляющую массы».3 Однако все эти и им подобные произведения рассчитаны были на образованную публику. В этом смысле более доступной и привлекательной была книга анонимного автора «Рембрандт как воспитатель» (»Rembrandt als Erzieher von einem Deutschen«, 1890). Автор её, Юлиус Лангбен (Langbehn, Julius, 1851-1907), спрятался под символическим именем «немца», подчёркивая тем самым, что его устами говорит вся немецкая нация. За ним так и закрепилась кличка «рембрандтов немец» (Rembrandtdeutsche). 1 Treitschke H. von Geschichte der deutschen Literatur von Friedrich dem Großen bis zur Märzrevolution. Berlin, 1927. S. 136-144. 2 Цит. по: Schonauer F. Deutsche Literatur im Dritten Reich. Versuch einer Darstellung in polemisch-didaktischer Absicht. Ölten und Freiburg im Breisgau, 1961. S. 27. 3 Бердяев H.A. Философия свободного духа. M., 1994. С. 351. 64
Несмотря на то, что книга эта подверглась критике и осмеянию, она пользовалась необыкновенным успехом и выдержала до 1939 года 90 переизданий.1 По сути дела, в этой книге была представлена политическая программа и кайзеровской и нацистской Германии. В основе суждений Лангбена лежит мысль о возврате человека к его индивидуальной сущности, лишённой каких-либо позитивистских установлений и покоящейся на инстинктивном восприятии жизни и мира. А мир этот — его малая родина, преимущественно Нижняя Германия, жители которой, как считал Лангбен, ещё не потеряли связи с землёй: «Дух крестьянина — дух родины».2 Всё, что выходило за рамки этого мира, рассматривалось Лангбеном как противное сущности немца, и именно по этой причине современная Германия катится в пропасть. В этой связи Лангбен, идя по стопам Фихте, видит спасение Германии в перевоспитании немецкого народа, потерявшего свою индивидуальность: «Индивидуализм — корень всех искусств, а так как немцы без сомнения являются самыми особенными и самыми упрямыми среди всех народов, то они — если им удастся ясно отобразить мир — являются в художественном отношении также и самыми значительными в мире».3 Ясно, что всё лежащее за пределами Германии, представляет опасность для сохранения немецкой самости, и в первую очередь опасность эта исходит от «исконного врага» Германии (ещё один миф национал-социалистов) — Франции: «Париж — это город полусвета и необузданной демократии; здесь к нравственным болезням присоединяется политическое заболевание. Но как раз эти оба фактора вызывают у немецкого народа в глубинах его души ненависть, несмотря на то, что время от времени он с ними кокетничал и продолжает кокетничать; оба они проникли в Герма- нию под названием «французская болезнь». С ними нужно реши- тельно бороться».4 Борьба должна идти и на литературном фронте, особенно, если речь заходит о Золя и его «научных» романах, ибо «рассматривать их как цель в искусстве, с немецкой точки зрения, является поэтической изменой родине».5 1 Langbehn J. Rembrandt als Erzieher. 85-90. Aufl. Leipzig und Stuttgart. Langbehn J. Rembrandt als Erzieher von einem Deutschen. Leipzig (o. J.), S. 128. 3 Ibid. S. 49. 4 Ibid. S. 96. 5 Ibid. S. 98. 65
В этом призыве уже имеется прямая отсылка к »Heimatlitera- tur«, к истинно немецкой литературе. Несколькими страницами раньше Лангбен прямо говорит: «Настоящее искусство по своему происхождению, как и по своим целям, является локально ограни- ченным; ему необходима, как отдельной картине, прочная рама; и только консервативно-аристократическое направление духовной и социальной жизни нации может её предложить. Этому врождённо- му немецкому направлению духа следует прочно придерживаться; его следует углублять, потому что немец только тогда правдив, когда он является немцем, а немцем он является только тогда, когда он правдив».1 Но самыми основными врагами настоящего немца являются «плутократы» и евреи: «Жестокий культ денег — это североамерикан- ская и одновременно еврейская тенденция, которая в сегодняшнем Берлине всё больше берёт верх».2 Город, а Берлин в особенности,— главный враг деревни, и поэтому, считает Лангбен, «необходимо как в политическом, так и в духовном смысле призывать провинцию выступать против столицы, восстанавливать провинцию против неё, объявить поход на неё...»3 Но ещё большую опасность, по мнению Лангбена (эта мысль проходит красной строкой практически по всем произведениям авторов «почвеннической литературы»), представляют евреи. При этом Лангбен исповедует «аристократический антисемитизм», раз- деляя евреев на «благородных» и «неблагородных».4 К числу первых он относит набожных евреев, или таких как «Спиноза, Рахель, Берне», которые «хранят благородное, абстрактное еврейство».5 Вторые — это евреи, живущие преимущественно в больших горо- дах, особенно в Берлине, где они захватили в свои руки прессу, издательства, театры и, конечно, финансы: «Их эксплуататорская жадность безгранична; они занимаются нечистыми делами; их мораль — не наша мораль. Они унижают как искусство, так и нау- ку. Они мыслят демократически».6 Отсюда возникает логический, 1 Langbehn J. Rembrandt als Erzieher von einem Deutschen. Leipzig (o. J.). S. 65. 2 Ibid. S. 308. 3 Ibid. S. 133 4 Schonauer F. Op. cit. S. 25. 5 Ibid. S. 26. 6 Ibid. S. 284. 66
по Лангбену, вывод, что за все прегрешения евреев против немцев их «ожидает поневоле година бедствий; многое говорит о том, что событие подобного рода ожидает нынешних евреев. Немец, кото- рый часто признавал хорошее еврейство, тогда должен научиться и наказывать мерзкое еврейство».1 Тем самым Лангбен, несмотря на свой «аристократический антисемитизм», совершенно открыто призывал к погромам, где, как показала практика национал-соци- алистов, никто не будет разделять евреев на «чистых» и «нечистых». Отсюда же вытекает и пангерманский тезис об избранности немец- кой нации. Говоря о создании «объединённых штатов Европы», Лангбен полагает, что «Германия естественным образом призвана председательствовать» в этой организации.2 Суждения Лангбена по различным аспектам политической и культурной жизни Германии конца 90-х годов XIX века могут показаться светской болтовнёй по сравнению с агрессивным речами и высказываниями Адольфа Бартельса (Bartels, Adolf 1862-1945), литературного критика, писателя, расиста, гордо заявившего в 1935 году в нацистском официозе «Фёлькишер беобахтер», что «одной из моих заслуг, как это все признают, является то, что я провёл в истории немецкой литературы различие между немцами и евреями».3 Семитомания Бартельса не знала предела, он меньше всего занимался собственно литературоведением, сколько «изуче- нием родословных всех немецких писателей чуть ли не до десятого колена, и горе тому, у кого он откроет хотя бы каплю еврейской крови».4 Нацистская «Палата письменности» и издательства были буквально засыпаны гневными письмами, в которых «новообра- щённые евреи» приводили архивные данные о чистоте своей кро- ви, а журналы были полны антропологическими исследованиями, доказывающими, что «чёрные, вьющиеся волосы или динарские носы» не есть признак принадлежности к еврейской расе.5 Расистские наклонности Бартельса, возникшие по его соб- ственным словам, «под влиянием Гобино», проявились ещё в годы его работы в журнале «Страж искусства» (»Kunstwart«, 1887). Этот SchonauerF. Op. cit. S. 284. 2 Ibid. S. 160. 3 Bartels A. Meine Verdienste // Völkischer Beobachter, 3./4.02.1935. Шиллер Ф. История западноевропейской литературы нового времени. Т. 3. М., 1937. С. 222. 5 WulfJ. Op. cit. S. 512-515. 67
журнал предназначался для либерально настроенной средней буржуазии, и хотя его публикации не содержали резких нацио- налистских и антисемитских высказываний, тем не менее, они способствовали созданию эмоциональной атмосферы нетерпимо- сти ко всему, что не отвечало принципам фёлькиш-литературы, принципам Heimatliteratur, и, прежде всего, нетерпимости по отно- шению к иностранному натурализму (читай: Э. Золя) как продукту городской цивилизации.1 В контекст этой позиции хорошо вписывается продолжитель- ная дискуссия в журнале по поводу установки памятника Г. Гейне, в которой, естественно, принял участие Бартельс. Правда, там, в силу осторожной позиции руководства журнала, ему не уда- лось откровенно высказать своё мнение на этот счёт, зато потом, в 1906 году, в полемической книге «Генрих Гейне. Тоже памятник» (»Heinrich Heine. Auch ein Denkmal«) Бартельс высказал на трёхстах семидесяти пяти страницах всё, что у него накипело на душе. Во вступительном слове, определившем тональность этого опуса, Бартельс заявил: «Для нас немцев памятник Гейне, воздвигнутый от имени немецкого народа, был бы злейшим надругательством, которое можно было бы совершить над нами. Позор, и больше ничего, кроме позора. Это отвергает каждый честный человек, который прочтёт мою книгу».2 Но ещё большим надругательством над немецким народом Бартельс видит в том, что Гейне, буду- чи евреем, например, в книге «К истории религии и философии в Германии», «поёт хвалебные гимны национальной самобытности немцев, которые... являются, хотя и инстинктивным (не ясным), проникновением в понимание нашей германской сущности»,3 что явно не вписывается в сложившуюся парадигму его представлений о евреях как таковых. Начиная с 1897 года Бартельс публикует одну за другой свои книги под общим названием «Немецкая современная литература», каждая из которых дополняется новыми материалами, в которых он подвергает ревизии литературу, историю, искусство Германии (заодно и Европы) под знаком антисемитизма,4 за что и заслужил 1 SchonauerF. Op. cit. S. 30 2 Bartels A. Heinrich Heine. Auch ein Denkmal. Dresden und Leipzig, 1906. S. XV. 3 Ibid. S. 179. 4 Der deutsche Verfall (1913), Lessing und die Juden (1918), Die Berechtigung des Antisemitismus (1921), Jüdische Herkunft und Literaturwissenschaft (1925). Сюда же 68
славу «передового борца за фёлькише идеологию и старейшего историка литературы в фёлькише духе» и внимание самого Гитлера, наградившего Бартельса в связи с его восьмидесятилетием золотым партийным значком и собственным портретом в серебряной рамке с личным посвящением.1 Награды были вполне «заслуженными», потому что именно Бартельс своими многочисленными публика- циями, проникнутыми националистским и расистским духом, в значительной мере определял настрой литературы Третьего рейха. Когорту предтеч национал-социализма завершает Хьюстон Стюарт Чемберлен (Chamberlain, Houston Stewart), «англичанин, для которого Англия стала недостаточно английской, и потому он сделался немцем».2 В 1899 году в Германии вышел главный труд Чемберлена «Основы девятнадцатого века» (»Die Grundlagen des neunzehnten Jahrhunderts«), сделавший, по мнению немецких исследователей, «впервые расовое учение приемлемым и достойным уважения для немцев с высшим образованием».3 Об этом свидетель- ствует хотя бы тот факт, что уже к 1940 году вышло 25 издание этой книги. Герман Кайзерлинг назвал Чемберлена Киплингом, «переве- дённым на язык немецкого идеализма».4 В свою очередь «Фёльки- шер Беобахтер» в 1925 году, назвала книгу Чемберлена «Библией движения».5 Все эти высказывания свидетельствуют об огромной роли Чемберлена в становлении нацистской идеологии. Исследова- ния учёных показали, что «целые отрывки из »Mein Kampf« Гитлера, не говоря уже о «Мифе двадцатого века» Розенберга, являются пере- ложением «Основ девятнадцатого века» Чемберлена».6 По сути дела, Чемберлен обосновал едва ли не самые основополагающие идеи следует отнести и его собственно литературоведческие работы: Die deutsche Dich- tung der Gegenwart ( 1897), Geschichte der deutschen Literatur (1901/1902), Einfüh- rung in die Weltliteratur im Anschluß an das Leben und Schaffen Goethes (1913), Die deutsche Dichtung von Hebbel bis zur Gegenwart (Die Alten und die Jungen). 1-3 Bd. (1922-1923). Einführung in das deutsche Schrifttum (1932). 1 WulfJ. Op. cit. S. 515-516. Саркисянц M. Английские корни немецкого фашизма. СПб., 2003. С. 154. 3 Там же. С. 156. 4 Саркисянц М. Указ. соч. С. 157. 1ам же. С. 160.— Слово «движение» — »die Bewegung« — кроме обычного значения Употреблялось в Третьем рейхе и для обозначения деятельности самого нацио- нал-социализма как политической силы. Там же. С. 159. 69
нацистской идеологии: превосходство витального над моральным, расовую селекцию, иерархию рас, расовую избранность. Идеи эти нашли поклонников и в немецкой литературе. Основываясь на учении Томаса Карлейля о «расе господ», Чемберлен увидел в немцах будущих властителей мира, ибо они «достаточно сильны, чтобы приказывать,., достаточно горды, чтобы повиноваться, и едины в своей воле».1 Именно поэтому «цивили- зация и культура, которые, исходя из северной Европы, господ- ствуют сегодня на значительной части мира,., являются делом рук германского племени... Этот труд германского племени является, без сомнения, самым величайшим из всего того, что до сих пор создано людьми».2 В подтверждение своих слов Чемберлен ссы- лается на Гёте, считавшего немцев «самым благородным родом», на Канта, на Шиллера, Вагнера, Карлейля.3 При этом Чемберлена не смущает тот факт, что восхваляемые им достижения германского племени основаны на геноциде: «С начала времён и по сей день мы видим, что германцы вырезают целые племена и народы... чтобы расчистить место для самих себя... Всякому придётся признать, что именно там, где они были наиболее жестокими,— как, например, Тевтонский орден в Пруссии... они тем самым заложили надёж- нейшие основы для утверждения самого высокого и нравственного существования».4 Под чуждыми элементами Чемберлен понимал евреев, счи- тая их препятствием на пути установления мирового господства немцев: «Всех, кто не принадлежит к нам,., следует беспощадно растоптать», «финикийский народ... истребить». «Я ненавижу их всеми силами души, ненавижу и ненавижу»,— писал Чемберлен.5 И в то же время, говоря о чистоте расы, он ставил немцам в при- мер именно евреев: «Это уникальное племя в качестве основного закона выдвинуло принцип чистоты расы... Как нация в то время евреи заслуживали уважения».6 В этой связи Чемберлен ставит 1 Саркисянц М. Указ. соч. С. 155. 2 Chamberlain H. S. Die Grundlagen des 19. Jahrhunderts // Chamberlain der Seher des drittem Reiches. Das Vermächtnis Houston Stewart Chamberlain an das Deutsche Volk/ Hrsg. v. G. Schott. München, 1939. S. 21. 3 Ibid. S. 24. 4 Саркисянц M. Указ. соч. С. 169. 5 Там же. С. 160. 6 Там же. С. 164. 70
вопрос о выведении особой арийской расы: «Как скаковая лошадь... создаётся благодаря выбраковке всего низкопородного,., так же происходит и в человеческом роде».1 Не считая немцев настоящими арийцами, Чемберлен, одна- ко, полагал, что они находятся на пути к достижению этой цели. Уже в 1916 году он заявляет: «Немцы готовы; им недостаёт лишь вождя, ниспосланного Святым Духом».2 И этого вождя Чемберлен увидел в Гитлере, с которым он неоднократно встречался и кото- рого боготворил. В 1923 году в письме к Гитлеру Чемберлен уже уверял его в том, что он «обладает космогонической силой» и создан для возрождения Германии: «То, что Германия в час величайшей беды порождает для себя некоего Гитлера, доказывает, что она жива; о том же говорят и воздействия, исходящие от него».3 В день 35-летия Гитлера Чемберлен уже прямо предсказывает явление будущего фюрера: «То, что Гитлер уже сделал как своё личное дело, является как раз огромным делом, едва ли оно исчезнет. Этот человек воздействует как Божья благодать, ободряющая дух, открывающая глаза на ясно увиденные цели, возбуждающая умы, разжигающая способность к любви и негодованию, закаляющая мужество и решительность. Он нужен ещё нам. Бог, даровавший его нам, пусть долгие годы хранит его на благо немецкой отчизны!»4 В итоге, стараниями национально мыслящих консерваторов образовался своеобразный свод признаков, отвечавших чаяниям не только их авторов, но и национал-социалистов, ибо последующая программа этого политического движения вобрала в себя многие положения фёлькиш-националистов. Основой этого специфиче- ского немецкого мировоззрения было освобождение немецкого народа от любых внешних расовых и культурных воздействий: «Мир решительно делился на две зоны: собственную, немецкую, и чужую, 1 Саркисянц М. Указ. соч. С. 168. Chamberlain der Seher des dritten Reiches. Das Vermächtnis Houston Stewart Cham- berlain an das Deutsche Volk/ Hrsg. v. G. Schott. München, 1934. S. 30. 3 Chamberlain H. S. Ein Brief an Adolf Hitler vom 7. Oktober 1923// Chamberlain der Seher des dritten Reiches. S. 13. 4 Chamberlain H. S. Adolf Hitler zu seinem Geburtstag am 20. April 1924// Chamberlain der Seher des dritten Reiches... S. 17-18.— Английская составляющая в становлении национал-социалистской идеологии, особенно в части расизма, судя по новейшим исследованиям, играет едва ли не главенствующую роль. Об этом достаточно красноречиво свидетельствует книга M. Саркисянца «Английские корни немецкого Фашизма». СПб., 2003. 71
ненемецкую, вражескую. Всё интернациональное, соединяющее народы, всё сводящее вместе этническое, культурное, политиче- ское, экономическое, все идеи универсальных человеческих прав были ненавистны. Этому противостояла программа фёлькише автаркии, которая должна была проводиться во всех областях, при этом в «грубых и недифференцированных категориях», которыми она оперировала, проявлялась «примитивность фёлькише мыш- ления»: 1. Демографическая политика: расовая гигиена в целях сохранения чистоты немецкой крови. 2. Экономика: исключение международного биржевого капитала, экономической интеграции. 3. Духовная и культурная жизнь: концентрация на немецкой мысли путём исключения иностранной, особенно еврейской интеллекту- альной духовности, забота о немецком языке и соответствующей немецкой сущности. 4. Политика: Отказ от всех чужеродных западных (прежде всего, от демократических) институтов, замена их фёлькише построением государства в духе следования принципу вождя. 5. Религия: требование немецкого бога вместо еврейского. Так как народы всегда находятся в состоянии противостояния друг к другу, их сближение будет понято как ослабление собственной народности, поэтому «борьба как жизненный принцип фёлькише существования» остаётся в силе».1 Было бы наивным полагать, что немецкая литература времён нацизма, а фёлькиш-национальная литература тем более, питалась только идеями названных авторов. Огромный комплекс политиче- ских, социальных, психологических, культурологических аспектов жизни немецкого общества конца XIX — середины XX веков опре- делял духовную составляющую не только фёлькиш-националов, но и писателей других направлений. Не нужно забывать и огромное влияние идей Освальда Шпенглера, ставшего в первые послевоен- ные годы, после выхода в свет его знаменитой книги «Закат Европы» (»Der Untergang des Abendlandes«, 1918), кумиром образованной части немецкого общества. Его модель «прусского социализма», освящённая расовыми интенциями, отвечала настроениям мелких собственников, бывших офицеров, мечтавших о «сильной руке», способной навести порядок в стране. Не меньшую значимость приобрела и книга Артура Мёллера ван ден Брука «Третья империя» (»Das Dritte Reich«, 1923), содержащая в себе многие положения 1 Sontheimer К. Antidemokratisches Denken in der Weimarer Republik. Die politischen Ideen deutschen Nationalismus zwischen 1918 und 1933. München, 1994. S. 134. 72
идеологии национал-социализма. Шпенглер, Мёллер ван ден Брук и ряд других публицистов и философов тех лет в известной степени проложили мост от национал-консерваторов к фашистам. Однако в годы нацизма тон задавала именно когорта консервативных публицистов, рассмотренных в этой главе, ибо именно они заложи- ли основы фёлькиш-национальной литературы как официальной литературы Третьего рейха. Учитывая неразрывную связь фёлькиш-национальной кон- сервативной литературы с национал-социалистской литературой, можно согласиться с мнением Уве К. Кетельсена, который рассма- тривает оба эти явления в едином ключе, выстраивая, таким обра- зом, исторический ряд сближения этих литератур: первый пери- од — с 1890 по 1918 годы, второй период — с 1918 по 1933 годы, третий период — с 1933 по 1945 годы, четвёртый период — с 1945 по 1960 годы.1 Ketelsen Uwe-K. Völkisch-nationale... S. 31.
Литература Третьего рейха Немецкая литература времён Третьего рейха — явление само по себе разнородное, но в силу обусловленности национал-соци- алистской идеологией достаточно унифицированное. Несмотря на впечатляющее количество книжной продукции, эта литература в массе своей принадлежала к разряду тривиально-провинциальной литературы, и по своему творческому потенциалу, особенно в произ- ведениях официально поощряемых авторов, не могла претендовать даже на титул «второй литературы». Однако именно эта литература являлась едва ли не самой важной составляющей культурной жиз- ни тех лет, уступая по своей значимости, разве что, кино и радио. С учётом степени приверженности немецкой литературы в Третьем рейхе идеологии и политике нацистского государ- ства её можно разделить на три группы: консервативную фёль- киш-национальную (völkisch-nationale), национал-социалистскую (nationalsozialistische) и не собственно национал-социалистскую, или афашистскую; в последней хотя и обозначались некоторые элементы нацистской идеологии, но в действительности тако- выми они не были, ибо нацисты их попросту экспроприировали из программ фёлькиш-националов в своих надобностях, лишив их первоначальной значимости, что и придавало произведениям афашистских авторов некий национал-социалистский налёт, хотя общая тенденция их творчества имела оппозиционный характер. Вплотную к афашистской литературе примыкала литература так назыв. «внутренней эмиграции», которую в силу расплывчатости как самого понятия, так и субъективных принципов определения её статуса, трудно выделить в какое-то конкретное направление, 74
ибо некие оппозиционные мотивы уживались в ней мирно с верно- подданническими проявлениями, особенно, если учесть, что состав авторов «внутренней эмиграции» был чрезвычайно неоднороден. Собственно антифашистская литература в своих немногочисленных проявлениях не представляла какой-либо значимой силы в литера- турном процессе времён нацизма, что не умаляет её значимости в истории немецкой литературы тех лет, особенно имея в виду её публикации за пределами Третьего рейха. Консервативная фёлькиш-национальная и собственно нацист- ская литературы, исходя из идеологической составляющей наци- онал-социализма, исповедовали принцип фюрерства, в какой бы форме он не проявлялся, остальная же литература избегала каких-либо политических или социальных проблем, уйдя в чистый эскапизм, застыв в литературных реалиях XIX века и не помышляя о каких-либо авангардистских интенциях. В этом смысле трудно говорить о какой-либо эстетической ценности литературы Третьего рейха, ибо значимость её в те времена определялась не стилистиче- скими особенностями письма того или иного автора, а содержанием как таковым. Об этом достаточно ясно говорят важнейшие истории литературы тех лет — «Современная национальная литература» Хельмута Лангенбухера (Langenbucher Helmut, »Volkhafte Dichtung der Zeit«, 1940) и «Немецкая литература нашего времени» Арно Муло- та (Mulot Arno, »Die deutsche Dichtung unserer Zeit«, 1944), которые были построены по тематическому признаку: солдат, крестьянин, рабочий, народ, религия, народ и поэт, сущность немецкого чело- века и тому подобные темы. Отдельные проявления авангарда в духе «нового реализма» или европейского модерна практически оставались незамеченны- ми (как, впрочем, остались они незамеченными и после 1945 года в ходе становления литературы ФРГ и ГДР), и не могли оказывать какого-либо влияния на литературный процесс в Третьем рейхе. Последовавший в 1936 году указ Геббельса о запрете критики как таковой только узаконил сложившееся положение. Учитывая отсутствие на момент захвата власти какой-либо собственной художественной литературы, не считая партийной поэзии, нацисты вынуждены были опереться на консервативную фёлькиш-национальную литературу, тем более, что её идеологиче- ская составляющая во многом отвечала постулатам национал-со- циализма, о чём достаточно красноречиво говорят публикации ее авторов конца XIX — начала XX веков и времён Веймарской 75
республики. В известном смысле фёлькиш-националы, начиная с 1890 года, исподволь, а позднее и более сознательно, готовили почву для прихода к власти нацистов, ибо идеологический посыл их произведений, выходивших огромными тиражами, отвечал настроениям широких читательских масс, и поэтому история лите- ратуры Третьего рейха — это, в некотором роде, история немецкой консервативной фёлькиш-национальной литературы, каким бы ограниченным ни был вклад писателей этого направления после 1933 года в создание собственно литературы времён нацизма. В этом случае можно говорить о цезурах 1890-1945 годах как осно- вополагающих для литературы Третьего рейха, ибо фёлькиш-наци- ональная литература развивалась по канонам XIX века, оставаясь своеобразным анклавом в потоке литературных явлений Веймар- ской республики, отчего беспрепятственно и вошла в литературную систему национал-социализма, ориентировавшуюся на духовные ценности прошлого. Именно поэтому их произведения прежних лет обрели теперь как бы новую жизнь, и воспринимались в одном ряду с произведениями современных авторов. Как бы мы ни относились к этому роду литературы, она достой- на более внимательного рассмотрения хотя бы потому, что её авторы внесли едва ли не основной вклад в дело опосредованного внедре- ния в сознание немецкого народа идеи национального сплочения на основе расового превосходства, что позволило нацистам доста- точно быстро прийти к власти в Германии и удерживать страну в течение тринадцати лет в своих руках. О степени популярности произведений авторов фёлькиш-национальной ориентации гово- рят цифры тиражей их книг. Так, например, общий тираж книг «силезского мистика» Германа Штера (Stehr, Hermann) превышал к 1944 году миллион экземпляров.1 Идеологическая составляющая творчества авторов консер- вативной фёлькиш-национальной ориентации была достаточно обширной: культ вождя, воспевание войны и героического начала, апология «крови-и-почвы», восхваление национал-социалистской народной общности, расизм, национализм, антисемитизм, анти- большевизм, антирационализм, антикапитализм, антилиберализм, антихристианство. При этом все эти тенденции зачастую проявля- лись не напрямую, не в пропагандистской форме, а опосредован- но, через систему различного рода эстетических, художественных 1 Lobe St Wirkungsgeschichte Hermann Stehres und seines Werkes. Köln, 1976. S. 173. 76
направлений, личных предпочтений того или иного автора. Поэтому было бы неверным считать всех представителей фёлькиш-наци- ональной литературы как некое собрание истовых сторонников национал-социализма, выполнявших политический заказ. Всё было намного сложнее, и воспринимать официально поощряемую литературу в Третьем рейхе «как прототип „Песни Хорста Весселя"» было бы ошибочно.1 Авторы фёлькиш-национальной ориентации являются прямы- ми наследниками областнической литературы (Heimatdichtung), проповедуя принцип »zurück zur Scholle«, т.е. «назад к родному клоч- ку земли», «назад к родному краю» (одним из провозвестников этого направления, наряду с журналом «Хаймат», был журнал «Шолле»), ибо только там обретается здоровый дух немецкой нации. Несмотря на то, что основной идеологической и тематической составляющей их творчества были мотивы родины, крови и почвы, являвшихся чётко выраженной оппозицией не только по отношению к политиче- ским и социальным изменениям в Германии, вызванным нараста- ющим развитием капиталистических отношений, но и по отноше- нию к современной литературе, к «литературе асфальта», символом которой был Берлин и вообще город, эти авторы разнились в своей трактовке избранной ими позиции, и здесь свою роль сыграл поко- ленческий фактор. Основной корпус литературы, традиционно воспевавшей родину, почву, кровь, создан писателями старшего поколения, начавшими публиковаться ещё в 80-90-х годах XIX века. Густав Френссен, Герман Лёне, Генрих Зонрай, Герман Штер, Лулу фон Штраус-унд-Торней, Вильгельм Шэфер и некоторые другие авторы, рангом поменьше, воспевая прошлое, так и остались в нём, противопоставляя раздраю цивилизации XX века, разлагающему воздействию городского этноса устоявшиеся ценности сельской жизни, социальных взаимоотношений крестьян и дворянства, кай- зера и помещиков, армии и народа. Понимая, что обратного пути нет и историю не повернуть вспять, они представляли провинцию как некий остров спасения, где современный человек мог бы найти Укрытие от мерзостей современного города, где, в отличие от горо- да, царит душа, а не холодный разум. 1 Ketelsen Uwe-K. Literatur und Drittes Reich. Greifswald, 1994. S. 56.— Хорст Вессель, штурмовик, погибший в пьяной драке и возведённый нацистами в ранг «мучени- ка» национал-социализма, написал в 1929 г. песню «Флаги поднять!» (»Die Fahne hoch!»), ставшую после смерти официальным гимном CA, а затем и партийным гимном, исполнявшимся сразу после первой строфы государственного гимна. 77
Проиграв битву с капитализмом, фёлькиш-националы при- нялись усиленно разрабатывать проблематику духовного едине- ния народа на примере его исторического прошлого, занялись поисками образцовых примеров из немецкой истории, а так- же поисками причин несчастий, обрушившихся на Германию. Именно конец XIX — начало XX веков ознаменовался расцветом неоромантизма, вызвавшего к жизни огромное количество исто- рической литературы, должной напомнить немцам о героических деяниях их предков, о превосходстве немецкой нации, о её особой роли в истории Европы, хотя в массе своей описываемые события носили сугубо локальный характер и значимыми они были только для определённого региона страны и не имели каких-либо далеко идущих последствий для Германии, не говоря уже о Европе. Понятно, что о каком-либо воздействии модернистских спо- собов восприятия действительности здесь не могло быть и речи. Сохранение языка в его первозданной сущности, поэтологическая приверженность прошлым образцам оставались определяющими для творчества этих писателей. Одним словом, дух и форма оста- вались неизменными. Другая группа авторов фёлькиш-национальной ориентации, чьи произведения появились после Первой мировой войны, остава- ясь приверженцами прежних канонов областнической литературы, придала им некоторое ускорение. Йозефа Беренс-Тотеноль, Фри- дрих Гризе, Карл Бенно фон Мехов, Ульрих Зандер, Вилл Феспер, Герман Бурте, Карл Генрих Ваггерль, Ина Зайдель, Эрнст Вихерт и другие решительно исповедовали возвращение к прошлому, полагая обретение его в иллюзорном будущем с помощью неких безграничных возможностей вселенной, хотя какого-либо чёткого представления об этом будущем у них не было, и поэтому их виде- ние «нового рейха», не связанного с разлагающей бездуховностью XX века, не имело под собой реальной основы и определялось, как говорят немцы, «логикой футурума II»,1 т.е. относительного буду- щего, или, говоря проще, телега ставилась впереди лошади. Как не без сарказма заметил религиозный философ Пауль Тиллих, они хотят «из сына сделать мать, а отца вызвать из ничто».2 Противостояние между этими группировками выражалось в том, что первые надеялись на силу слова как такового, не заметив, 1 Haß U. Vom »Aufstand der Landschaft gegen Berlin«// Literatur der Weimarer Republik. 1918-1933/ Hrsg. v. Bernhard Weyegraf. München, 1995. S. 347. 2 Цит. по: Haß U. Vom »Aufstand der Landschaft gegen Berlin«. S. 347. 78
что писатель в XX веке уже перестал быть неким провидцем, гуру, могущим каким-то образом влиять на общественное сознание, в то время как вторые, опираясь на базу технического прогресса, на достижения новой цивилизации, пытались формировать духов- ные принципы того иллюзорного будущего, в котором сущность человека будет определяться не разумом, а инстинктом, что в соче- тании с признанием основополагающими понятия крови, расы, почвы поможет создать народное единство и служение в качестве замены класса и общества. Тем не менее, обе эти группировки не представляли собой некоего монолитного сообщества, ибо в конечном итоге их объеди- няла одна идея — противостояние деревни и города, «ландшафта и Берлина», что и позволило им впоследствии занять главенствую- щее положение в литературе Третьего рейха. Существовала ещё одна разновидность авторов фёлькиш-наци- онального толка, получившая название «тихих» (»Stillen im Lande«)1 или «таинственной Германии» (»heimliche Deutschland«) и являв- шаяся также порождением »Heimatliteratur«. Представители этого направления, по мнению Вернера Мархольца (Mahrholz, Werner), шефа литературного отдела либерально-буржуазной газеты «Фосси- ше Цайтунг» (»Die Vossische Zeitung«), симпатизировавшего этому литературному движению, «преодолели мещанскую ограниченность областнической литературы» и «обратились к великим проблемам мира и человечества», «к современным проблемам»). К числу их, по мнению критика, относятся Людвиг Тома, Лена Крист, Гер- ман Гессе, Эмиль Штраус, Генрих Лерш, Герман Штер, Вильгельм Шэфер, Йозеф Понтен, Фридрих Блунк.2 Примечательно, что и эти авторы, за исключением Г. Гессе, находившегося ещё до Первой мировой войны в Швейцарии, определяли ход литературного про- цесса в Третьем рейхе. Литературная критика начала XX в. и времён Веймарской республики была так захвачена перипетиями противостояния вся- ческих измов, что не обращала особого внимания на произведения Это определение берёт своё начало от названия сборника «Тихие» (»Die Stillen«, 1921). См. Haas Olaf. Max Tau und sein Kreis. Zur Ideologiegeschichte »oberschlesi- scher« Literatur in der Weimarer Republik. Padeborn, München, Wien, Zürich, 1988. S. 18. Mahrhobz W. Deutsche Literatur der Gegenwart. Probleme. Ergebnisse. Gestalten. Berlin, 1930. S. 239. 79
авторов фёлькиш-национального толка, посчитав их провинциаль- ным рукоделием. Даже в преддверии прихода к власти нацистов критики всё ещё относились к произведениям этих и подобных им авторов пренебрежительно или, в лучшем случае, отдавая должное некоторым из них (Э. Штраус, Г. Штер), воспринимая их ирониче- ски как мечтателей о «Третьем рейхе немецкой души». Пожалуй, только В. Мархольц дал достаточно развёрнутую характеристику движения «тихих», заявив что «таинственная Германия мечтает и живёт среди многих и в каждом... Она не может найти выхо- да к политической власти, потому что боится найти в ней врага души. Но она находится в поисках нового духовного фундамента, на котором можно построить здание Третьего рейха. Кто в состо- янии пробудить её к действию (единственно Лютеру удалось это сделать на короткий срок), тот и стал бы вождём этого рейха, ожи- даемого, уверованного, желанного и всё же так и не возникающего в действительности. Но до тех пор, до того часа осуществления, о котором никто не знает, когда оно свершится, и в котором, есте- ственно, не в первую очередь речь пойдёт о политических целях, таинственная Германия ищет себя самоё, являясь для себя и для чужих загадкой, полной внутреннего богатства, полной внутрен- них иллюзий, полной глубочайшего стремления к форме, призна- ния в мире и сохранения собственной позиции».1 Правда, после прихода к власти нацисты поправили замечтавшуюся Германию, заявив о том, что «без политических целей невозможно достижения других, культурных целей».2 Осознание вынужденной необходимости вовлечения в полити- ку к фёлькиш-националам пришло несколько раньше, и вызвано оно было приверженностью их в том или ином качестве идеологии нацистов, в которых они, как и подавляющее число консервативной оппозиции, видели силу, способную устранить с политического поля ненавистную им Веймарскую республику. Речь шла о том, чтобы во время вскочить в поезд, готовый к отъезду в «новую Германию», и занять в нём подобающее своей персоне место. В этом смысле примечательна статья Вильгельма Штапеля (Stapel, Wilhelm) «Духов- ная личность и народ. Некий лозунг» (»Der Geistige und sein Volk. 1 Mahrholz W. Deutsche Literatur der Gegenwart. Probleme. Ergebnisse. Gestalten. Berlin, 1930. S. 223. 2 Langenbucher H. Volkhafte Dichtung der Zeit. Berlin, 1940. S. 47-48 80
Eine Parole«), опубликованная в январе 1930 года в его журнале «Дойчес Фолькстум» (»Deutsches Volkstum«), являвшегося «домашним журналом» фёлькиш-националов независимо от их ориентации. Основной тенор статьи — огромная ненависть к Берлину (заодно досталось и Вене) во всех его проявлениях, а в духовной части — в особенности: «Существует духовность, которая является ничем иным, как результатом духовной импотенции; это духовность истощённого мозга. Вся эта изношенная ирония, вся эта новая деловитость, вся эта репортажная литература, этот возбуждённо превозносимый Cri de Berlin есть ни что иное, как неспособность справляться духовными средствами с проблемами нашего времени. Посмотрите на порождения этих духовных личностей: их логика лишена полёта, их душевные проявления убоги (поэтому из нуж- ды выдают деловитость за добродетель), их изобразительная сила беспомощна: композиция рассыпается на отдельные куски, впечат- ления сменяют друг друга, раздражение за раздражением. Ничего величественного, ничего глубокого, никакой мощи духа. Только под- вижность, изменчивость, нервозность, одним словом — развалины ума».1 Так как «народ немецкой провинции» не в состоянии вести активную борьбу против верховенства Берлина, Штапель призывает «носителей немецкой духовности отбросить, наконец, стыд и стать на сторону своего благородно мыслящего народа... стать выразите- лями духовности своего народа... Дух немецкого народа восстаёт против духа Берлина. Требование дня гласит: поднять восстание провинции (»Landschaft«) против Берлина!»2 Призыв этот в первую очередь предназначался авторам фёль- киш-национальной ориентации, собиравшимся произвести пере- ворот в «секции поэтического искусства» (»Sektion für Dichtkunst«), входившей в состав Прусской академии искусств и неофициально известной под названием «Академия поэтов», где главенствующее положение занимали писатели либеральной и левой ориентации, живущие преимущественно в Берлине.3 St. (Stapel W.) Der Geistige und sein Volk. Eine Parole // Deutsches Volkstum. Ham- burg. H. 1. 1930. S. 7. 2 Ibid. S. 8. «Обида» фёлькиш-националов заключалась именно в том, что их произведения, несмотря на значительные тиражи, порой превосходящие тиражи берлинских писателей, не находились в центре внимания берлинской прессы и литературных изданий, отчего складывалось впечатление, как признавал Пауль Фехтер, которого 81
Собственно, и без этого обращения небольшая группа фёль- киш-националов в «секции поэтического искусства» пыталась про- тивостоять влиянию берлинской группировки писателей, но именно начиная с 1930 по 1931 годы акции фёлькиш-националов обрели наступательный характер. Давняя тяжба между фёлькиш-национа- лами и берлинцами о том, называть ли «секцию поэтического искус- ства» «секцией литературы» или «секцией литературного искусства», вылилась в политическое противостояние. Вызванная ещё более давним спором в немецкой литературе о разнице между понятия- ми «поэт» (»der Dichter«) и «писатель» (»der Schriftsteller«), т.е. между художником, являющимся выразителем «высокой поэзии о вечном», что предполагает не только поэзию, но и прозу, и художником, отда- ющем предпочтение проблематике повседневной реальности, эта тяжба, если она разрешилась бы в пользу последних, позволило бы, как писал А. Дёблин, «наряду с важными в духовном отношении поэтами принимать и писателей» в члены «секции поэтического искусства», что, несомненно, усилило бы представительство в ней берлинской группы. «Хорошая смесь необходима перед лицом склонности поэтов увлекаться орфической мистикой».1 Понятно, что фёлькиш-националы не могли допустить этого, и предприняли несколько попыток нейтрализовать берлинскую группировку писателей в «секции поэтического искусства», т.к. она, по словам Э.Г. Кольбенхайера, будущего «классика» нацистского Парнаса, «отошла от планов стать надпартийной, общенемецкой академией поэтов... и стала... неким сугубо берлинским делом наподобие левой политической секты».2 Под предлогом отрыва «секции поэтического искусства» от народа, они разработали, совместно с кураторами из Прусского министерства культуры, её новый статус, согласно которому секции отводилась роль лишь хранительницы языка, а такие вопросы как свобода мнений, ока- зание влияния на воспитание молодёжи в важных в культурном отношении делах, обсуждение не только эстетических, но и других трудно заподозрить в приверженности к писателям Берлина, что литература фёль- киш-националов «находилась под поверхностью... это была литература глубины, которая вроде бы как существовала и не существовала» (Fechter Р. Die Abwechslung der Literaturen // Die Deutsche Rundschau. Berlin. Mai 1933. S. 120). 1 DöblinA. Bilanz der Dichterakademie // Vossische Zeitung. Berlin. 25.01.1931. 2 Kolbenheyer E. G. Die Sektion der Dichter an der Berliner Akademie / / Deutsches Volkstum. Hamburg. H.4. 1931. S. 252-253. 82
проблем культурной жизни страны передавались правительству. В. Шэфер, один из столпов фёлькиш-национальной литературы, избранный на этот момент председателем секции поэзии, уже праздновал победу фёлькиш-националов над Берлином: «Признавая все области немецкого языка относящимися к ведению академии, мы, свободные от многообразных государственных проявлений и раскола, вступаем во всеобщее движение немецкого народа в борьбе за рейх немцев».1 Однако праздновать победу было рано. Принятый в начале за основу, статус секции был подвергнут резкой критике на после- дующих заседаниях «секции поэтического искусства» и отвергнут. Пожалуй, решающую роль в этом противостоянии фёлькиш-на- ционалов и Берлина сыграл Т. Манн, один из основателей «секции поэтического искусства», пригрозивший выходом из неё в случае, если этот статус будет одобрен.2 Столкнувшись с решительностью большинства членов секции, 5 января 1931 года фёлькиш-нацио- налы Эрвин Гвидо Кольбенхайер, Пауль Эрнст, Вильгельм Шэфер, Эмиль Штраус и Герман Гессе демонстративно выходят из Прусской академии искусств. Выход Г. Гессе из академии вызван был его сугубо личным неприятием Веймарской республики (в своё время Т. Манну стоило больших трудов уговорить его стать членом «секции поэтического искусства»)3 и не имело никакой связи с мотивами, которыми руко- водствовались остальные участники этой акции.4 1 Kolbenkeyer E. G. Die Sektion der Dichter an der Berliner Akademie / / Deutsches Volkstum. Hamburg. H.4. 1931. S. 147. 2 Ibid. S. 150. В письме О. Лёрке T. Манн заметил: «Мы должны быть благодарны Шэферу, что потеряли Гессе» (Thomas Mann Chronik. / Von Gert Heine und Paul Schommer. Frankfurt / Main 2004. S. 221), имея в виду угрозы В. Шэфера в адрес пассивных членов секции поэзии отчислить их из секции, чем Г. Гессе и воспользовался. В своём письме к Т. Манну Г. Гессе, беспокоясь о том, что он «поневоле будет поставлен на одну доску с другими вышедшими из Академии», объяснял причины своего ухода из «секции поэтического искусства» тем, что он «полон недоверия к теперешнему государству не потому, что оно новое и республиканское, а потому, что и того и другого в нём маловато. Я никогда не смогу позабыть о том, что прус- ское государство и его министерство культуры, покровители той самой Академии, и одновременно инстанции, ответственные за университеты и их порочную анти- АУховность, и попытка собрать в Академии «свободные умы» представляется мне отчасти желанием легче удерживать в узде подчас весьма неудобных критиков официальной идеологии» (alexprodan@enteh.com). 83
«Восстание ландшафта против Берлина» закончилось неуда- чей, что и подтвердилось, когда на заседании 27 января 1931 года именно те пункты, против которых выступали фёлькиш-националы, были признаны основополагающими для деятельности «секции поэ- тического искусства», хотя и здесь не обошлось без бурных дискус- сий, и если бы не решительная позиция А. Дёблина, поддержанная Т. Манном и Г. Манном и некоторыми другими берлинцами, всё могло бы повернуться иначе. Поражение фёлькиш-националов в Академии искусств усугубилось ещё и тем, что вместо В. Шэфера президентом «секции поэтического искусства» был избран Генрих Манн, а сама секция была переименована в «отделение поэзии» (»Abteilung für Dichtung«).1 Стараниями обеих сторон конфликт по поводу статуса «секции поэтического искусства» вылился на страницы газет и журналов, и теперь немецкая общественность, которая до этого имела весь- ма смутное представление о деятельности секции, как, впрочем, и самой Прусской академии искусств, получила, наконец, возмож- ность узнать о существовании этих культурных организаций, хотя и в несколько скандальном образе. Начало дискуссии положила статья А. Дёблина «Итог деятельно- сти академии поэтов» (»Bilanz der Dichterakademie«), опубликованная за день до решающего заседания «секции поэтического искусства», в которой он резко отозвался о намерении «господ тотальной триви- альности» выступить против «свободы творчества».2 Т. Манн в ста- тье «Возрождение порядочности» (»Wiedergeburt der Anständigkeit«) не менее резко высказался против «враждебных духовности и куль- туре сил», чьи произведения являют собой «триумф бездуховности».3 Г. Манн, отвечая на реплики в газетах по поводу избрания его пред- седателем «отделения поэзии», в своих статьях в «Фоссише Цайтунг» и «Франкфуртер Цайтунг», писал: «Газеты, которые не одобрили выбор меня на этот пост, всё же заблуждаются, если думают, что исключение тех трёх членов академии и выбор меня является побе- дой «литературы асфальта». Это не входило в намерения секции, В 1932 г. «отделение поэзии» нанесло очередной удар «фёлькиш-националам», когда при приёме новых членов отделения отвергла наиболее одиозные кандидатуры Г.Ф. Блунка, П. Эрнста, А. Мигель, Б. фон Мюнхгаузена, отдав предпочтение Г. Бенну, Р. Биндингу, M. Меллю, А. Паке, Р. Панвицу и И. Зайдель. 2 DöblinA. Op. cit. 3 Цит. по: Haß U. Op. cit. S. 370.— Mann Th. Wiedergeburt der Anständigkeit // Der Staat seid Ihr. Februar 1931. Berlin. S. 1. 84
лди она понимала под «литературой асфальта» то, что некоторые газеты всё же хотели сказать, победой писателей, которые отвечают только перед собой и европейским духом».1 Фёлькиш-националы, чувствуя поддержку прессы, не замед- лили обвинить «отделение поэзии» в политизации литературного процесса. В. Шэфер выступил в Берлине с докладом «Поэт и народ» (»Der Dichter und das Volk«), в котором изложил более подробно своё видение «секции поэтического искусства» и призвал «тихих» перейти от мечтаний к действию с тем, чтобы построить «дом немецкого народничества, в котором они могли бы предаваться поэтическому служению».2 В. Штапель в ряде публикаций в своём журнале продолжал дискуссию с видными представителями «берлинской группы», стараясь доказать вневременную ценность произведений авторов фёлькиш-националов, противопоставляя повести «Покрывало» Э. Штрауса роман А. Дёблина «Берлин Александерплац», который, как и всё творчество писателя, будет, по его мнению, «представлять интерес только для германистских семинаров».3 Более развёрнутую версию борений фёлькиш-националов с «берлинской группировкой» даёт в своей статье «Секция поэтов при Берлинской академии» (»Die Sektion der Dichter an der Berliner Akademie«) Э. Г. Кольбенхай- ep. Статья эта интересна не тем, что в ней излагаются претензии «поэтов» к «писателям», захватившим власть в «секции поэтическо- го искусства» (о них уже было сказано достаточно), а тем, что она является неким призывом к приверженцам фёлькиш-националов крепить ряды противников «литературы асфальта». Недаром она появилась почти одновременно на страницах журнала «Дойчес Фолькстум», выходившем в Гамбурге,4 на севере Германии, и жур- нала «Зюддойче Монатсхефте» (»Süddeutsche Monatshefte«), выхо- дившем в Мюнхене.5 Особую роль в нагнетании противостояния фёлькиш-националов и «берлинской группировки» сыграл официоз нацистов «Фёлькишер 1 Цит. по: Jens I. Op. cit. S. 162. 2 Haß U. Op. cit. S. 370. St. Dichter— oder Literaten-Akademie?//Deutsches Volkstum. März 1931. S. 236. Kolbenheyer E. G. Die Sektion der Dichter an der Berliner Akademie // Deutsches Volkstum. H.4. 1931. Hamburg. S. 249-264. Kolbenheyer E. G. Die Sektion der Dichter an der Berliner Akademie // Süddeutsche Monatshefte. 1931. S. 520-528. 85
беобахтер», разразившийся разгромной статьёй «Удар ножом в спи- ну литераторами. Сотрудники „Вайсен Блэттер" — чёрная глава в истории мировой войны» (»Der Dolchstoß der Literaten. Die Mitar- beiter der >Weißen Blatten — ein schwarzes Kapitel aus dem Weltkrie- ge«). Анонимный автор статьи, памятуя антивоенные публикации в этом журнале Р. Шикеле, Т. Дойблера, Л. Франка, Г. Манна, «украшающих теперь Академию поэтов», выражает негодование по поводу того, что именно эти люди будут «оказывать влияние на состояние школьных учебников,., наносить неизлечимый вред душам... молодёжи призывного возраста... И после всего этого спра- шивается, имеется ли полное основание для народного отклонения всего еврейского и нашего справедливого отречения от новопрус- ской Академии поэтов».1 Эти и многие другие статьи и отдельные высказывания спо- собствовали созданию в обществе фёлькиш-националам ореола мучеников, страдающих за их приверженность истинно немецкой литературе, что, естественно, не осталось незамеченным в нацист- ских кругах. Более того, вся эта дискуссия укрепила в сознании консервативной части бюргеров восприятие идеологии нацио- нал-социалистов, как единственной идеологии, могущей возродить дух нации, вернуть ей уверенность в своей самости. Ведь всё, что фёлькиш-националы отстаивали в Академии поэтов, отвечало настроениям бюргеров, и ради сохранения традиционного, привыч- ного они готовы были заключить сделку хоть с чёртом, не только с национал-социалистами. Именно об опасности подобного союза предупреждал Т. Манн бюргеров ещё в 1930 году в своей речи «Обращение к немцам. Призыв к разуму» (»Deutsche Ansprache. Ein Appell an die Vernunft«), говоря о сближении образованного бюргерства с нацистским движением, когда «определённая фило- логическая идеология, романтическая германистика и нордическая религиозность, исходящие из профессорско-академических кругов, внушаются немцам с 1930 года в некоей идиоме с мифическим про- стодушием и экзальтированной пошлостью с помощью таких слов как расовый, фёлькиш, товарищество, героический, чем придаётся движению элемент завлекательного образованного варварства, более опасного и более далёкого от реальности, которое ещё больше 1 Dr. S. Der Dolchstoß der Literaten. Die Mitarbeiter der »Weißen Blätter« — Ein schwar- zes Kapitel aus der Weltkriege // Völkischer Beobachter. 20.10.1931. 86
0дурманивает и застревает в головах людей, чем оторванность от жизни и политическая романтика, приведшая нас к войне».1 Однако слова эти не были услышаны. Поражение фёлькиш-на- ционалов не смутило. Наоборот, предчувствуя скорое падение Веймарской республики (а политическая ситуация в Германии складывалась в пользу нацистов), фёлькиш-националы решили идти до конца. 31.05.1931 года по инициативе Бёрриса фон Мюнхгаузе- на, известного автора исторических баллад и ярого националиста, и под патронатом наследного принца Генриха XLV фон Ройса в зам- ке Остерштайн под Герой состоялась первая «Встреча немецких поэтов» (»Deutsche Dichtertagen«), на которой был представлен весь цвет писателей фёлькиш-национального консервативного направ- ления: Пауль Эрнст, Ганс Йост, Эрвин Гвидо Кольбенхайер, Карл Бенно фон Мехов, Вильгельм Шэфер, Герман Штер, Эмиль Штраус, Йозеф Магнус Венер, Эрнст Вихерт и Ганс Гримм. Последние двое отсутствовали, но и без них на этой встрече собралась достаточно представительная команда, чтобы провозгласить себя совестью нации в единогласно одобренном манифесте: «Мы все восприни- маем порочными те созданные произведения искусства, в которых вместо души присутствует интеллект, вместо глубокого уважения — фривольность, вместо любви — секс, вместо служения — оппорту- низм. Мы, которые лучше остальных знающие, чему обязан наш народ благодаря влиянию чуждой духовной жизни, болезненно воспринимаем то, как эти ценности сегодня подавляются благодаря массовому импорту всякой книжной продукции, которая чужда нашему народу по сути и вредна. Мы сожалеем, что в настоящее время, в первые часы развития нашего народа высокоодарённые, чутко воспринимающие всё немецкое поэты продолжают пребывать в чисто формалистическом мире и отказываются тем самым слу- жить внутренним потребностям народа. Давайте не забывать, что наше искусство является даром, полученном нами из милостивого источника народного духа».2 Mann Th. Deutsche Ansprache. Ein Appell an die Vernunft // Mann Th. Gesammelte Werke. Zwölften Band. Zeit und Werk. Tagebücher. Reden und Schriften zum Zeitge- schehen. Berlin 1955. S. 541. Цит. по: Franke M. Grimm ohne Glocken. Ambivalenzen im politischen Denken und Handeln des Schriftstellers Hans Grimm. Köln 2009. S. 19.— В своём письме в газету «Литерарише вельт» (»Die Literarische Welt«) принц фон Ройс попытался предста- вить «Встречу немецких поэтов» как событие, «далёкое от всякой политики и тем Оолее — от какой-либо партии», однако последующие выпады против «искусных 87
Этот манифест являлся своеобразным призывом к объедине- нию всех консервативно мыслящих писателей и одновременно пред- ложением к сотрудничеству с теми, кто в «первые часы развития нашего народа» стремился придать этому развитию соответствую- щий характер. Более того, в нём была представлена политическая и эстетическая программа фёлькиш-националов, выражавшаяся в одном слове — служение. Служение народу, служение власти, отсутствие каких-либо попыток изменить устоявшиеся веками отношения между народом и властью, что гарантировало наци- стам литературу послушную, абсолютно далёкую от современной проблематики. Именно поэтому, как писал А. Дёблин в 1938 году, авторы фёлькиш-национальной ориентации «отдавали предпо- чтение идиллии, отечественной истории, пафосу, героизму. Они любили картины Германии раннего Средневековья, времён Штау- фенов, степени цехов и сословий, в общем, нечто патриархальное, феодально-аграрное, замкнутое в себе, и при этом удовлетворённое и обладающее чувством собственного достоинства...».1 Эти слова А. Дёблина находят своё подтверждение в докладе В. Шэфера под говорящим названием «Немецкое возвращение в Средние века» (»Der deutsche Rückfall ins Mittelalter«, 1934), в котором обосновывается приемлемость социально-политической системы Средневековья для Третьего рейха. Доклад этот вызван был письмом Ромена Роллана в «Кёльнише Цайтунг» по поводу статей Р. Г. Биндинга и Э.Г. Кольбенхайера, в которых они высказались в поддержку нацистского режима. Р. Роллан заявил, что от всего, что происходит в фашистской Германии, «исходит гнилой запах... Средневековья ».2 Все беды современной цивилизации В. Шэфер видит в извра- щённом понимании свободы, выразившемся в противостоянии современного человека природе: «Средневековый человек с его диалектиков», которые представляют себя «прежде всего европейцами, и лишь потом, возможно, немножко немцами», свидетельствуют о чёткой ориентации участников встречи на кондовую провинциальную литературу «немецкой кро- ви» (Heinrich XLV., Erbprinz Reuß. Um eine Dichtertagung // Die Literarische Welt. 18.09.1931. Nr. 38. S. 7) 1 Цит. по: Vondung К. Völkisch-nationale und nationalsozialistische Literaturtheorie. München, 1973. S. 100. 2 Romain Rolland schreibt // Sechs Bekenntnisse zum neuen Deutschland. Rudolf G. Binding, Erwin Guido Kolbenheyer, »Kölnische Zeitung«, Wilhelm von Scholz, Otto Wirz, Robert Fabre-Luce antworten Romain Rolland. Hamburg, 1933. S. 9. 88
верой считал себя составной частью мира; современный человек с его познанием видел себя дальше мира, противопоставляя упорно интимному Ты мира своё Я».1 Однако гуманизм Возрождения и идеи Просвещения о всеобщем благе нашли своё высшее выражение в огромном развитии в XIX веке техники, что, в итоге, привело к потере немецким народом своей национальной идентичности, обретённой им в Средневековье. Спасение нации, возрождение «немецкого образа», как и «немецкого государства», возможно только в том случае, если «мы заставим наши глаза привыкать к Средневе- ковью. .. Нет более высокой государственной мысли, чем феодальные отношения, в которых старое величие рейха установило порядок после хаоса великого переселения народов. Всё было дано богом и у каждого были свои обязанности, даже у кайзера как верховно- го сюзерена, который исполнял эту богом данную должность. Это значит, что не существовало никакого имущества в современном смысле, которым каждый мог бы пользоваться своевольно, но не было и социализма, который возложил бы имущество на государ- ство с тем, чтобы его граждане могли бы питаться из общего котла. Не было никакого общего котла, как не было и провозглашённых общих прав человека; была только служба, к которой каждый при- влекался только милостью сюзерена, и долг, благодаря которому он хранил верность сюзерену, не впадая в измену. Милость и верность были рамками этого средневекового государственного образования, обходившегося безо всяких римских законодательных параграфов, потому что закон ещё не был отделён от жизни, ещё не наступила вечная мука тащится от поколения к поколению. Правда, среди военачальников кайзера соблюдалась сословная градация, однако эта градация не знала никакой классовой непол- ноценности. Цеховые грамоты ремесленников и грамоты гильдий были также священны, как и посвящение в рыцари. Повседнев- ность с её работой была не менее важна, чем воскресная молитва, потому что вся жизнь стояла под знаком мистерии вечности».2 После столь ясного объяснения роли народа и государства в Третьем рейхе, В. Шэфер делает простой вывод: «Это не возврат к Средневековью и не шаг назад; это есть только возвращение к истокам родины, говорящий о том, что мы вспомнили о долге Schäfer W. Der deutsche Rückfall ins Mittelalter. Eine Rede in Berlin // Die Neue Literatur, Berlin, Februar 1934. S. 71. 2 Schäfer W. Op. cit. S. 77. 89
и счастье немецкого образа жизни, которые мы забыли так осно- вательно на чуждых нам путях прогресса».1 Фёлькиш-националам нужна была сила, которая проводила бы в жизнь их идеи, и эту силу они увидели в национал-социалистах; а этим последним нужна была проверенная идеологическая подпит- ка, которая могла бы служить им своеобразным подспорьем в их пропагандистской работе. Желания и возможности обеих сторон сошлись, и хотя потом некоторые авторы из фёлькиш-националь- ного лагеря ужаснулись практической реализации их помыслов, отступать было некуда. Осознание случившегося придёт много поз- же, да и то с различного рода оговорками, ибо многое из того, в чём эти авторы были задействованы в годы нацизма, трудно объяснить заблуждениями или политическим инфантилизмом. Нацистское литературоведение, признавая, что «очень зна- чительная часть нашей фёлькише литератур была написана до 1933 года»,2 относит к «золотому фонду» официально признанной немецкой литературы и декларируемой в Третьем рейхе в качестве образцовой произведения таких авторов как Юлиус Лангбен («Рем- брандт как воспитатель», 1890), Адольф Бартельс («Дитмаршцы», 1898), Густав Френссен («Йорн Уль», 1901), Герман Лёне («Вервольф», 1910), Герман Бурте («Вилтфебер», 1912), Герман Штер («Хайли- генхоф», 1918), Эрвин Гвидо Кольбенхайер (трилогия «Парацельс», 1917-1925), Вильгельм Шэфер («13 книг немецкой души», 1922), Бёррис фон Мюнхгаузен («Книга баллад», 1924), Ганс Гримм («Народ без пространства», 1926), Ганс Фридрих Блунк («Сага предков», 1925-1928), Ганс Цёберляйн («Вера в Германию», 1931). Список этот можно продолжить, потому что литературные предпочтения менялись из-за соперничества между различными идеологически- ми ведомствами нацистов, но источник заимствования оставался прежним — фёлькиш-национальная литература прошлых лет. Если к фёлькиш-национальной литературе следует добавить так называемую «военную» литературу, посвященную событиям Первой мировой войны и отмеченную националистскими интен- циями — Вернер Боймельбург («Заградительный огонь вокруг Германии», 1928; «Отделение Бёземюллера», 1930), Ганс Цёберляйн («Вера в Германию», 1931), Эдвин ЭрихДвингер («Армия за колючей проволокой», 1929; «Мы взываем к Германии», 1932), Франц Шау- векер («Восстание нации», 1929), Йозеф Магнус Венер («Семеро под 1 Schäfer W. Op. cit. S. 78 2 Langenbucher H. Volkhafte Dichtung zur Zeit. Berlin, 1940. S. 41 90
Верденом», 1930) — то на долю истинно национал-социалистской литературы приходится лишь самая незначительная и в количе- ственном, и в художественном отношении часть книжной продук- ции. По сути дела, нацисты воспользовались той литературой, кото- рая и до них исповедовала наиболее реакционные националистские идеи, нацистам оставалось только придать этим идеям масштаб- ность и радикализировать их в соответствии со своими задачами. Как показала действительность, фёлькиш-националы сразу же нашли общий язык с национал-социалистами, т.к. одно было поро- ждением другого, хотя, по большому счёту, многие из них «видели в Гитлере неприемлемое, но необходимое переходное явление».1 В том, что нацисты не ошиблись в своём выборе, свидетельству- ют «Шесть признаний в приверженности новой Германии» Р. Г. Бин- динга, Э. Г. Кольбенхайера, В. фон Шольца, О. Вирца и редакции самой газеты, опубликованные в мае 1933 года в «Кёльнише Цай- тунг», а затем вышедшие и отдельной книгой.2 Эта публикация вызвана была гневным письмом Р. Роллана, давнего поклонника немецкой культуры, осуждавшего нацистскую действительность. Германия, которую он любил и защищал, призывая отменить кабальные условия Версальского мира, «эта Германия растоптана, обагрена кровью и поругана её «национальными» сегодняшними правителями... »3 В качестве главного оппонента Р. Роллана выступил писатель Рудольф Г. Биндинг, классический представитель кондового немец- кого национализма, чьё творчество лишено было расхожей нацист- ской риторики, отчего и воспринималось в Европе как достойное внимания. Биндинг, полагая с помощью нацистов возродить насто- ящую Германию, т.е. Германию кайзеровского типа со всеми её атрибутами, во многом воспринимал их как временщиков, потому и вёл себя соответствующим образом: открыто полемизировал с Геб- бельсом по вопросам культуры, отказался подписать клятву вер- ности Гитлеру, не был членом партии, игнорировал расовые пред- рассудки. Тем не менее, именно он «своим положением в обществе Neue Sachlichkeit. Literatur im »Dritten Reich« und Exil/ Hrsg. v. H.R. Paucker. Stuttgart, 1999. S. 10. Sechs Bekenntnisse zum neuen Deutschland. Rudolf G. Binding, E.G. Kolbenheyer, Die »Kölnische Zeitung«, Wilhelm von Scholz, Otto Wirz, Robert Fabre-Luce antworten Romain Rolland. Hamburg, 1933. 3 Ibid. S. 7. 91
сослужил национал-социализму большую службу, чем некоторые её фанатичные сторонники»,1 пытаясь убедить Запад в том, что при- ход к власти нацистов есть выражение воли народа, не вынесшего диктата унизительного Версальского мира. Подчёркивая, что он и сам пережил вместе с народом все тяготы этого позора и поэтому выступает в качестве непредвзятого свидетеля, «никогда не принад- лежавшего к (нацистскому.— Е. 3.) движению», Биндинг заявляет, что перед этим «единым порывом стать Германией умолкает всё,., тонут все обвинения».2 И поэтому, заявляет Биндинг, повторяя обвинения Роллана, «мы ничего не отрицаем,., ни подстрекательства к насилию,., ни провозглашения расизма,., ни ребяческих костров из книг,., ни вторжения политики в академии и университеты,., мы не отрицаем эмиграции и гонений на инакомыслящих. Но всё это, как бы страшно оно ни выглядело и как бы решительно оно не сказывалось на судьбах отдельных или многих людей, есть явле- ние второстепенное, которое больше никоим образом не касается собственно суверенитета, сути, истины происшедшего».3 Подобные рассуждения Биндинга являются парафразом слов Г. Геринга, заявившего, что всё, в чём обвиняют Германию, есть издержки производства, ибо «когда лес рубят — щепки должны обязательно лететь».4 Для более полного «религиозного познания революции» Биндинг призывает Запад не обращать внимания на внешние стороны её проявлений «с этими шествиями и знаками, с флагами и клятвами верности, с мучениками и фанатиками от мала до велика, включая детей, с провозглашениями и обещаниями, с непоколебимой верой и с убийственной серьёзностью народа. О, мы хорошо знаем эти внешние проявления, этот дешёвый патриотизм, это чванство уни- формой и орденами, это скатывание в пошлость и выдумки кича».5 Столь откровенные высказывания известного писателя, не лишённые определённого дистанцирования от нацистской повсед- невности, должны были бы успокоить западную общественность, 1 WulfJ. Literatur und Dichtung im Dritten Reich. Eine Dokumentation. Hamburg, 1966. S. 306. 2 Sechs Bekenntnisse... S. 17-18. 3 Ibid. S. 18. 4 Ibid. S. 28. 5 Ibid. S. 20 92
однако весь пафос его высказываний сводится на нет призывом iç «обороноспособности нации», которая, наконец, «получила возмож- ность ошутить свою значимость, стать немецкой нацией» и «защи- щать обретённую немецкость».1 Суть рассуждений Вильгельма фон Шольца, ранее не замечен- ного в особых симпатиях к нацистам, сводится также к деланному недоумению по поводу возмущённого письма Р. Роллана. Во-первых, считает фон Шольц, «ещё слишком рано судить о делах движе- ния после нескольких месяцев нахождения у власти»; во-вторых, «мы, весь народ, наконец, стали тем, чем мы и были изначально». По-этому все обвинения в адрес Германии пустые, и напоминают обвинения самого фон Шольца, брошенные им его кухарке, «зачем она двигает шкафы», а на самом деле в Германии случилось зем- летрясение, как это было 16 ноября 1911 года,2 т.е. всё, что про- исходит в нацистской Германии, имеет естественные причины. Роллан просто не понимает вековой данности германского духа, «а мы, аполитичные люди, хранящие молчание, поэты и художники, понимаем это,., хотя мы пребываем в глубочайшем одиночестве и не читаем никаких газет... Мы говорим — да!»3 Э. Г. Кольбенхайер, известный автор исторических романов расистской направленности, обвинил Францию в милитаризме и назвал её «стопором европейского прогресса», противопоставив ей Италию и Германию. Именно Франция с её приверженностью «индивидуалистическому коллективизму, отрицающему народ- ность», являющемуся «последним идеальным использованием в корыстных целях западнического периода Просвещения», вино- вата в том, что разразилась «невиданная и невыносимая жизненная напряжённость между народами», «первым выражением которой стала Первая мировая война».4 Кольбенхайер поучает Роллана: «Мы живём в Европе времён национализма, а не расизма... Новейшая мировая история игнорирует идеологию... Нет никакого сомне- ния в том, что автаркические движения всех наций в настоящий момент продвигаются к развитию европейской автаркии, а сверх 1 Sechs Bekenntnisse... S. 19-20. 2 Ibid. S. 28-29. 3 Ibid. S. 29. 4 Ibid. S. 33. 93
Европы — и белой расы. Однако этот прогресс продвигается не по схеме некоей идеологии, а только в ходе борьбы по биологическим законам».1 В конечном итоге, считает Кольбенхайер, «новая Европа может развиваться только путём просвещённого национализма».2 Каких-либо откликов на это признание в верности новой Гер- мании не последовало, но породило вскоре знаменитую «Торже- ственную клятву верности и преданности» 88 писателей А. Гитлеру, опубликованную в октябре 1933 года во «Франкфуртер Цайтунг», основными подписантами которой были именно представители фёлькиш-национальной литературы и прочие авторы «второй литературы». Правда, некоторые подписанты — О. Лёрке, О. Фла- ке — сделали это под нажимом своих издательств; некоторые, как, например, Р. Г. Биндинг, впервые узнали из газет о том, что они поставили свои подписи под этим документом.3 В более развёрну- том виде верноподданнические чувства подписантов нашли своё выражение в сборнике «Миссия немецкого писателя в современ- ности» (»Des deutschen Dichters Sendung in der Gegenwart«, 1933). Примечательной особенностью этого сборника является стрем- лением авторов подчеркнуть своё крестьянское происхождение или, на худой конец, приверженность сословию ремесленников в совокупности с развёрнутой историей своего рода, где особая роль отводится доказательству чистоты расы. Так, например, П. Эрнст сообщает, что «по материнской линии я связан с композитором Ген- рихом Шютцем, предшественником Баха и Генделя, по отцовской линии я веду свой род с 1490 года от северокрестьянской семьи, переселившейся из Антверпена в Нижний Гарц».4 В журнале «Нойе литератур» (»Die Neue Literatur«), издаваемом ярым националистом Биллом Феспером, «родом из старой гессен- ской крестьянской семьи»,5 под различными рубриками — «Про- исхождение и родина» (»Herkunft und Heimat«), «Родина и предки» (»Heimat und Ahnen«), «Мои предки» (»Meine Vorfahren«) — ряд авто- ров — И. Линке, X. Штегувайт, П. Дёрфлер, Г. А. Крюгер — всячески 1 Sechs Bekenntnisse... S. 34. 2 Ibid. S. 35. 3 Wulf J. Op. cit. S. 112. 4 Цит. по: Langenbucher H. Op. cit. S. 49. 5 Ibid. S. 643. 94
расцвечивали своё родовое древо ссылками на крестьянское проис- хождение, подтверждая тем самым свою принадлежность к новой власти.1 Идеология фёлькиш-национальной литературы, усиленная тематикой «крови и почвы» и принципом «фюрерства», особенно заметно проявившимися в годы Веймарской республики, стала определяющей едва ли не для всей литературы Третьего рейха, о чём свидетельствует настойчивое выдвижение на первый план в качестве основного показателя приверженности писателя нацист- ской идеологии принципа «народного образа мыслей», »völkische Gesinnung«. Хельмут Лангенбухер, постоянный автор нацистского официоза «Фёлькишер беобахтер» и соответственно автор стан- дартной истории литературы тех лет, трактует этот принцип как «любое творческое выражение, которое охватывает жизненное про- странство немецкого народа, исходящее из его действительности, из основ его сущности, его судьбы... предпосылкой этому является глубокая внутренняя связь писателя с жизнью своего народа, и это означает, что только люди нашей крови могут быть провозвестни- ками нашей сущности, творцами нашей судьбы, воспитателями нашего народа».2 При этом, замечает Лангенбухер, «фёлькише лите- ратура получает для нас наибольшую значимость тогда, когда она становится политической литературой», что, однако, «не означает её связи с каким-либо политическим материалом», ибо «она может оказывать политическое воздействие, даже если её содержание не касается политической жизни в узком смысле этого слова», потому что «каждое воздействие, исходящее от художественного произведения, следует, независимо от материала и формы, считать политическим, если оно является созидающим, если оно придаёт силы каждому человеку в его борьбе, если оно повышает и усили- вает его личные способности, и если оно оказывает на его личную волю к жизни такое воздействие, что он знает и признаёт только эту и никакую другую цель — самоутверждение своего народа».3 Linke J. Herkunft und Heimat // Die Neue Literatur. 1934. H. 5. S. 257-260; Stegu- weitH. Heimat und Ahnen // Ibid. 1934. S. 337-338; DörflerP. Ahnen und Hei- mat // Ibid. 1934. H.7. S. 413-417; Krüger H.A. Meine Vorfahren // Ibid. 1934. H.9. S. 553-555. Langenbucher H. Op. cit. S. 39 3 !bid. S. 39-40. 95
Подобного рода рассуждения звучали в речах и публицистике многих авторов фёлькиш-национального направления и до 1933 года, однако с приходом к власти нацистов назначение литературы как некоего биологического, кровного ориентира обрело главенствующее начало. Более того, литературе вменялись определённые политиче- ские функции, игнорирование которых рассматривалось как выра- жение нелояльности по отношению к «движению». В качестве зачинателя фёлькиш-национальной литературы на первое место нацистское литературоведение выдвигает Пауля Эрнста (Ernst, Paul. 1866-1933), прозаика, драматурга, теоретика неоклассицизма, сблизившегося к концу жизни с национал-со- циализмом. Примечательно, что ещё в 1925 году Эрнст относил- ся к национал-социалистскому движению резко отрицательно: «Национализм является самой действенной силой для катастро- фы. Умные народы должны иметь об этом ясное представление и заблаговременно и реальнее других смотреть на это явление», ибо оно «будет стоить нам больших денег», а «путём пробуждения мании величия вовлечёт народ в военную авантюру, до которой он ещё не дорос».1 Но уже в августе 1932 года в письме к В. Фесперу, активному проводнику идей нацистов, он сообщает, что чтение «Майн кампф» А. Гитлера его «очень взволновало», он «очень боит- ся его антисемитизма»2 и в одном из писем в декабре 1932 года он заявляет о том, что видит в национал-социализме «большую опасность», а Гитлера считает «демагогом и дилетантом».3 В этом мнении он остался до конца своих дней, о чём свидетельствует его переписка с одним из крупнейших нацистских авторов Эберхар- дом Вольфгангом Мёллером,4 что, однако, не помешало ему позднее согласиться стать членом Прусской академии искусств, очищенной нацистами от инородцев, о чём он с удовлетворением, уже в апреле 1933 г., сообщает В. Фесперу: «теперь я всё же стал выигравшим от революции».5 1 Kohfink M.-W. Eberhard Wolfgang Möller — der »nationale Amtsdichter«// Dichter für das »Dritte Reich«. Biografische Studien zum Verhältnis von Literatur und Ideologie. Bd. 1./ Hrsg. v. R. Düsterberg. Bielefeld, 2009, S. 165-166. 2 Цит. по: Literatur im Dritten Reich. Dokumente und Texte/ Hrsg. v. S. Graeb-Könne- cker. Stuttgart, 200l.S. 331. 3 Цит. по: Kohfink M.-W. Op. cit. S. 165. 4 Ibid. S. 166. 5 Цит. по: Literatur im Dritten Reich. Dokemente und Texte... S. 166. 96
Трудно сказать, как сложились бы отношения П. Эрнста с наци- стами. По крайней мере, характер его долголетней переписки с Бил- лом Феспером, откровенным сторонником идеологии национал-со- циализма, говорит о том, что Эрнст, как и многие его соратники по духу, видел в нацистах только временщиков, пригодных для исполнения политических мечтаний фёлькиш-националов, и поэто- му, не разделяя взглядов нацистов, использовал их для публикации своих произведений, а Феспер, способствуя этому на страницах сво- его журнала, создавал некий культурный потенциал для нацистской партии. Если что и объединяло этих людей, так это общая ненависть ко всем левым проявлениям в политике и культуре. Эрнст стал для нацистов некоей иконой, олицетворением всего консервативного в общественной жизни в Германии, а именно в этом качестве он мыслил себя, полагая «поэта самым важным человеком, «фюрером», потому что «он создаёт мир, в котором живут люди; сверх того, он создаёт бога, в которого люди верят», и, наконец, он формулирует «волю народа, который глух и лишён сознания».1 Пауль Эрнст родился в Эльбингероде (Гарц) в семье горного мастера, изучал теологию, общественно-политические науки, лите- ратуру и экономику. Становление Эрнста как писателя напрямую связано с эволюцией его политических взглядов. Он прошёл путь от марксизма через социализм, отягощенный натуралистическими интенциями (его друзьями были А. Хольц и Р. Демель) и элементами эзотерического идеализма, к фёлькиш-национализму. Политическое прошлое писателя нацистов не беспокоило, хотя бы потому, что он подвергся в своё время резкой критике Ф. Энгельсом.2 Грехи моло- дости П. Эрнст с лихвой искупил в 1919 году, издав покаянную кни- гу «Крушение марксизма» (»Zusammenbruch des Marxismus«), а вот его неоклассицистические драмы «Деметрий», «Каносса», «Брунгиль- Да», «Кримгильда», «Ариадна на Наксосе» вкупе с трёхтомным сти- хотворным эпосом «Книга императоров» (1923-1928), заложившим основы национал-социалистского образца исторической поэзии, восприняты были нацистами как новое идеалистически-героиче- ское направление в фёлькиш-национальной литературе. В своих теоретических работах «Путь к форме» (»Der Weg zur Form«, 1900), Ernst P. Das deutsche Volk und der Dichter von heute // Ernst P. Verfall und Neu- ordnung. München, 1935. S. 134. Härtung G. Literatur und Ästhetik des deutschen Faschismus. Drei Studien. Berlin, ^83. S. 52 97
«Кредо» (»Ein Credo«, 1912) Эрнст связывает возрождение немецкой нации с воспитанием в ней «формообразующей силы», которая спа- сёт не только Германию, но и весь мир, и в этом можно усмотреть перекличку с тезисами И. Г. Фихте: «Если Германия найдёт форму для действия в совершенно новом виде, тогда это хорошо, тогда это выведет весь мир из его нынешнего состояния. Если эту форму не найдут, то мир погибнет, по меньшей мере, Европа погибнет... Если сегодня посмотреть на другие великие культурные народы, то немцы являются единственными, от кого придёт спасение».1 Первая попытка найти новую форму возрождения нации, осу- ществлённая П. Эрнстом в его романе «Тягостный путь к счастью» (»Der schmale Weg zum Glück«, 1904), по собственному признанию автора, оказалась неудачной.2 История Ганса Вертера, сына лесника в графском поместье, написана по образцу «романа воспитания», но только в духе областнической литературы, и определяет грани- цы желанного обретения мелкой буржуазией своего назначения в современном обществе в пределах изначально установленных сословных отношений. Эта мысль изложена автором в самом начале романа и является определяющей для всех жизненных перипетий его героя: «В наше время общество потрясено до последнего предела, и разорваны все старые узы, которые определяли кто внизу, кто наверху. Некоторые полагают, что конец этого положения будет означать полное равенство всех людей; но тот, кто внимательнее присмотрится к этому явлению, то заметит, что эта всеобщая свобода порождает напротив новое и более глубокое разделение общества, когда дельные люди сплачиваются с дельными людьми, а плохие — с плохими».3 Во время обучения в берлинском университете Вертер подпа- дает под воздействие марксистской идеологии, насаждаемой среди студентов русскими анархистами, безответственными литератора- ми, евреями и прочими революционно настроенными личностями. Город с его сумбурной жизнью, эротической свободой, социальными проблемами вызывает у него страх и отвращение, это чувство осо- бенно обострилось после общения Вертера с рабочими: «Внезапно стремление к справедливости и желание равноправия показались ему совершенно незрелыми... Совсем новой и неопределённой 1 Härtung G. Op. cit. S. 51. 2 HugelmannH. Paul Ernst und die Volksbücherei // Die Bücherei, Berlin, 1937. H. 415. S. 199. 3 Ibid. S. 15 98
явилась ему впервые мысль о том, что этот каменщик или плотник не должны жить рядом с ним комфортно, если он сам или кто-то другой мог пойти выше, не к комфорту, а к более высокому суще- ствованию, и при этом он внезапно почувствовал, что он ненавидит эту толпу тупых и самодовольных людей».1 С одной стороны, здесь явно прослеживается мысль о возврате к прежнему разделению общества на ведомых и ведущих, которая потом найдёт своё полное выражение в неоклассицистических тра- гедиях П. Эрнста, с другой, как отмечает Г. Хартунг, «наличествует страх опуститься до положения пролетариата, если ничего более лучшего не предвидится, и стать господином».2 В этих рассуждениях явно видна попытка облагораживания основополагающих прин- ципов областнической литературы «малая родина» и «традиция», подвергавшихся тогда повсеместной критике, за счёт сближения этих принципов с общественно-политической ситуацией в стране, что не совсем соответствовало основным идеологическим посту- латам подобного рода литературы. Однако связь эта выступает в несвойственном областнической литературе духе, ибо все жизнен- ные перипетии героев романа Эрнст трактует как веление неких неподвластных человеку таинственных сил неземного происхожде- ния, и поэтому все их поступки, даже в том узеньком понимании ими своего счастья, обретают черты тупого фатализма: «Но теперь, в эту ночь сомнений, я увидел новый свет, и теперь я знаю, что никто не виноват, ни мои родители, ни я, мы все влекомы некоей силой к тому концу, которого она хочет, и я верю, что её сила хоро- ша и полезна, потому что если эта сила обладает такой волей, что некто должен придти к свету и приведёт его род к высотам, то он лишён каких-либо обязанностей и весел, ни о чём не беспокоится и ни с кем не борется, а лишь вырастает без своего участия, как вырастает дерево, становясь высоким и раскидистым, и его фор- ма соразмерна этому; но тот, кто прилагает усилия, и чья совесть борется, и кто хочет, и чей разум видит некую цель — это и есть тот человек, который разрушает, потому что он лишён всяческих уз».3 К герою романа приходит осознание своего места в жизни, и он возвращается в родные пенаты, где, несмотря на печальные события (смерть отца, гибель сыновей графа) и хозяйственную Ernst Р. Der schmale Weg zum Glück. Roman. München, 1919. S. 256. 2 Härtung G. Op. cit. S. 54. 3 Ernst P. Op. cit. S. 192 99
разруху (поместье графа заложено и перезаложено), находит своё успокоение в женитьбе на дочери графа, подруге его детских лет, и берёт на себя — уже из личных убеждений, а не по службе, как его отец — заботу о лесных угодьях своего тестя, видя во всём этом приверженность старым традициям, которые и есть выражение законченной формы человеческих отношений. Последующее опи- сание благостной картины тихого семейного счастья и обретения Вертером статуса хозяина порушенных графских угодий можно считать апофеозом мещанского счастья, некой антитезой роману В. Гёте «Страдания молодого Вертера». Вертер П. Эрнста нашёл успокоение и в личной жизни, и в своих социальных претензиях к обществу: «Так проходили недели, месяцы и годы в расчётах и работе; но расчёты и работа не заполняли полностью жизнь обо- их, потому что через некоторое время у них родился прекрасный и здоровый ребёнок, мальчик; за ним последовали ещё другие дети, число которых выросло до пяти. О них пришлось заботиться матери, она делала это без особого труда, с песнями и весело, и дети быстро подрастали, а когда отец вечером возвращался домой, то они окру- жали его, цеплялись за его ноги, пытаясь взобраться выше; Мария приветствовала его смеющимися глазами. Она была всегда весела, даже без какой-либо причины, сердце её было спокойно и мысли её были уверенными. Ганс тоже всё время был весел и уверен в себе, несмотря на то, что ему много волнений доставляли деньги и точное соотношение их поступлений и выплат, что доставляло много трудностей для такого человека как он, не имевшего ника- кого таланта к финансовым делам; во время больших расчётов ему помогала Мария, потому что он часто переплачивал и ошибался, отчего испытывал огромный страх».1 Столь размеренная и счастливая жизнь привела к тому, что «он перестал больше думать об абстрактных вещах и вопросах, потому что он ощутил, что все размышления внезапно как отрезало и они больше не обладали никакой привлекательностью, и если бы он мог правильно рассудить, он стал ограниченным, и, тем не менее, теперь, когда он думал о своём прежнем поведении, он казался себе тогда глупым и ребячливым».2 Здесь уже видны намётки будущего неоклассицизма, и, прежде всего, разделение на «высшие» и «низшие» формы жизни, как это понимал Ф. Ницше, вознося дионисийскую, т.е. аристократическую, 1 Ernst P. Op. cit. S. 328. 2 Ibid. 100
эпоху в противовес аполлоновской, т.е. демократической эпохе. «Высшая жизнь» является уделом «выдающихся личностей», ибо только «высший» человек обладает способностью к свободному нрав- ственному выбору, «низкий» же человек представляет собой лишь «продукт среды». Все эти постулаты могут быть выражены только в античной драме, преимущественно в трагедиях Софокла: «Мы стремимся не к классицизму, но к классичности, не к чему-то мате- риальному, но к чему-то формальному».1 Создание монументального произведения классической формы, выражавшего «абсолютные идеи» в искусстве, являлось не только отчаянной попыткой найти что-то прочное в нестабильной ситуации конца XIX — начала XX веков, но и желанием дистанцироваться от жестокой действительности. Именно поэтому героями драм и трагедий П. Эрнста являются благородные личности, короли, мифические фигуры, то есть ари- стократия и вожди, лишённые какого-либо классового сознания, связи с реальной действительностью и выступающие только как исполнители некоей «абсолютной идеи», а не живые, мыслящие личности со всеми присущими им человеческими свойствам. Такая позиция соответствовала идеологии национал-социализма, прима- ту фюрерства. Позднее, в книге «Крушение немецкого идеализма» (»Der Zusammenbruch des deutschen Idealismus«, 1931), являющейся переработкой книги «Крушение марксизма», Эрнст выскажет мысль о том, что религия будущего сравнима с китайским культом предков, ибо в ней важна традиция, а отдельная личность ничего не значит: «...целью этой религии будет являться то, что люди жертвуют собой ради того, чтобы создать из себя нечто более высшее».2 Это «высшее» находит своё выражение в прусско-кайзеровской «строгости порядка» (Мёллер ван ден Брук), в сохранении формы во что бы то ни стало, где нет места для размышлений или сожалений, и поэтому Зигфрид в трагедии «Брунгильда» благодарен Брунгильде и Хагену за то, что они его убили, сняв тем самым с него тяжёлый груз раздумий, ибо он знал, что с ним произойдёт, и ожидание этого конца лишало его покоя: Благодарю тебя, Брунгильда, за то, что ты меня убила, Благодарю тебя и Хаген за совершённое тобою. Столь тяжкий груз с меня вы сняли.3 Цит. по: Шиллер Ф. История западно-европейской литературы нового времени. т- 3. M., 1937. С. 145. Ernst Р. Der Zusammenbruch des deutschen Idealismus. 1931. S. 22. Цит. по: Eloesser R. Op. cit. S. 456. 101
Смутное чувство выполненного долга, завещанного некоей высшей силой, заключено в этих словах, а не осознание смерти, и от этого веет холодом. Неоклассицистские трагедии П. Эрнста в силу громоздкости и монументальности почти не ставились на немецкой сцене и вско- ре были забыты. Сам автор относился к этому спокойно, считая, что «постановка их сегодня невозможна», а если это и случится, то «возможно, через сто лет».1 Примечательно, что высшей силой в трагедиях П. Эрнста и его последователей является бог, однако не бог христианской религии, а некое существо, которое управляет вселенной, уничтожая всё, что противоречит его планам. В своей книге «Основы нового обще- ства» (»Grundlagen der neuen Gesellschaft«, 1930) П. Эрнст, вслед за нацистской пропагандой, обрушивается с критикой на современ- ное состояние капиталистического общества, хотя суть его гневных инвектив определяется виной западного мира, способствовавшего поражению Германии в Первой мировой войне, поэтому «нет ника- кой возможности возврата человечества из нынешнего состояния глубокого унижения к нравственности, разуму и духовной жизни». Для того чтобы вывести Германию из глубокого кризиса, нужно построить новое общество, основываясь не на научных знаниях, а на вере в бога: «Все несчастья, которые мы наблюдаем, ведь только потому происходят, что этого хочет бог, что у бога есть неизвестный нам план, чтобы вести нас ввысь. Ныне мы в состоянии усмотреть, зачем нужно было неописуемое несчастье гибели античного мира; мы чувствуем ныне, когда мы благочестиво настроены, что наше время также созрело для гибели... Кто не верит в бога, тот не верит и в свой народ. Мы посланы в этот погибающий мир для того, чтобы действовать. От нас требуется политическое действие».2 Для реализации всех этих постулатов нужен вождь: «...тем немногим совершенно ясно, что спасение может придти только через так ими называемого «сильного человека», одиноко стоящего, одарённого чувством чести, мужеством, разумом и волей, который обладал бы властью каким бы то ни было способом заставить чернь 1 Цит. по: Kohfink M.-W. Eberhard Wolfgang Möller — der »nationale Amtsdichter«// Dichter für das »Dritte Reich«. Biographische Studien zum Verhältnis von Literatur und Ideologie / Hrsg. v. R. Düsterberg. Bielefeld, 2009. S. 165. 2 Цит. по: Шиллер Ф. Литературоведение в Германии. M., 1935. С. 292. 102
повиноваться. Каким бы то ни было способом, но единственный, оставшийся в подобные времена способ — это военная диктатура».1 После такого рода выступлений П. Эрнст мог рассчитывать на повышенное внимание со стороны национал-социалистов, поэ- тому вполне объяснимы пышные похороны писателя, устроенные новыми правителями Германии, переиздания его книг, настойчивое внедрение их в народные библиотеки, создание общества по изу- чению его творчества.2 При этом сами устроители признают, что «сегодня Пауля Эрнста ещё многие отвергают», объясняя это привер- женностью читателей к «содержанию коротких историй, построен- ных по типу газетных сообщений»,3 т.е. сложностью построения его произведений, недоступностью для понимания обычного читателя, воспитанного на коротких рассказах областнической литературы. А. Бартельс, которого трудно заподозрить в неприятии нацистской идеологии и её выразителей, и тот в 1942 году недовольно заме- тил: «Сейчас, после его смерти, некоторые хотели бы представить его как великого писателя, но из этого ничего не получается. Ему не хватает элементарного».4 Сподвижником П. Эрнста и его другом был Вильгельм фон Шольц (Scholz, Wilhelm von, 1874-1969), драматург, поэт, прозаик, консерва- тор старой закалки, приверженец неоклассицизма, что не мешало ему проявлять симпатии к идеям национал-социализма, быть активным поборником и пропагандистом этих идей в своих многочисленных речах и стихах. Вильгельм фон Шольц родился в Берлине в семье последнего министра финансов в правительстве Бисмарка, изучал в Берлине, Лозанне и Киле историю литературы, философию, психологию, защи- тил диссертацию о творчестве поэтессы Аннеты Дросте-Хюльсхоф. Шольц был довольно плодовитым писателем, библиография его работ охватывает свыше ста произведений, но все они обращены в прошлое, и в этом сказывается его принципиальная ориентация на классическое достояние мировой литературы. Он не являлся Цит. по: Шиллер Ф. Литературоведение в Германии. М., 1935. С. 293. 2 Anonym. Paul Ernst // Bücherkunde. Berlin 1935. 7. Folge. S. 231-232; Hugelmann P. °P. cit. S. 188-212. Hugelmann P. Op. cit. S. 209. Bartels A. Geschichte der deutschen Literatur. Braunschweig, Berlin, Hamburg, 1942. 103
выразителем проблем современной действительности (по крайней мере, до прихода к власти нацистов) и воспринимался многими как гарант сохранения традиций, что нашло своё выражение в избра- нии его президентом только что созданной Прусской академии искусств, которую он возглавлял с 1926 по 1928 годы, а с 1933 года являлся её постоянным членом. Шольц принадлежал к тем писателям, в творчестве которых уживались, казалось бы, несовместимые черты. С одной стороны, он являлся приверженцем мистико-оккультного начала и, соот- ветственно, реальная жизнь для него была лишь исходной точкой для перехода в иную реальность; с другой стороны, политическая активность писателя, особенно в годы нацизма, выдавала в нём реально мыслящего человека, увидевшего в идеологии национал-со- циализма, вернее, в тех толкованиях её отдельными представите- лями нацистской элиты (Гиммлера, Розенберга), некое откровение, некое воплощение ирреального в реальном. Как в случае с Эмилем Штраусом, ранним проявлениям расизма которого не придавали значения даже такие чуткие писатели как Г. Гессе и Г. фон Гофмансталь, так и в случае с В. фон Шольцем мистико-оккультные интенции в его первых сборниках стихов «Весенняя поездка» (»Frühlingsfahrt«, 1896) и «Зеркало» (»Der Spiegel«, 1902), оказавшихся впоследствии едва ли не главной причиной его влечения к нацистской идеологии, прошли незамеченными. Райнер Мария Рильке в 1898 году увидел в стихах молодого поэта «выра- зительную роскошь старых гобеленов и одновременно нежность, с какой солнце проясняет их краски»,1 отметив таким образом приверженность Шольца к традициям прошлого. Несколько позже Оскар Лёрке, один из самых тонких немец- ких поэтов XX века, отмечая мистическую окрашенность стихов Шольца, выразил только восторг, ибо в них «полностью выраже- на его основная сущность — открывать места, где можно найти входы в центр иррационального космоса».2 Позиция Лёрке впол- не понятна, ибо на данный момент нацистского движения как явления политической жизни вообще не существовало, а интерес к оккультным проблемам только ещё начинал приобретать силу. 1 Rilke R. M. Hohenklingen // Monatsschrift für Neue Literatur und Kunst. H.2. August 1898. S. 792. 2 Loerke O. Der Bücherkarren. Besprechungen im Berliner Börsen-Courier 1920-1928. Heidelberg/ Darmstadt, 1965. S. 383-384. 104
Правда, впоследствии, в годы нацизма, этот «центр иррациональ- ного космоса» сместился в сторону воспевания фюрера, но в раннем творчестве писателя, в его стихах, рассказах, пьесах и романах, иррациональная составляющая заметно ощущалась. В известном смысле Шольц был пионером в этом направлении. В 1910 году он публикует книгу «Немецкие мистики» (»Deutsche Mystiker«), в которой, как писал П. Эрнст своему другу, «ты выра- зил самое значительное и самое существенное твоего Я, нечто, чем сегодня обладаешь только ты, а именно — нечто словно пережитое».1 Вслед за «Немецкими мистиками» выходят один за другим сборни- ки рассказов «Прапорщик фон Браунау» (»Fähnrich von Braunau«, 1915) и «Нереальные» (»Die Unwirklichen«, 1916), в которых смешение ирреального и реального так мастерски обыграно, что невольно создаётся впечатление действительно существовавшего события. Рассказы эти пользовались большим успехом у читателей и создали Шолыгу славу одного из блестящих новеллистов.2 Пожалуй, основным предметом интереса Шольца была всё-таки драматургия, где он, не в пример П. Эрнсту, проявил больше вкуса и понимания сущности драмы, что не в последнюю очередь связано с тем, что он с 1916 по 1922 годы занимал пост художественного руководителя и режиссёра-постановщика Вюртембергского при- дворного, а затем городского театра в Штуттгарте и на практике постиг тонкости театрального дела. Позднего П. Эрнста он вос- принимал как догматика, который «видел в абсолютной, почти бесплотной и бесцветной абстракции чисто этическое изображе- ние конфликта, которое было более морально взвешенным, чем приводящим к судьбоносным результатам путём захватывающего действия, что и является целью драматического искусства... Меня всегда охватывает радость от пёстрого явления жизни в искусстве».3 В этом смысле интересна его трагедия «Еврей из Констанцы» (»Der Jude aus Konstanz«, 1905), в которой религиозный вопрос решался не столько на политическом, сколько на человеческом Уровне, и хотя события в трагедии происходят во времена Средневе- ковья, философский посыл в ней имеет прямое отношение к совре- менности. Именно поэтому впоследствии нацистская критика, 1 Цит. по: Günther Н. Wilhelm von Scholz // Europäische Revue 1943. H. 10. S. 10. Mahrholz W. Deutsche Literatur der Gegenwart. Probleme. Ergebnisse. Gestalten. Berlin, 1930. S. 170 tengenbucher H. Op. cit. S. 78. 105
признавая, что в этой трагедии «впервые проявился большой поэ- тический талант фон Шольца», с сожалением отмечала, что автора интересовали «не расовые проблемы», а «религиозный конфликт» как таковой.1 В мемуарах «На берегах Ильма и Изара» (»An Um und Isar«, 1939) Шольц посвятил целую главу истории возникновения трагедии «Еврей из Констанцы», в которой покаялся в своих расовых прегре- шениях, сославшись на «юношескую незрелость и полную неспо- собность разглядеть и правильно оценить опасность набирающего силу еврейского засилья в науке, искусстве и общественной жизни. Духовная атмосфера того времени была отмечена либерализмом, свободная, так сказать, торговля во всём, в том числе и в духовной области».2 И далее следует великолепный по своей подобострастности довод, снимающий все обвинения с Шольца: «И к тому же, конеч- но, никто не предполагал, что в это время уже родился человек, который освободит Германию от иностранного засилья и вернёт немецкому народу его страну, его власть, его имущество и его при- звание».3 В соответствии со случившимся с Шольцом «прозрением» он изменяет собственную трактовку своей пьесы, полагая, что в ней он выразил мысль о том, что «евреи являются вечными врагами (немцев.— Е. З.)!»4 Правда, анализ текста не выдерживает такого толкования. Еврей Нассон, известный врач, принял христианство в наде- жде обрести свой дом, землю, спокойную работу, наконец, родину. Поручительством обретению всех этих благ ему служило удачное излечение им епископа, благоволившего к нему. Однако, увидев страдания своих соплеменников, подвергшихся нападению разъ- ярённой толпы горожан, потеряв свою возлюбленную, ставшую жертвой местной аристократии, он отказывается от своего наме- рения. Желая спасти евреев, он предупреждает их о грозящей им опасности, но они отвергают его помощь, считая его вероотступ- ником, и выдают его горожанам, заявив, что именно он сообщил им о готовящемся нападении на них, поклявшись по иудейским обычаям. Нассон оказался между двух огней, обе стороны отвер- гают его: 1 Langenbucher H. Op. cit. S. 79. 2 Scholz W. von. An Um und Isar. Lebenserrinerungen. Leipzig, 1939. S. 67. 3 Ibid. S. 67-68. 4 Ibid. S. 68. 106
Любая общность, епископ, хоть с христианами, хоть с евреями, распалась, потому что я никто и могу быть только никем. Земля потеряла силу стать мне родиной. Мир тоже потерял её, и только уничтожение даёт мне утешение и покой.1 Несмотря на то, что епископ в знак благодарности за его выз- доровление предлагает Нассону беспрепятственно покинуть город, он отказывается от этого предложения, и его уводят на костёр. Если «Еврей из Констанцы» выдержан в реалистических тонах, то в последующих пьесах Шольца мистическая составляющая ста- новится определяющей. В этом смысле примечательна его драма «Наперегонки с тенью» (»Die Wettlauf mit dem Schatten«, 1920), при- нёсшая Шольцу мировой успех, в основе которой лежит принцип случайности, обернувшейся действительностью. Писатель Ганс Мартине сочиняет роман, главный герой которого оказывается реальной личностью; более того, этот оживший персонаж оказы- вается бывшим любовником жены писателя. Происходит своео- бразная дуэль между писателем и ожившим персонажем, которая завершается в соответствии с сюжетом романа самоубийством последнего. Вся пьеса построена на сплетении различного рода незначительных событий из жизни писателя, которые таились в его подсознании, и в процессе работы над романом один за другим выстраивались в довольно логическую цепочку, создавая ситуа- цию причинной обусловленности всего происходящего и в романе и в реальной действительности. Таким образом, некие оккультные посылки снижаются лёгкой иронией, обретая черты традицион- ной семейной драмы, что подчёркивается последними репликами писателя и его жены: Мартинс:С тобой в моё творчество ворвалась жизнь! А теперь оно вернулось в жизнь. Но теперь я сберегаю то и другое. Я воз- вращаю мою жизнь в моё творчество и замыкаюсь от тебя в себе... Девка! Берта: Убийца!2 Scholz W. von. Der Jude von Konstanz // Scholz W. von. Ausgewählte Schauspiele. Berg / Starnberger See, Bodman / Bodensee, 1985. S. 101. Scholz W. von. Der Wettlauf mit dem Schatten // Scholz W. von. Ausgewählte Schau- spiele. Berg / Starnberger See, Bodman / Bodensee, 1985. S. 285. 107
Примечательной особенностью иррациональных фантазий Шольца является отсутствие в них нагнетание ужаса, чего-то злове- щего. Напротив, в его рассказах и пьесах реальная действительность присутствует в полной мере, что как раз и способствует созданию правдоподобия мистических явлений. Свой метод Шольц называл «символическим реализмом», который основывался, прежде всего, на примате интуиции как способе постижения реальности. Этой проблеме посвящена его книга «Случай и судьба» (»Der Zufall und das Schicksal«, 1923), являющаяся своеобразным компендиумом различного рода странных событий, собранных Шольцем из прессы. В ней писатель пытается найти какое-то объяснение необычным случаям, выступающим в роли некоего предуведомления судьбы человека, прибегая к помощи старинных сказаний о демонах, домовых и духах, вторгаясь тем самым в сферу бессознательного. Шольца больше интересует художественное восприятие необычного, чем научно обоснованное объяснение его сути, поэтому все свои выводы и предположения на этот счёт он характеризует как «некие рабочие гипотезы»,1 не больше. С наибольшей силой приверженность Шольца к мистико-ир- рациональной тематике проявилась в историческом романе «Пер- петуя» (»Perpetua«, 1926). В отличие от большинства произведе- ний подобного жанра времён Третьего рейха этот роман лишён каких-либо политических аллюзий. Шольца интересовала сама по себе фактура прошлого, окутанная мистическими проявлениями, и возможность рассмотреть эти проявления как следствие неких событий, случившихся ранее и определивших судьбу героев романа. Шольц рассказывает историю сестёр-близнецов из Аугсбурга, одна из которых, Катарина, была сожжена в начале 16 в. на костре как ведьма, другая, Мария, получившая после ухода в монастырь имя Перпетуя, будучи аббатисой, почиталась до конца своих дней как святая. Примечательно, что обе они обладали даром творить чудеса, но в конечном итоге происходит своеобразная подмена характе- ров, и на костёр идёт Катарина, действительно святая, а в живых остаётся аббатиса, настоящая ведьма. Приход к власти нацистов вызвал у В. фон Шольца подъём поли- тической активности, в них он увидел защитников наследия прошло- го и при всякой возможности выражал восхищение их деятельно- стью, как это было в известном случае с Р. Ролланом, выступившим 1 Scholz W. von. Der Zufall und das Schicksal. München, 1959. S. 178-179. 108
с гневным протестом против преступлений нацистского режима. Ответное письмо В. фон Шольца является выражением основной мечты фёлькиш-национальных консерваторов, называющих себя «далёкими от политики, молчаливым сословием», которое в новых условиях обрело голос: «...при преобразованиях в Германии речь идёт о том, что возникло не со времён Версаля, ни со дня основа- ния рейха, о том, что задолго до освободительной войны, возможно, со времён Гогенштауфенов было мечтой и страстным желанием этого великого, доброго, благородного, многократно подвергавше- гося истязаниям народа, который теперь впервые после страданий двадцатого столетия пробудился, ощутив утро действительности. Страстное желание превратилось в волю, воля — в действие; воля, действие — потому что мы становимся тем народом, которым мы были изначально!»1 Примечательно, что, несмотря на столь откровенную привер- женность национал-социалистской идеологии, особенно проявив- шуюся на излёте Третьего рейха, Шольц не был отмечен какими-либо нацистскими премиями, если не считать присуждения ему Гейдель- бергским университетом в 1944 году титула почётного доктора. В этой связи особый интерес представляет его позиция как граж- данина и как писателя. Несмотря ни на что В. фон Шольц остаётся верным сторонником нацистов, что ярко проявляется в его стихах 1944 года, проникнутых националистским пылом. Именно в это время, когда речь шла о жизни и смерти Третьего рейха, его стихи стали своеобразным выражением верности нацистскому режиму, как это проявилось в стихотворении «Два немецких желания» (»Zwei deutsche Wünsche«). Одно желание, вызванное «священным гневом», «послать к чёрту преступных подстрекателей мирового пожара»; другое — вера, доверие к нему, защитнику Германии, к которому мы обращаем наши взоры, сердца народа, мужчин и женщин, полные любви — счастья, здоровья, победы и благословения желаем мы фюреру!2 1 Цит. по: WulfJ. Op. cit. S. 111. Scholz W. von. Deutsche Wünsche. Цит. по: Loewy E. Op. cit. S. 284. 109
Другое стихотворение, «Твёрдая воля» (»Der harte Wille«), по сво- ей тональности, близкой к истерии, мало чем отличается от пар- тийной поэзии нацистов, являясь воплощением расхожих лозунгов нацистской пропаганды, неким парафразом к известному лозунгу Й. Геббельса, выдвинутому им в 1943 году на митинге в Берлине: «Вы хотите тотальной войны?».1 Мы войны никогда не хотели, На врагов с неприязнью смотрели, Радовались труду и покою. Судьба даровала иное! Победа, отход, победа — верь, Войны мы хотим теперь! ...Что даст нам победа — не предугадать, Война — наша жизнь! Мы хотим воевать!2 Это желание воевать выразилось с не меньшей силой и в пьесе Шольца «Аятари» (»Ayatari«, 1944), которую можно назвать вопло- щением идеи жертвенности ради отечества. В качестве носителя этой идеи Шольц выбирает японского авиаконструктора Аятари, работающего над созданием нового самолёта-смертника. Действие пьесы происходит незадолго до нападения японцев на Пёрл-Хар- бор. Американские шпионы пытаются выкрасть у Аятари чертежи этого самолёта. Во время поимки шпионов в мастерской авиакон- структора случайно оказался брат жены Аятари, американец Джон Виллис, который, опять же случайно (Шольц остаётся верен своей теории «случая и судьбы») знакомится с чертежами этого самолёта, выхватив их из рук шпионов. Аятари, учившийся вместе Виллисом в США и знавший о его способности мгновенно прочитывать чер- тежи, понимает, что Виллис невольно может оказаться шпионом, что и подтверждается потом, когда он, влюбившись мгновенно в Эллен Литтон, агента американской разведки, готов ради неё сообщить не только об увиденных чертежах, но и провезти в США под видом старинных японских гравюр другие шпионские мате- риалы, так как он вскоре собирается покинуть Японию. Аятари очень любит свою жену и её брата, и, зная, что тот будет аресто- ван и казнён, решает сам совершить эту казнь. Для того чтобы Виллис мог быстрее добраться до отплывающего парохода, Аятари 1 Wollt Ihr den Totalen Krieg?. Die geheimen Goebbels-Konferenzen 1939-1943/ Hrsg. v. W. Boelcke. München, 1969. S. 23-24. 2 Scholz W. von. Der harte Wille. Цит. по: Loewy E. Op. cit. S. 246-247. 110
предлагает ему воспользоваться его собственным самолётом, и, как настоящий самурай, совершает своеобразное двойное воздушное харакири — взрывает самолёт, погибая вместе с Виллисом. Перед тем как включить взрывное устройство Аятари объясняет Виллису, что он не может допустить, чтобы его шурина казнили как шпио- на, но не может допустить и того, чтобы он передал сведения о его самолёте американцам. Виллис, потрясённый благородством Аята- ри, восклицает: «Если вы японцы все такие же, как ты, то было бы безумием нападать на вас! Тогда пусть Япония победит!» — Аятари: «Да!» (Он обнимает Джона).1 Японский вариант благородного самопожертвования ради сохранения отечества и личного достоинства пришёлся по душе нацистам. Пьеса Шольца была поставлена в четырёх театрах в день рождения японского императора; еженедельник Геббельса «Рейх» публикует заключительную часть пьесы Шольца,2 а «Фёлькишер беобахтер» с удовлетворением отмечает, что «Шольц углубил тем самым жертвенность своего героя до предельной психологической последовательности»,3 давая тем самым понять, что подобный поступок имеет непосредственное отношение и к немецкой дей- ствительности. Собственно, Шольц это и имел ввиду, объясняя суть своей пьесы в статье «Моя любовь к Японии» (»Meine Liebe zu Japan«, 1944): «Этим произведение я выражаю мою глубокую любовь к великой демонической индивидуальности Японии, потому что эта индивидуальность такова, что она при наличии высочайшей культуры безусловного презрения к смерти у каждого её жителя обладает у народа ясной установкой к жизни. Эта индивидуальность в равной степени применима как к исчезающей быстротечности жизни, так и ко всему вечному, содержащемуся в ней, вдохнов- ляющей одновременно и успокаивающей, пускай и в чуждых оде- ждах, в чуждых подкупающих формах мышления и выражения, глубочайшим образом родственна немецкой сущности и бытию».4 Правда, Вильгельм фон Шольц этому примеру не последовал, и после 1945 года, не понеся каких-либо потерь, уже в 1949 году был 1 Schote W. von. Ayatari. Schauspiel. Bielefeld und Leipzig, 1944. S. 82. 2 Das Reich. 11.02.1944. Paalhort L. »Ayatari« — Uraufführung im Stadttheater Görlitz / / Völkischer Beobach- ter, 18.02.1944. Scholz W. von. Meine Liebe zu Japan // Europäische Literatur. Juni 1944. S. 16. 111
избран президентом Союза немецких театральных писателей и ком- позиторов. Более того, он продолжал активно отстаивать принципы псевдопатриотизма, выразив в 1953 году в открытом письме к пре- зиденту ФРГ протест против «вызывающего тревогу иностранного засилья в немецком театре и издательствах».1 Таким же сторонником обращения к питательным основам прошлого, как и В. фон Шольц, был и Вильгельм Шэфер (Schäfer, Wilhelm; 1868-1952), автор ряда романов и сборников исторических анекдотов, пользовавшихся большой популярностью в Германии, и, по праву, считавшийся одним из идеологов мифа о Третьем рейхе. Особенно прославился Шэфер в Третьем рейхе как автор прозаи- ческой поэмы «Тринадцать книг о немецкой душе» (»Die dreizehn Bücher der deutschen Seele«, 1922). Вильгельм Шэфер родился в Оттрау / Гессен в семье ремеслен- ника, семь лет учительствовал в Рейнской области, затем переехал в Берлин, познакомился с Р. Демелем, в 1905 году основал в Дюс- сельдорфе журнал «Рейнланд» (»Rheinlande«). Нельзя сказать, что Шэфер был искренним поклонником национал-социалистов, он просто увидел в них ту силу, которая может реализовать его мечты о былом величии Германии, и с энтузиазмом (достаточно вспомнить его восторженную статью «Немецкое возвращение в Средние века») принялся восхвалять новый порядок. Собственно, большего от него и не требовалось, и поэтому после 1933 года писатель был отме- чен рядом престижных премий: Рейнской литературной премией (1937), премией имени Гёте (1941), и имя его не сходило со страниц литературных журналов тех лет. Шэфер скорее был воинствующим националистом, певцом далёкого прошлого Германии, чем истовым нацистом, и всегда позиционировал себя в роли утешителя и настав- ника немецкого народа в годину бедствий, что нашло своё наиболее яркое выражение в его довольно помпезной поэме «Тринадцать книг о немецкой душе», с помощью которой он надеялся «дать повер- женному народу некую опору».2 Если в 20-х годах эта книга была расценена как выдающееся произведение, в котором впервые была создана «правдивая история немецкого народа» и где определяющим был призыв к «народной общности»,3 (термин, входивший в набор 1 Scholz W. von. Meine Liebe zu Japan // Europäische Literatur. Juni 1944. S. 321. 2 Langenbucher H. Op. cit. S. 423. 3 Mahrholz W. Op. cit. S. 252. 112
нацистской пропаганды), то в 40-х годах официальная критика усомнилась именно в «народности» этого произведения, ибо основ- ными деятелями немецкой истории у Шэфера выступают предста- вители образованного сословия, бюргеры, «борцы мысли». Скрытое недовольство позицией Шэфера выразилось в практическом игно- рировании «Тринадцати книг немецкой души» в нацистском лите- ратуроведении. В своей книге «Современная немецкая литература» (1940) X. Лангенбухер походя упомянул поэму как «своеобразное и своенравное дополнение» к рассказам и политическим анекдотам писателя, которым и уделил основное внимание.1 Правда, в более расширенном и переработанном издании этой же книги Лангенбу- хер, не вдаваясь, как и раньше в подробности содержания поэмы, всё же заметил, что это произведение Шэфера «стало утешением для многих и многих тысяч немцев».2 Более открыто и конкретно своё неудовольствие позицией Шэфера выразил А. Мулот в своей «Истории немецкой литературы нашего времени» (1944). Не отрицая художественной ценности поэмы Шэфера, Мулот упрекал писателя в том, что «обращался он не ко всему народу в его бедах, а к обра- зованным слоям с учётом их знаний», отчего «народнические мыс- ли, которые он смело и мужественно представлял, не становились мыслями народа всего рейха».3 Подобные высказывания отнюдь не означали, что Шэфер ока- зался в опале, ибо в основе своей поэма «Тринадцать книг о немец- кой душе» содержала в себе полный набор требований и желаний фёлькиш-националов, предъявлявшихся ими (и не только ими) новой Германии, какой они её мыслили в будущем: «.. .воля к истине, отказ от партийных оков, охотное признание сильной личности со всей её резкостью и строгостью».4 Однако, если вспомнить, что Мулот, например, работал над своей книгой, находясь на Восточном фрон- те,5 и, по его словам, «в величественной судьбоносной борьбе нашего народа раздумья о действительных и значительных силах немецкого Langenbucher H. Die deutsche Gegenwartsdichtung. Eine Einführung in das volkshafte Schrifttum unserer Zeit. Berlin, 1940. S. 31. 2 Ibid. 3 Mulot A. Op. cit. S. 230. 4 Mahrholz W. Op. cit. S. 252. 5 Mulot A. Op. cit. S. VII. 113
рода как никогда велико и живо»,1 строгое следование идеологиче- ским принципам нацистов приобретало особую важность. Эпическая поэма Шэфера повествует о важнейших этапах духовного развития немцев, и хотя в ней не обошлось без описаний «солдатских подвигов», основу её составляет духовная составляю- щая. Эта тенденция с особой силой проявилась в «Книге бюргеров», в «Книге свободы», в «Книге пророков» и в «Книге народного подъ- ёма», где представлена блестящая плеяда духовных наставников немецкого народа — Ганс Закс, Бах, Лессинг, Гердер, Гёте, Шиллер, Гёльдерлин, Эйхендорф, Жан-Поль, Бетховен, Кант, Фихте, Клейст. Недаром критика 20-х годов воспринимала поэму как некую Библию в борьбе гуманистов против мракобесия церкви и произ- вола мирских князей.2 Именно эти главы вызвали недовольство нацистских критиков. Однако было бы неверным воспринимать книгу Шэфера как некий гимн гуманизму. Напротив, обращение к духовному богатству немецкого народа должно, по мнению Шэфера, подвигнуть нацию на воссоздание былой славы и могущества Германии. Не случайно книга завершается воинственным призывом употребить для этих целей силу: «Название срединной страны выпало на долю Германии: между Версалем и Москвой лежат могилы наших павших сыновей, между Версалем и Москвой её будущее несчастье. Красный раздор устремляет свои надежды на Восток, золотой паук Запада сосёт нашу кровь; то, что даёт один, забирает другой, и это пророчит новую мировую бойню. Теперь нельзя воспевать мир на земле, пока не пришёл Третий рейх. Но Третий рейх не будет принадлежать никакому народу, человечество будет называться его господином и подданным. Человечество должно возникнуть, но оно явится не увенчан- ным лаврами и не с торжественными песнопениями: сила должна победить силу, море крови должно затопить бездну прежде чем человечество возжелает родиться. Умиротворение и мирные песнопения должны умолкнуть, когда в бездне начнутся родовые схватки, потому что всё, что есть глу- пое и пошлое, корыстное и суетное, плохое и хитрое и двоедушное будет мешать рождению. 1 Mulot A. Op. cit. S. VII. 2 Эпос о немецкой душе // Современный Запад. Журнал литературы, науки и искус- ства. Книга первая. Петербург, 1922 г. С. 157. 114
Красный раздор на Востоке однажды одолеет золотого паука Запада, но красная беда начнёт взывать к золотой до тех пор, пока не наступит согласие. Рейх согласия на земле случится с нами, но это потребует сердец, которые мужественно и верно понесут на Голгофу крест раздора; на долю немецкой души выпадет самое горькое послание... Все битвы человечества будут возложены на немецкую душу до тех пор, пока она, побеждённая и победительница в одном лице, не станет будущим согласием Кристофора, пока однажды не свер- шится возвращение, пока, наконец, детям господним на земле будут принадлежать зелёные луга, сверкающие моря и голубые небеса».1 Шэфер смотрит на будущее Германии, вернее, на будущее немецкого духа, как на концентрат всего сущего, и смотрит куда шире, чем его современники и уж тем более нацисты, полагая тем самым, что немецкий дух будет лежать в основе Третьего рейха вселенского масштаба, а не в пределах Германии или Европы, как это виделось нацистам в первом приближении. Нацистские идеологи недооценили или просто не поняли необъятной широты задумки Шэфера, руководствуясь сиюминутными интересами, хотя, по большому счёту, в основе этой книги лежит заветная для них мысль о том, что »vom deutschen Wesen ist die Welt genesen«. Проблема немецкого духа волновала и Германа Штера (Stehr, Hermann; 1864-1940), хотя и в несколько ином ракурсе, что, однако, не помешало ему построить взаимоотношения с нацистами. Послед- нее обстоятельство особенно примечательно, ибо этот «силезский мистик», «потомок Якоба Бёме», «поэт внутренней жизни», как его характеризовали критики, явно не вписывался в идеологические рамки национал-социализма. Однако именно он, пожалуй, как никто другой из старой гвардии консерваторов, был обласкан наци- стами и вознесён на пьедестал классика «новой» Германии. Пройдя суровую школу жизни сельского учителя в силезском захолустье, Штер проникся идеей поиска бога в самом человеке безотносительно его связей с действительностью: «Всё внешнее,— писал он в своём Дневнике,— это только рука, с помощью которой душа проникает в себя».2 Ещё в начале своего литературного пути он так обозначил Schäfer W. Die dreizehn Bücher der deutschen Seele. München, 1933. S. 404-405. Цит. по: Darge E. Der Schlesier Hermann Stehr // Die Bücherei. Berlin, 1937. H. 12. S. 539. 115
назначение писателя: «Мою миссию я вижу в настоящий момент в том, чтобы прояснить тайны человеческой сущности вплоть до самых её последних познаваемых глубин».1 Герман Штер родился в Хабельшвердте / Силезия в семье ремес- ленника, преподавал в сельской школе. Первые его произведения, сборник рассказов «Не на жизнь, а на смерть» (»Aufbeben und Tod«, 1898) и особенно романы «Похороненный бог» (»Der begrabene Gott«, 1905) и «Святой двор» (»Der Heiligenhof«, 1918), вызвали бурю вос- торгов. Г. Гауптман, О. Лёрке, Р. Музиль, Г. фон Гофмансталь напе- ребой высказывали самые лестные отзывы о творчестве Г. Штера, видя в нём надежду новой немецкой литературы. Хотя во многом эти авторы заблуждались, но, вероятно, их привлекла искренность и поэтичность прозы Штера, и, не в последнюю очередь, явная отрешённость от бурных перипетий времени, которая вполне могла рассматриваться как попытка определения изначальных причин человеческого беспокойства и неустроенности. Г. фон Гофмансталь, очарованный романом Г. Штера «Похороненный бог», пишет, что автор «ввергает нас в глубины, где мы никогда не бывали... Здесь безымянное обретает своё имя, немое — свой язык, а бесформен- ное — свою форму... из темнейших и глубочайших сторон жизни здесь создаётся нечто... Нечто немецкое. То нечто, которое никак не хочет выйти из нас наружу... И ещё одно слово: бесподобно, бесподобно, бесподобно. И ещё одно: благоговение».2 И только Мёллер ван ден Брук, будущий автор знаменитой кни- ги «Третий рейх», разглядел в ранних произведениях Штера элемен- ты, которые и определили впоследствии причинную составляющую сближения писателя с идеологией национал-социализма: «Штер даёт больше, чем неотвратимость „происшествия". Он даёт неотврати- мость стоящей за ним судьбы... собственно говоря, Штер вообще не занимается изучением. Он изображает изучаемое... И даже если производимые им изображения, естественно, никак не совпадают со „стилем" нашей культуры, мы всё же знаем, что все они являются частью вечно человеческого. И родной клочок земли, на котором они зиждутся, простирается к вечной земле. Внезапно осознаёшь, что земля — это всё человечество. Происходит это от того, что его 1 Цит. по: Darge E. Der Schlesier Hermann Stehr // Die Bücherei. Berlin, 1937. H. 12. S. 539. 2 Цит. по: Lobe St. Op. cit. S. 43. 116
психология является не просто „метод", а мировоззрение. В соответ- ствии с чем его искусство... больше не воспринимается как чисто аналитическое, а как символический психологизм».1 «Вечная земля», «родной клочок земли» (Scholle), «мировоззре- ние», неприятие «стиля» современной культуры — всё это рудименты фёлькиш-национальной литературы, по которым можно судить о дальнейшем развитии творчества Г. Штера и о его идеологических предпочтениях. Именно в таком ключе воспринимает Мёллер ван ден Брук творчество Штера, и в этом он не ошибся. Конечно, какой-то набор отдельных слов не даёт оснований сразу же определить идеологическую составляющую творчества писателя. Известно, что Штер, ненавидевший еврейских критиков, был лучшим другом, пожалуй, самого ненавистного в Веймарской республике еврея — Вальтера Ратенау, главы огромного промыш- ленного концерна, человека, принимавшего участие в подписании кабального версальского мирного договора, министра иностранных дел Веймарской республики, заключившего в Раппало договор с советской Россией, за что и был убит в 1922 году членами терро- ристической группировки «Кондор». Более того, Г. Штер, как и Э. Штраус и Э. Г. Кольбенхайер и ряд других авторов, составивших позднее «золотой фонд» фёлькиш-на- циональной литературы, находился в начале своего творчества в известной близости с ранними произведениями Т. Манна и Г. Гес- се, учитывая как общую тенденцию влечения к неоромантизму, опиравшегося на традиции прошлого, так и философские взгляды конца XIX — начала XX веков. Об этом свидетельствуют не только идеологические переклички, сходная проблематика их произве- дений, но и манера повествования, образы героев, что позволяло трактовать творчество этих писателей в едином литературном потоке своего времени. Например, «Друг Хайн» Э. Штрауса и «Под колёсами» Г. Гессе, произведения, разрабатывавшие общую для того времени проблему германской воспитательной системы, методично Уничтожавшую любые личностные проявления ребёнка, родственны по многим позициям. В этой связи как раз и возникает сложность определения побудительных мотивов сближения авторов старшего поколения с таким радикальным политическим движением как национал-социализм. 1 Цит. по: Lobe St. Op. cit. S. 36. 117
Самый популярный роман Штера «Святой двор» (»Der Heili- genhof«, 1926), тираж которого достиг к 1945 году 330 тысяч экземпляров, а к 1960 году — свыше полумиллиона,1 соединивший в себе религиозно-мистическую эстетику с проблематикой «крови и почвы», нашёл своё признание благодаря именно поражению Германии в Первой мировой войне, вызвавшей в стране тоталь- ную депрессию, породившую враждебное отношение к Западу, обременившего страну огромными репарациями и навязавшего ей противное немецкому менталитету республиканское правле- ние, к интеллигенции, к социалистам, ибо они, как тогда считали, своими революционными идеями нанесли «удар ножом в спину» Германии, что и вызвало её поражение в войне. Весь этот ком- плекс причин способствовал тому, что многие восприняли роман Штера как «Евангелие времени»,2 как некое откровение, утешение и даже надежду на возвращение к былому величию Германии: «Эта книга учит нас пониманию содержания жизни во всей её глуби- не и непонятности, и это позволяет нам... пережить истину, так что все внешние события исчезают в сравнении с тем значением, которое только значимо со спасением души... Религиозная книга, спасительная поэзия... »3 Спасительная поэзия романа Штера заключалась в том, что он создал произведение, игнорировавшее историческую действи- тельность Веймарской республики, уводя читателя в чудесный мир природы, сельского бытования, в провинциальное далёко, где есть только человек и бог — непознаваемый, таинственный, проявляю- щийся в мистических знаках, служащих для людей своеобразным единением их с потусторонними силами, с космосом. Два больших крестьянских двора Бриндайзенер и Зинтлин- гхоф, напоминающих собой рыцарские замки, издавна враждуют между собой. В народе говорили, что «ребёнок из двора Зинтлинге- ров сведёт вместе обе семьи, но сам погибнет».4 Молодой крестьянин Андреас Зинтлингер, человек буйного и непокорного нрава, в одно- часье превращается в некоего святого, и это чудесное превращение вызвано в нём рождением у него слепой дочери, Ленляйн, которая буквально заколдовала его своей способностью видеть окружающий 1 Lobe St. Op. cit. S. 66. 2 Ibid. S. 68 3 Ibid. 4 StehrH. Der Heiligenhof. Berlin, 1926. S. 10. 118
мир внутренним зрением, «зрением души»: «Нет, это существо, его дитя, не было слепым, неким другим, таинственным образом оно было зрячим, как и обычные люди. Мы воспринимаем мир с помо- щью вещей, а в этих глазах ярко сверкал свет, о котором мы, другие, догадываемся с большим трудом и невнятно с помощью форм всего сущего».1 Это событие превратило Андреаса Зинтлингера в доброго самаритянина, который, однако, исповедует некую свою религию, живя в каком-то ином мире, который одним представляется средо- точием смерти, другим — средоточием ирреальности: «Этот ребё- нок, который, по мнению других, считался обойдённым судьбой, принёс ему ощущение давнего, почти забытого тайного влечения отрешиться от бытия этой огромной толпы, в котором слабости, глупости и зло образуют скрытые основы человеческих добродете- лей... Он видел себя вознесённым в такие высокие солнечные сфе- ры, что едва ли мог различить оттуда мир людей и услышать хоть какое-либо их слово. Поэтому забота о благополучии его ребёнка стала ничем иным, как стремлением избегать всего, что могло бы изгнать это дитя из его собственного чудесного духа».2 Но этот мир оказался ненадёжным. Ленляйн, став взрослой, обретает зрение, становится земным человеком, влюбляется в Пете- ра Бриндайзенера из лагеря противников Зинтлингеров и погибает, бросившись в пруд, не приняв земной любви. Старое предание сбывается. Теперь Андреас Зинтлингер осознаёт, что всё это время видел мир только глазами Ленляйн, а реальная действительность жестока, и поэтому ему придётся всё начинать сначала, об этом ему и говорит учитель Фербер: «Даже идя неправильным путём можно достигнуть некоей вершины, вероятно, полагая, что это вершина, но затем, не зная, как это произойдёт, её лишиться. Даже самая чистая любовь есть ложный путь, если она не приводит тебя к тропам твоего духа, и, наконец, в глубине души ни один человек не принадлежит ни к кому другому, а только к богу».3 Мучительные искания истины пронизывают роман Штера, но этот процесс представлен как напряжённое ожидание чего- то таинственного и мрачного, так что вневременное бытование Андреаса Зинтлингера и Ленляйн, насыщенное общением с приро- дой, с какими-то духами, видениями, воспринимается как нечто, 1 StehrH. Op. cit. S. 34. 2 ïbid. S. 169. 3 ïbid. S. 549. 119
лишённое жизненной основы. И здесь появляется учитель Фербер (он всегда появляется в романе как deus ex machina в греческой трагедии, когда возникают какие-либо неразрешимые конфликты), который внушает Андреасу надежду на избавление, на возрождение новой жизни: «На знамени, которое я развёртываю, нет ни зверя, ни тела, а только портрет счастливого живого человека. Весь мир с его бесчисленными образами, учения всех церквей, настоящих и будущих, все истины науки являются лишь символами его сущ- ности».1 Именно эта посылка, вера в обновление человека, а с ним и страны после поражения в войне и крушения прежнего рейха, привлекла внимание читателей, преимущественно из слоев мелкой буржуазии, потерявших после всех этих событий всякую надежду на возрождение былой стабильности государства и собственного благосостояния и мечтавших о приходе какого-то героя, который вывел бы их из создавшегося положения. Не случайно критика тех лет отмечала, что роман Штера «ничем не мог заинтересовать и взволновать интеллектуальную городскую публику»,2 и пользовал- ся огромным успехом именно у консервативной, преимущественно провинциальной публики, которая редко тратила деньги на книги из любви к чтению. В этой связи ряд современных критиков, не без оснований, посчитал Г. Штера представителем литературы «малой родины», хотя сам автор решительно отвергал подобную дефиницию: «Германа Штера следует отнести к тем немецким писателям, чьё искусство можно назвать в самом лучшем смысле этого слова искусством „малой родины"... Тот, кто читает его произведения, проникается ощущением обновления сущности, воспринимает чудесное про- никновение в мир мыслей, души и характеров; в них ощущается запах земли силезского горного края».3 Присущее этому направ- лению ограничение действия местными реалиями, концентрация повествования на внутреннем мире героев без какой-либо связи с внешним миром и обновление сущности бытия опять же в усло- виях, ограниченных местными условиями,— все эти элементы литературы «малой родины», сдобренные изрядной долей религиоз- ной мистики, присутствуют в полной мере во всех произведениях Штера, а в романе «Святой двор» в особенности. 1 StehrH. Op. cit. S. 552, 2 LobeSt Op. cit. S. 81. 3 Lobe St. Op. cit. S. 79-80. 120
Не случайно Штер стал знаковым автором сборника «Тихие» (»Die Stillen«, 1924), программа которого определялась неприятием города, сковывающим восприятие «чистого Я», тоской по тишине й покою, благоговейным воспеванием сельской жизни, «малой роди- ны», природы и бога, являвшегося неким источником внутреннего самосознания. В предисловии к этому сборнику Макс Tay (Tau, Max), инициатор его издания и страстный поклонник Штера, писал, что «только в тишине человек может постичь самого себя,., только в ней отвлекается человек от внешнего мира, который сдерживает его разум».1 Эти слова перекликаются с «Монологом старика» (»Mono- log des Greises«) Штера, опубликованном в сборнике «Тихие»: «Что каждый должен сделать, найдёт он лишь в себе, если он только будет верно и беспощадно прислушиваться к источнику своего тщеславия, которое в одиночестве своей сущности всегда говорит по-новому».2 Поиск смысла жизни, как это было свойственно авто- рам Heimatdichtung, определяет внутренний посыл Штера, но поиск только в самом себе, ибо внешние проявления действительности изначально неспособны подвигнуть личность к размышлению о её сущности. Именно поэтому консервативные круги Веймарской респу- блики провозгласили Г. Штера «символом Германии» и устроили в 1924 году пышные празднества чуть ли не государственного масштаба по случаю его 60-летия, а в 1932 году он был удостоен медалью Гёте. Более того, в начале 1933 года М. Tay даже начал собирать подписи под обращением в Нобелевский комитет о при- суждении Г. Штеру столь почётной премии, но приход к власти нацистов и последовавшие за этим высказывания самого писателя помешали этой акции.3 Неким замещением Нобелевской премии стал поток наград, обрушившихся в годы нацизма на писателя. В 1933 году Г. Штер, как «олицетворение взращённой землёй силы, как выразитель немецкой сущности в её тесной связи с кровью и почвой»,4 стал пер- вым лауреатом учреждённой нацистами премии имени И. В. Гёте, Цит. по: Haas О. Мах Tau und seine Kreis. Zur Ideologiegeschichte »oberschlesischer« Literatur in der Weimarer Republik. Padeborn, 1988. S. 19. 2 Ibid. S. 28. 3 Ibid. S. 132. 4 tt>id. S. 133. 121
в 1934 году Г. Штер был отмечен высшей наградой Пруссии «Рейх- садлершильд», в этом же году он был избран почётным доктором университета в Бреслау и получил место сенатора в преобразо- ванной нацистами Академии искусств. Однако апофеозом всего стали государственные празднества по случаю 70-летия Г. Штера. Слова Г. Йоста, будущего президента секции поэзии в нацистской Академии искусств и Имперской палаты письменности, ска- занные им ещё в 1924 году, о том, что Г. Штер является «самым великим из живущих писателей»,1 получили полное подтвержде- ние на официальном уровне. Чествование Г. Штера превратилось в масштабную презентацию национал-социализма как такового: «Произведения Герхарда Гауптмана и Томаса Манна означают великий конец; они являются выражением невыразимого страха перед жизнью... Напротив, мир Германа Штера — это счастливое начало новой эпохи!»2 Правда, прикоснуться к этому миру немецкий читатель не спе- шил, ибо, по словам критиков, писатель «принадлежал к числу тех, кого больше хвалили, чем читали», что в значительной мере объяснялось сложностью восприятия его манеры письма, которая для большинства читателей была «чуждой, странной, непонятной».3 В произведениях Штера «царит не видимое, а невидимое, не образ, а бесформенная, аморфная душа».4 Подобное отсутствие конкрети- ки больше всего беспокоило нацистов, о чём откровенно и поведал в 1944 году А. Мулот: «Ни Герману Штеру, ни нашему времени не принесёт пользы то обстоятельство, если с помощью неточного употребленрш понятий общность, любовь к ближнему и социализм стираются глубокие различия, которые разделяют нас в этом пун- кте с учётом нашего народнически опосредованного и общинно обязательного восприятия бога и мира».5 Несомненно, что за этими 1 Lobe St. Op. cit. S. 88. 2 Ibid. S. 141. 3 DargeE. Der Schlesier Hermann Stehr // Die Bücherei, 1937. H. 12. S. 538.— В этом же номере журнала «Бюхерай», предназначенного для библиотек, была предпринята попытка вкратце пересказать содержание почти всех произведении Г. Штера с тем, чтобы заинтересовать читателей творчеством писателя (S. 538-547). Судя по всему, эта акция не увенчалась успехом, и в 1943 г. журнал продолжил разъяснительную работу среди читателей (Darge E. Weg zu Hermann Stehr / / Die Bücherei, 1943. H.l-3. S. 27-31). 4 Ibid. S. 541. 5 Mulot A. Op. cit. S. 537. 122
словами скрывалось требование большей ясности в контексте нацистской идеологии, большей близости к официальной трактовке ряда её основных положений. Повышенное внимание нацистов к Штеру, который не был членом партии, не представлял, как все писатели, свидетельства своего арийского происхождения, вызвано было не только их деко- ративными устремлениями иметь некий символ культуры, как бы стоящий над обществом, над партиями. Сам писатель в своих высказываниях давал немало оснований видеть в нём пронацистски настроенного человека, чем и вызваны были их попытки заставить Штера наконец объясниться по поводу своих политических воз- зрений, хотя, по большому счёту, искренним нацистом он всё же не был, и надежды нацистов обрести в его лице глашатая нацист- ской идеологии, да ещё такого высокого уровня, не оправдались. Поначалу Г. Штер воспринял приход к власти Гитлера с тре- вогой, но то внимание, которое нацисты оказали стареющему писателю, сделало своё дело. Видя в нацистском движении некое очистительное действо, направленное на устранение «республи- канских мерзостей», Г. Штер, как и многие консерваторы, закры- вал глаза на «калибанские манеры» новых властителей, полагая, вероятно, что без резких поступков не обойтись. В беседе с одним из своих приятелей, которого он, кстати сказать, используя своё имя, избавил от нацистских преследований, Г. Штер заметил, что «теперь он считает фюрера великим государственным деятелем, хотя раньше считал его демагогом».1 И поэтому в своём «Обращении к молодёжи» (сентябрь 1933 г.) писатель говорит уже о «гениальном фюрере», о «первопроходце нового рейха» и призывает молодёжь: «Включайтесь в движение, маршируйте вместе ним. Пусть каж- дый вступит в батальоны гитлерюгенд под руководством Бальдура фон Шираха, чтобы, наконец, исполнилась воля этого преданного Вальтера немецкой молодёжи объединить 10 миллионов немецких Юношей и девушек под знамёнами свастики».2 Его сборник стихов «Срединный сад» (»Mittelgarten«, 1936) полон личных признаний к национал-социализму,3 и в то же время он пишет в 1935 году пись- мо Г.Ф. Блунку, председателю Имперской палаты письменности, 1 Mulot A. Op. cit. S. 229. 2 Lobe St. Op. cit. S. 228. 3 Ibid. S. 230. 123
с просьбой не исключать из неё полуеврея В. Фехнера,1 а годом ранее — гневное письмо Гитлеру с жалобой на начальника поли- цейского управления Берлина Хайнеса, хамски обошедшегося с Г. Штером из-за его прежней дружбы с В. Ратенау. В последнем случае ответа не было, но во время расправы нацистов с кликой Рема в 1934 году Хайнес был убит.2 Творчество Штера не ограничивается романом «Хайлиген- хоф». В конце 20-х годов он задумал написать тетралогию «немец- кой души», получившую название «Род Мэхлеров» (»Geschlecht der Maechler«, 1929-1944). Написаны были только три части тетра- логии: «Натанаэль Мэхлер» (»Nathanael Maechler«, 1929); «Потом- ки» (»Die Nachkommen«, 1933); «Дамиан» (»Damian«, 1944). Роман «Натанаэль Мэхлер» пользовался огромным успехом, за восемь лет было продано 120 тысяч экземпляров.3 В отличие от «Хайлигенхоф» «Род Мэхлеров» посвящен историко-этическим проблемам лично- сти и охватывает период с революции 1848 года по настоящее время. История рода ремесленника Натанаэля Мэхлера, участ- ника революции 1848 года, упрочившего своё положение трудом и мистическими задатками, жизнеописание его сына Иохена, примерного бюргера времён кайзера, и внука Дамиана, в котором вновь пробудились мистические задатки деда, является не про- сто семейной сагой, а неким политическим романом становления немецкого человека. При этом все исторические и политические события во всех трёх романах рассматриваются как проявление неких мощных интуитивных начал личности биологического свой- ства и коллективного подъёма народа безотносительно каких-либо внешних причин. Сущность человека и его поступков определя- ются не земными причинами, а «космической бесконечностью», которая «обесценивает, наконец, глубочайшие проникновения разума в бесполезные иероглифы и словесные фетиши, так что в конечном итоге сущность человека ощущает себя в самых про- свещённых системах мировоззрений как в некоей тесной тюрьме».4 Именно по этой причине и возникают все революции, которые, тем 1 Lobe St. Op. cit. S. 230 2 Ibid. S. 229. 3 Ibid. S. 116. 4 StehrH. Das Geschlecht der Maechler. Roman einer deutscher Familie. Bd. 1. Leipzig, 1944. S. 90. 124
не менее, в силу свойственной человеческой натуре тяге к поряд- ку создают новую стабильную систему бытования человеческой сущности, и так до бесконечности. Такое соотношение внешних и внутренних сил определяет и причины сближения Штера с нацистами. Не этим ли объясняется огромный тираж «Рода Мэхлеров», ибо в какой-то мере эта книга, слабая в художественном отношении, служила неким алиби для мно- гих немцев в их беспрекословном согласии с режимом Гитлера. «Ни одна книга, кроме „Хайлигенхоф",— отмечает Ш. Лобе,— не была так любима, но ни одно из его произведений не было в такой же степени переоценено при его первом появлении. Вероятно, не без оснований тогда в Германии всё, что ещё заслуживало звания „критика", после 1924 года больше не проронило о ней ни слова».1 Несомненно, что творчество Штера начального периода поль- зовалось большим и достаточно заслуженным успехом, об этом сви- детельствуют многочисленные высказывания критиков и писателей разного мировосприятия; несомненно также и то, что Штер, как и многие представители т.н. «консервативной революции», недооце- нил опасность сближения с национал-социализмом, не разглядел его преступной сущности и позволил использовать своё имя в интересах преступной политики его лидеров. Ощутив в конце своей жизни некоторое разочарование в союзе с нацистами, Штер, если верить сообщению его сына, на праздновании своего 75-летия в присут- ствии нацистских бонз заявил: «Если новая Германия, находит своё выражение в коричневых рубашках, в маршевом шаге, в приоб- щении к господствующей идеологии, и не пробуждает внутренние ценности человека, не чтит слова поэта, дух древней немецкой истории, тогда я не с вами. Тем не менее, я надеюсь от всей души, что новое будущее для Германии наступит».2 Совсем не наивным мечтателем был Эмиль Штраус (Strauß, Emil; 1866-1960), пожалуй, самый близкий из когорты «старой гвардии» по своему духу к национал-социализму. Он является образ- цом грехопадения немецкого образованного бюргерства, которое с конца XIX века прямо или косвенно способствовало усилению расистских и националистских тенденций в обществе, после Пер- вой мировой войны воспринимало в штыки демократические идеи 1 Lobe St. Op. cit. S. 116-117. 2 îbid. S. 230. 125
Веймарской республики, а в 1933 году (в случае со Штраусом и того раньше) с готовностью поддержало идеи национал-социализма, увидев в них залог восстановления былого могущества Германии. Тем не менее, творчество Э. Штрауса, как, впрочем, и твор- чество многих писателей фёлькиш-национальной направленности тех лет, трудно поддаётся какой-либо определённой классифика- ции в силу того, что в идеологическом смысле его произведения, по крайней мере, на начальном этапе творческого пути писателя, лишены прямого выхода к проблемам времени, хотя и изобилуют многочисленными высказываниями, оценками, свидетельствовав- шими о его политических предпочтениях. В какой-то мере их вос- принимали как нечто обычное, присущее духу времени, как некий маргинальный мусор, ставший чуть ли не обязательным свойством литературы конца XIX — начала XX веков. Эмиль Штраус родился в Пфорцхайме, в семье фабриканта, изучал философию, германистику и экономику во Фрайбурге, Лозанне и Берлине. В Берлине общался с Рихардом Демелем, Гер- хардом Гауптманом и Максом Хальбе. В 1921 году Штраус получил первую премию Союза друзей искусства земель Рейна, в 1936 году по случаю его семидесятилетия Гитлер вручил ему премию имени Гёте, в 1941 году Штраус стал лауреатом премии имени И. П. Гебеля, а в 1944 году — лауреатом премии имени Грильпарцера. Уже в первом сборнике рассказов «Пути людские» (»Menschen- wege«, 1898), являющемся плодом недолгого пребывания Штрауса в Бразилии в качестве колониста и учителя, начинающий автор заявил о себе как выразитель определённой политической тенден- ции, в чём он и признавался позднее в статье «Тот самый Гитлер» (»Der Hitler / Auch eine Erinnerung«), опубликованной в 1933 году в нацистском официозе «Фёлькишер беобахтер» по случаю дня рождения фюрера.1 Его рассказ «Принц Видувит» (»Prinz Wiedu- witt«), повествующий о несчастной любви немецкого переселенца к немецкой девушке, которую жадные до денег родители сосватали богатому негру, был по праву воспринят впоследствии нацистской критикой как «первая серьёзная расовая новелла новой немецкой литературы»,2 где речь идёт о «предательстве немцами крови... 1 Strauß Е. »Der Hitler« / Auch eine Erinnerung // Völkischer Beobachter, Berlin. 20.04.1933. 2 Langenbucher H. Volkhafte Dichtung der Zeit. Berlin, 1940. S. 99. 126
й немецкого народа», о «судьбе проданной девушки, испытавшей душевные и телесные страдания, отчего она и погибает, и о чело- веке, обманутом в своих высоких помыслах».1 В следующем сборнике рассказов «Ганс и Грете» (»Hans und Gre- te«, 1909) Штраус возвращается в новелле «Пролог» (»Vorspiel«) к теме расистской нетерпимости, когда в дом немецкого переселенца, владельца фабрики, является чернокожая любовница французского священника в надежде завлечь его в свои сети, так как прежний любовник ей надоел. В ходе яростного спора немецкий переселенец, ради сохранения собственной расы, убивает представительницу чуждой ему расы. Обе эти новеллы позволили нацистскому критику заключить, что «своей проникновенной правдивостью они надлежа- щим образом подчёркивают живейшую необходимость принятия немецких расовых законов».2 Эту «живейшую необходимость» Штраус ощущал ещё до поездки в Бразилию после того, как, по его собственному признанию, позна- комился с книгой О. Дюринга «Еврейский вопрос как вопрос расы, нравов и культуры», а также с трудами французского мыслителя и писателя А. Гобино и множества немецких исследователей, зани- мавшихся расовыми проблемами.3 Пребывание в Бразилии только укрепило его в приверженности к расизму: «С тех пор, как я нахо- жусь в Бразилии, я ценю гордость североамериканцев по отношению к ниггерам. Слишком много мешанины, расового рагу! Слишком мало гордости расой и цветом кожи». Теперь для него люди с иным цветом кожи — это «зоологическое явление» или «обезьяны».4 Несмотря на то, что он считал себя «антисемитом, каковым являлся каждый немец после Ницше»,5 Штраус находился в самых тесных контактах с евреями. Свыше тридцати лет он был автором самого представительного в Германии издательства Самуэля Фише- ра, десятилетия связывали его дружеские отношения с Морицом Хайманом, шеф-редактором этого издательства, с которым он был к тому же в родственных связях и которого назначил своим 1 Langenbucher Н. Volkhafte Dichtung der Zeit. Berlin, 1940. S. 100. 2 Ibid. S. 101. 3 Strauß E. »Der Hitler«. Aufruhr gegen den Nazi Emil Strauß // V. i. D. d. P. Pforzheim. 2006. 5 Strauß E. Op. cit. 127
душеприказчиком. Еврейские режиссёры — Макс Рейнхардт, Феликс Холлэндер — ставили его пьесы, еврейские актёры играли в них. Как и многие авторы фёлькиш-национальной направленности, Штраус был вхож в дом Вальтера Ратенау, самого ненавистного в Германии еврея, и вслед за Мартином Бубером, еврейским фило- софом, дарил ему свои книги с трогательными посвящениями.1 Если первые сборники рассказов Э. Штрауса прошли незаме- ченными и нашли понимание только в годы нацизма,2 то романом «Хозяин трактира» (»Engelwirt«, 1901) писатель обратил на себя вни- мание как сторонник литературы «малой родины», в данном случае Швабии. В этом романе явственно ощущалась оппозиция Берлину с его социально-критическими произведениями. Трагикомическая история швабского трактирщика представлена таким образом, что какие бы беды не обрушивались на голову человека, именно родина, его «малая родина», «община» (Э. Штраус впервые употребляет это слово, ставшее впоследствии знаковым в нацистском лексиконе) даст ему успокоение и радость. Страстное желание трактирщика иметь наследника (жена его бесплодна) сводит его со служанкой, но она рожает ему девочку. Не вынеся насмешек соседей, трак- тирщик уезжает вместе со служанкой и ребёнком в Бразилию, но и там терпит неудачу — умирает служанка, местные мошенни- ки лишают его денег. И тогда он возвращается вместе с ребёнком в родную деревню. Жена прощает его и с радостью принимает чужую девочку. Роман написан в традициях Швабской школы с её поэтиче- ским описанием садов, виноградников, добропорядочной сельской жизни, с лёгкой иронией над своеобразием быта провинции. Как отмечала критика, «на фоне нервно возбуждённой, бесцельно тоску- ющей, теряющей всякую меру или отвергающей вся и всё литера- туры утверждается спокойная зрелость этого рассказа писателя, 1 Schostack R. Ein ins Leben verschlagener Mönch. Zum Fall Emil Strauß/ Symposion und Ausstellung in Pforzheim // Frankfurter Allgemeine Zeitung, 15.05.1987. 2 Немецкие критики сосредоточились на женских образах, обрисованных Э. Штра- усом с большим мастерством (MeyerR.M. Die deutsche Literatur des 19. und 20. Jahrhunderts/ Hrsg. v. H. Bieber. Berlin, 1923. S. 626), наши исследователи вообще не обратили внимание на эти сборники рассказов, посчитав их «представляющи- ми интерес как намётки будущих произведений» (Маркович Е. И. Тома, Штраус, Фридрих Хух. Герман // История немецкой литературы. 1848-1918. Т. 4./ Под ред. P.M. Самарина и И.М. Фрадкина. M., 1968. С. 518.) 128
не скрывающего свою приверженность стилю Готфрида Келлера, хотя и не достигшего величия его эпической образной силы».1 Этот роман является отражением характерных для Германии конца 80 — начала 90-х годов поисков альтернативного образа жизни, связанного с опрощением жизни, хождением в народ, образованием анархических коммун и просто бродяжничества, когда было модно «носить крестьянскую одежду из грубой шер- сти, исповедовать вегетарианский образ жизни и даже отвергать использование быков как рабочий скот... Штраус многократно пытался свести воедино сельскую жизнь и творчество с помощью ^лопатной культуры" и эксперимента».2 Если «Хозяин трактира» вызвал разноречивые толкования, то роман Э. Штрауса «ДругХайн» (»Freund Hein«, 1902), повеству- ющий о трагической судьбе талантливого ребёнка в немецкой школе, сделал писателя сразу же знаменитым. Этот роман поло- жил начало ряду произведений такой же направленности («Под колёсами» Г. Гессе, 1906; «Душевные смуты воспитанника Тёрлеса» Р. Музиль, 1906), хотя эта тема впервые в немецкой литературе была затронута ещё в 1889 году в знаменитом сборнике Арно Холь- ца и Иоганнеса Шлафа «Папа Гамлет» (»Papa Hamlet«). Э. Штрауса сравнивали с Т. Манном, с Г. Гессе, и сравнения эти были вполне правомочны, ибо по своим художественным качествам этот роман находился в одном ряду с произведениями названных писателей. В этом романе проявились лучшие качества прозы Э. Штрауса — классическая строгость в сочетании с тонким анализом психо- логического состояния подростка, обуянного любовью к музыке й отчаянно пытающегося отстоять своё право на собственное пред- ставление о своём предназначении в жизни, и пафос обвинения: «Если когда-либо появляется ребёнок, чьё призвание прорывается изо всех его пор, потому что сам бог вложил это призвание в его кровь, тогда, чёрт побери, руки прочь от него, и зарубите себе На носу, что этот ребёнок по своей природе и согласно вечным Законам, короче говоря, ближе стоит к господу богу, чем вы! Вы Meyer R.M., Bieber H. Die Deutsche Literatur des XIX. und X. Jahrhunderts. Berlin, ^23. S. 626. Schoctack R. Op. cit.— Co своим другом, поэтом Эмилем Гёттом, Э. Штраус попы- Тался создать некое подобие сельскохозяйственной коммуны, но эксперимент Не Удался, и в 1892 г. Штраус уехал в Бразилию {Lennartz F. Deutsche Schriftsteller des 20. Jahrhunderts im Spiegel der Kritik. Bd. 3. Stuttgart, 1984. S. 1675.) 129
не можете столкнуть его с орбиты, на которую поместил его бог... с тем, чтобы он погиб!».1 История доведения до самоубийства школьника Генриха Линд- нера — это вызов не только всей системе воспитания и образования кайзеровской Германии, но вызов вообще всем социально-полити- ческим установлениям времени, и в этом можно усмотреть стремле- ние порвать с этой замшелой действительностью, совершить какой- то переворот не только в сознании, но и в самой действительности. Фёлькиш-национальные, расистские интенции, проявлявшиеся в раннем творчестве писателя, с особой силой дали о себе знать после 1918 года, и вызваны они были поражением Германии в Пер- вой мировой войне, о чём Э. Штраус эмоционально рассказывает в своей статье «Тот самый Гитлер».2 «Я в большей мере немец, чем писатель»,3 заявлял он в эти годы, что и побудило его уже в 1923 году стать фанатичным сторонником Гитлера.4 Об этом можно судить по его исторической драме «Отечество» (»Vaterland«, 1923), где борец за свободу Корсики убивает свою любимую жену за то, что она своим стремлением к миру перечеркнула его воинственные планы. Как отмечал Штраус, «ненационалисты, по меньшей мере, поняли и охарактеризовали её как сигнал опасности, национали- сты, по обычаю, не обратили внимание на это событие».5 Однако, когда эту драму запретили, к националистам много позже пришло осознание значимости её для их целей: «Это был страстный бунт поэта против духа отсутствия патриотического чувства и любви к миру любой ценой, который был определяющим в правитель- стве рейха и земель; против безразличия и тупости по отношению к судьбоносным и жизненным вопросам нации... одновременно это было и страстным выражением любви немца к немецкому народу, к борьбе за его спасение... в то время, когда Адольф Гитлер вёл свою беспримерную политическую борьбу».6 1 Strauß Е. Freund Hein. Eine Lebensgeschichte. Berlin, 1911. S. 322-323 2 Strauß E. Op. cit. 3 SchostackR. Op. cit.. 4 Strauß E. Op. cit. 5 Strauß E. Der Hitler... 6 Langenbucher H. Op. cit. S. 116. Несмотря на столь лестный отзыв Г. Лангенбухера. отражавшего официальную точку зрения нацистского руководства, пьеса эта оставалась в забвении, так что тот же Лангенбухер, в преддверии 70-летия писателя, вынужден был в 1935 г. опубликовать в «Фёлькишер беобахтер' 130
Такие поступки не забываются, ив 1926 году Штраус становит- ся почётным доктором Фрайбургского университета, членом секции поэзии Прусской академии искусств, и вообще рассматривается как живой классик современной немецкой литературы, который ведёт непримиримую борьбу за «обновление совместной жизни немецкого народа в национальном духе».1 В 1929 году Штраус уходит из «еврейского» издательства С. Фишера и связывает свою писательскую судьбу с издательством Георга Мюллера, купленного на корню нацистами.2 В этом же году Штраус вступает в ряды НСРПГ, и с этого времени начинается его восхождение на нацистский Олимп. В 1931 году он вместе с Э. Г. Кольбенхайером и В. Шэфером (все трое приверженцы нацизма) выходит из состава Прусской академии искусств в знак протеста против «засилья в академии Берлина», хотя настоящей причиной «исхода фёлькиш-националов» было принятие резолюции 0 недопущении в школьные учебники «демагогического национа- лизма».3 В апреле 1933 года, ко дню рождения Гитлера, Штраус публикует в нацистском официозе «Фёлькишер беобахтер» статью «Тот самый Гитлер. Тоже своего рода воспоминание» (»Der Hitler / Auch eine Erinnerung«), в ней он описывает свой путь к национа- лизму: «Три вопроса беспокоили меня с ранних лет: социальные вопросы, расовые вопросы и Германия».4 На все эти вопросы ответ он получил именно от Гитлера: «Он был знаменем, стал связующим звеном [с благородными в связи с отказом от престола кайзера статью с говорящим названием «Ставьте Эмиля Штрауса!» (»Spielt Emil Strauß!«), воспринимавшуюся как отчаянный призыв к деятелям театра обратить внимание на пьесу «Отчизна», которая «отвечает сегодня нашим чувствам и мыслям» (Lan- genbucherH. Spielt Emil Strauß! // Völkischwer Beobachter, 20.12.1935). 1 LennartzF. Die Dichter unserer Zeit. Stuttgart, 1938. S. 282. BarbianJ.-P. Literaturpolitik im »Dritten Reich«. Institutionen, Kompetenzen, Betäti- gungsfelder. Trier, 1991. S. 32. Jens I. Dichter zwischen rechts und links. Leipzig, 1994. S. 90. Strauß E. Op. cit.— В своих мемуарах «Играющий» (»Ludens«, 1955) девяностолетний Э. Штраус даёт иную трактовку своего становления как писателя и как человека: "С юных лет я уже знал, что во мне наличествует соединение двух друг с другом сталкивающихся, друг от друга зажигающихся, друг друга околдовывающих Характеров, содержащих в себе резкий, стремительный, безрассудно вспыхи- вающий и бескорыстный, чувствительно примирительный, уравновешенный, Схватывающий меня тихий юмор... Прийти к компромиссу мне не удавалось».— Чит. по: AlverdesP. Ludens. Emil Strauß zum neuzigsten Geburtstag // Akzente. 1956. H. 1. S. 3. 131
Вильгельма II]; он совершил невозможное; он дал, наконец, со всей серьёзностью ответ на социальные вопросы, захватил рабочих; он пробудил то, что двадцать лет было мечтой,— расовое сознание, подарил немецкому народу будущее».1 После такого верноподданнического признания возвращение Штрауса в Прусскую академию искусств, в «почищенную» от ино- родцев секцию поэзии, дело было решённым. Завершающим аккор- дом его карьеры стало личное приглашение писателя в 1936 году Геббельсом в Имперский сенат. Чёткое определение политической позиции проявилось и в его романе «Игрушка великанов» (»Das Riesenspielzeug«, 1934),2 в кото- ром отразился весь спектр представлений писателя о жизни, поли- тике, о месте человека в современном обществе, рассмотренных сквозь призму фёлькиш-националистской идеологии. Роман этот в значительной мере автобиографичен, и отображает эволюцию политических и социальных взглядов писателя. Действие романа «Игрушка великанов» приходится на 90-е годы XIX в. В верхнерейн- ском полуразвалившемся поместье группа молодых интеллигентов, исповедующих вегетарианский образ жизни и выступающих против декадентского духа, fin de siècle, пытается организовать сельскохо- зяйственную коммуну с тем, чтобы таким образом воспитать в себе ощущение новой жизни, приближенной к народу. Однако хождение в народ вот-вот должно закончиться крахом, потому что молодые интеллигенты воспринимают это предприятие как некую игру, как весёлое приключение, и мало что смыслят в крестьянском хозяйстве. Ситуация становится критической, когда молодые люди узнают, что предприимчивый еврей доктор Зайденшнур собирается здесь устроить санаторий для алкоголиков и морфинистов. Положение спасает молодой филолог доктор Хауг, который выкупает поместье, женится на крестьянской девушке Берте, красивой и пышущей здо- ровьем, и с помощью её родителей превращает это поместье по ста- ринному обычаю в богатый крестьянский двор. При сохранении реалий современности роман Э. Штрауса построен по всем канонам литературы «малой родины», и по своим пейзажным лирическим зарисовкам напоминает временами роман «Хозяин трактира», ибо в обоих произведениях, как, впрочем, и в многочисленных новеллах 1 Jens I. Op. cit. S. 90. 2 В этом же году роман Э. Штрауса был предварительно опубликован в журнале «Иннере Рейх» (Das Innere Reich. 1934. H. 1-6). 132
писателя, всегда присутствуют картины шварцвальдского нагорья, обычаи этой местности, отголоски её истории. Фигура доктора Хауга примечательна тем, что в ней Штраус попытался создать образ нового человека, который прошёл через яскус социал-демократов и прочих буржуазных партий, которым «не было дела до народа». При всей привязанности к родным местам, он понимает, что новую жизнь должны делать более решитель- ные люди: «У всех немецких племён, у саксов, франков, швабов, австрийцев, было время, когда они правили. Сегодня пришла оче- редь пруссаков, они всегда обладали силой и волей к развитию, каждый немец, который хотел величия и будущего своего народа, считал себя пруссаком».1 Поэтому доктор Хауг, «родом из Южной Германии, по крови настоящий шваб, был пруссаком по духу»,2 отчего при виде Бранденбургских ворот его охватывает «гордость и умиление,., как будто его предки с давних пор, ещё до того, как были построены эти ворота, проходили сквозь них, отправляясь на бой и возвращаясь с миром».3 Исторические доводы, подтверж- дающие верховенство пруссаков, подкрепляются биологическими выкладками: «Разве пруссаки не были по природе своей самыми смелыми из всех немецких племён?»4 Однако доктор Хауг отправляется не в Пруссию, а к себе на родину, считая, что развитие нового человека как личности может происходить только в тесном контакте с народом в ходе занятия «естественным хозяйством», что и сделает его «естествен- ным человеком».5 Роман Э. Штрауса «Игрушка великанов» является по-своему эпическим произведением как по охвату временного пласта, так и по размерам (989 страниц), и хотя нацистская критика встретила его хвалебными отзывами,6 позже, при сохранении восторженного пиетета, было высказано замечание по поводу того, что «обилие одухотворённых обыгрываний», «скрытых и явных цитат», как и «объём книги, очень ограничивают, к сожалению, изначально 1 Strauß E. Das Riesenspielzeug. München, 1934. S. 11. 2 Ibid. S. 13. 3 Ibid. 4 Ibid. S. 14. 5 Ibid. S. 988. ScbefflerH. Emil Strauß. Das Riesenspielzeug // Das deutsche Wort. 1934. Nr. 47; Anonym. Emil Strauß // Bücherkunde. 1935. 6. Folge. S. 189-190. 133
педагогический радиус выдачи её в библиотеках,., хотя, несомнен- но, она найдёт много друзей среди квалифицированных читате- лей».1 Тем не менее, X. Лангенбухер считает, что писатель «создал настоящую народную книгу в лучшем смысле этого слова, ибо она теснейшим образом связана с жизненными вопросами народа».2 По большому счёту, Штраус создал современную версию областнического романа, со всеми присущими этому жанру литера- туры элементами, получившими националистскую, а по сути дела, пронацистскую окрашенность, отчего писатель и заслужил славу и почёту нацистов, притом, что эта версия в силу своей сложности, насыщенности философскими и искусствоведческими отсылками, была недоступна для массового читателя. Правда, Г. Гессе, большой почитатель таланта писателя, отмечая, что «мы не разделяем все его взгляды, в частности, выраженную в его последнем произве- дении ненависть к евреям», тем не менее, посчитал, что Штраус «много глубже, чем все представители модной литературы «родного угла», проникся народным духом и сущностью языка... и в своих произведениях воздвигнул юго-западной народности памятник, который переживёт наше время»,3 поэтому «мы любим и почитаем его как самого значительного алеманнского писателя нашего вре- мени, самого добросовестного и энергичного защитника немецкого языка».4 Слова эти были сказаны в 1936 году и вызваны были понятной осторожностью писателя, жившего в нейтральной стране, публико- вавшего свои книги в Германии и состоявшего в дружеских и твор- ческих связях с Э. Штраусом. Много позже, в 1960 году, Г. Гессе выскажется в частном письме более откровенно: «Его склонность к расовой ненависти, ещё в большей степени усилившееся после Бразилии арийское презрение к другим расам, я частично заметил позднее, частично же не придавал этому значения. Вскоре после этого он примкнул к Гитлеру. Это было не так, как Вам видится, будто он позаимствовал это всё у нацистов, нет, добрых десять лет до 33 года он был уже таким».5 1 Ackerknecht E. Strauß, Emil: Das Riesenspielzeig // Die Bücherei, 1935. H. 2. S. 72. 2 Langenbucher H. Op. cit. S. 109. 3 Hesse H. Emil Strauss // Hesse H. Gesammelte Werke. Bd. 12. Schriften zur Litera- tur II. / Hrsg. v. V. Michels. Frankfurt / Main, 1976. S. 413. 4 Ibid. S. 413-414. 5 Aufruhr gegen den Nazi Emil Strauß... 134
Подтверждением этому является и последнее значительное Произведение Э. Штрауса «Танец жизни» (»Lebenstanz«, 1940), кото- рое можно рассматривать как своего рода улучшенный вариант романа «Игрушка великана». При сохранении прежней посылки (благое воздействие прочно стоящего на земле крестьянина на ста- новление ищущего своего места в жизни интеллигента), писатель пересматривает многие свои прежние суждения в стремлении при- дать им большую убедительность и жизненную достоверность, что, однако, не означает отказа от его основополагающих принципов, покоящихся на постулатах национализма и расизма. В какой-то мере этот роман имеет итоговый характер, полон автобиографиче- ских отсылок и в значительной мере раскрывает суть Штрауса как писателя и как человека, сознательно и постепенно пришедшего к национал-социализму. Действие романа приходится на кризисные годы Германии после поражения в Первой мировой войне, и это примечательно для всех писателей фёлькиш-национального направления. При всей их приверженности национал-социализму дальше начального периода Веймарской республики они не отваживались вторгаться, ибо, даже пребывая в состоянии эйфории в связи со сбывшимися, как им казалось, политическими изменениями в стране, на уровне подсознания они ощущали чужеродность происходящего в стране их творческой ментальности. Бывший офицер Отто Дурбан, сво- еобразный alter ego Штрауса, не теряющий веры в возрождение Германии и немецкого народа, решил по-своему способствовать этому процессу: «Если бы я был моложе, то был бы в добровольче- ском корпусе; но теперь я не такой резвый, поэтому я откоманди- ровал себя в сельское хозяйство, и хочу вытянуть из моего клочка земли по возможности больше кормёжки для немецкого народа».1 Купив небольшой крестьянский двор, Дурбан начинает новую жизнь, целиком отдаваясь хозяйственным работам. В этом ему помогает его бывшая возлюбленная Гертруд Вайгольт, с которой он случайно встретился на вокзале. Она в своё время предпочла Другого, оказавшегося бесчестным человеком, и теперь, уже немо- лодая женщина, разведённая, так же, как и Дурбан, находится на перепутье, считая, что её жизнь кончилась, и ей остаётся лишь прозябать в маленьком городишке, сдавая комнату случайным Жильцам, и корить себя за совершённую ошибку. Strauß E. Lebenstanz. München, 1940. S. 109. 135
Но встреча Вайгольт с Дурбаном всё меняет. Он, проведший долгие годы в Бразилии, Англии, США, не забыл свою прежнюю любовь, и предложил ей стать хозяйкой его нового дома. Для каж- дого из них подобный союз являлся выходом из тупика: Дурбан обретал душевное спокойствие, Вайгольт — некую возможность загладить свою вину перед своим спасителем. В конечном итоге Гертруд становится женой Дурбана, рожает ему мальчика, и вскоре умирает. Таков сюжет, казалось бы, любовного романа, в основе кото- рого лежит история двух стареющих людей, пытающихся начать новую жизнь. В романе практически нет какого-либо действия, если не считать отдельных визитов к Дурбану соседей, случайных прохожих, его родной сестры, приезда больной дочери Гертруд, порвавшей под влиянием отца с матерью да описаний сельскохо- зяйственных работ Дурбана. Однако всё это нехитрое сооружение заполнено многочисленными и пространными рассуждениями Дурбана о своей жизни заграницей, о любви к родине, о духовном состоянии немецкого народа, о крестьянстве как основе общества, о будущем нации, неразрывно связанным с приходом вождя-из- бавителя, гневными филиппиками в адрес прежних правителей, по вине которых проиграна война, и нового правительства, иду- щего на поводу у противников поверженной Германии. Многие эти проблемы подаются в несколько необычном плане, приближенными к реальной действительности, и в этом проявляются некие призна- ки ощущения стабильности нацистской государственности, когда прошёл революционный пыл и можно, не боясь, называть вещи своими именами. Эту тенденцию с удовлетворением отметила нацистская критика: «Ни одна озабоченность и ни одна слабость не затушёвываются, ни одна благотворная сила не представлена в романтическом духе».1 В отличие пафосного воспевания крестьянства в романе «Игрушка великана», теперь Штраус представляет их не только как соль земли, но и как бесчестных, а то и ленивых работников. В ответ на замечание Гертруд о том, что крестьянин продал ему втридорога мешок пшеницы, в котором было «много шелухи и мусора», Дур- бан отвечает: «Вы можете сколько угодно бегать и стать такой же старой как вечный Жид, пока найдёте хоть одного крестьянина, который был бы слишком честным, чтобы не обмануть вас, если он это может сделать. В торговле крестьяне что евреи, поэтому 1 Mulot А. Die deutsche Dichtung unserer Zeit. Stuttgart, 1944. S. 319-320. 136
они ладят друг с другом, каждый надувает другого, сегодня — ты меня, завтра — я тебя... Многие из этих так называемых крестьян являются лишь торговцами».1 Также резко Дурбан отзывается и о своих работниках, которые только и смотрят, как бы поскорей сбежать со двора, ибо они не считают себя ответственными за всё, что они делают по хозяйству, а ведь «крестьянство... представляет собой единственный блок в народе, который действительно может выстоять до тех пор, пока крестьянин вместе со своими детьми и работниками составляют единое семейство».2 Отсюда же происходит и довольно необычное и даже отчасти смелое отношение Штрауса к священной для фёлькиш-националов теме народа. Народ в его интерпретации предстаёт как «чернь», однако в определённых ситуациях, например, на войне, «даже в своих заблуждениях, которые она не видит, остаётся порядочной», но, попадая в неблагоприятные условия, «принимает их формы».3 Поэтому народу, и здесь Штраус мыслит в духе официальной идеоло- гии, нужен вождь, который вернёт ему национальное достоинство: «Умнейшие люди полагают, что с немецким народом, который ещё позавчера противостоял всему миру, покончено навсегда, исто- рически покончено, он созрел для самоубийства. Просто потряса- юще: позавчера — это ещё самый могущественный в мире воин, сегодня — ребёнок, позволяющий поставить себя в угол и получать оплеухи! И только потому, что над ним никто не стоит, потому что в настоящее время у нас нет такого человека».4 Дурбан не называет ни имени предполагаемого вождя, ни пар- тии, стоящей за ним, а ограничивается лишь общими фразами, желая видеть во главе немецкого народа реформатора, некоего гения. В этом смысле примечателен разговор Дурбана с помещиком фон Тидебёлем, который приехал к нему с предложением вступить в некий союз «восточных аграриев и западных промышленников», проще говоря, в союз прусских помещиков и немецкого крупного капитала, с целью свергнуть в Германии республиканское правле- ние и возродить монархию. Дурбан отвергает «реставрацию про- шлых порядков», заявив, что «для немецкого народа, учитывая его значительность, для построения нового государства нужен будущий Mulot А. Die deutsche Dichtung unserer Zeit. Stuttgart, 1944. S. 286. 2 Ibid. S. 289. 3 Ibid. S. 23. 4 Ibid. S. 184-185. 137
барон фон Штайн такого же масштаба... У вас нет ни флага, ни зна- меносца, к тому же в вашем гремиуме есть некоторые восточные люди, а они уж позаботятся о том, чтобы из этого не получилось бы ничего немецкого».1 Здесь Дурбан возвращается опять к излюбленной теме присут- ствия евреев в общественной жизни Германии. Беседуя с фон Тиде- бёлем, он ещё проявляет сдержанность, прибегая к эвфемизму «восточные люди», но в разговоре с Гертруд он прибегает уже к лексикону нацистов, называя «евреев и обевреившихся немцев» виновниками всех послевоенных несчастий Германии: «Вы антисе- мит? — Антисемит? Я что, должен выступать против немцев? У себя на родине, на Востоке, евреи меня не беспокоят. Но то, что им у нас разрешают повсюду орудовать, это оскорбляло меня ещё двадцать пять лет тому назад. Теперь, когда они у нас всем правят, когда они разрушают Германию, издеваются над всем немецким, отрав- ляют сознание народа, я должен закрыть глаза, если бы я не был противником евреев.— Но есть же и приличные евреи...— Позади четыре года тяжёлой войны, два миллиона убитых, бессчётное коли- чество увечных, война проиграна из-за евреев и в пользу евреев, а немецкая женщина ради нескольких порядочных евреев готова пустить в разор весь великий немецкий народ!»2 Собственно, антисемитские взгляды Дурбана и вынудили его обосноваться в деревне: «Прежде всего, я не выдержал бы жизни в городе. Я вернулся с фронта, где я был среди немцев, а город кишел ранее не виданными здесь калмыцкими и еврейскими лич- ностями, разглагольствовавшими на непонятном или галицийском языке; в газетах — смиренная покорность, для народа — нет ничего важнее молока и творога. Так как я ничего не мог с этим поделать, выносить всё это у меня не было сил».3 По сути дела, Штраус рассказал в романе «Танец жизни» о себе, ибо все рассуждения главного героя романа, не говоря уже о био- графических деталях, суть беллетризованный портрет писателя. Как это ни странно, но в годы нацизма Штраус жил довольно уединённо и не замечен был в каких-либо масштабных мероприя- тиях нацистов. Вероятно, поэтому его последний роман, при всей идеологической приверженности принципам национал-социализма, 1 Mulot А. Die deutsche Dichtung unserer Zeit. Stuttgart, 1944. S. 394-395. 2 Ibid. S. 182. 3 Ibid. S. 290. 138
проникнут региональным духом, и в сущности, регионален во вре- менном отношении по комплексу затронутых проблем, актуальных ддя послевоенного времени, но не для сороковых годов, когда затро- нутые проблемы получили своё разрешение в нацистском варианте. Однако, как бы не восхвалял Г. Гессе региональный дух твор- чества Э. Штрауса, «Танец времени», как и предыдущие его произве- дения, за исключением, может быть, «Хозяина трактира», был всё же рассчитан на узкий круг читателей, и в какой-то мере привержен- ность писателя поэтике «родного угла» можно расценить не только как особое проявление расизма, но и как некую игру в народность. Именно так озаглавил девяностолетний Штраус свои мемуары «Играющий» (»Ludens«, 1955), и именно так трактует жизненный и творческий путь писателя Пауль Альвердес, редактор знаменитого журнала «внутренней эмиграции» времён Третьего рейха «Иннере рейх» (»Das Innere Reich«) в своей статье, посвященной девяносто- летию писателя. Однако, как доказала действительность, «крестья- нин — не игрушка», и об этом предупреждал ещё Адельберт Шамиссо в XIX веке в своей знаменитой балладе «Игрушка великанши».1 Тем не менее, Э. Штраус до конца своей жизни был уверен в правиль- ности избранной им позиции, несмотря на то, что как автор и как личность он проиграл вчистую. Совсем иначе понимал свою задачу один из пионеров литерату- ры «малой родины» Густав Френссен (Frenssen, Gustav; 1863-1945), родившийся в Барльте (Шлезвиг-Гольштейн) в семье ремесленника и получивший религиозное образование в Тюбингене, Берлине и Киле. Бывший пастор, сменивший рясу на цивильный костюм, но так и не утративший пасторского духа, он обратил на себя внимание романом «Йорн Уль» (»Jörn Uhl«, 1901), тираж которого к 1940 году достиг 463 тысяч экземпляров. При всей прочной приверженности к северогерманскому ландшафту с его пустошами, болотами, маршами, к характерам и обычаям обитателей этих мест, Френссен создал новый тип крестьянского романа, главный герой которого, подвергаемый жестокими ударами судьбы, как и все- возможными искушениями городской цивилизации, становится Успешным бюргером, не забывающим, однако, своей связи с «малой Родиной». Более того, именно его настойчивость, смекалка и, пре- экде всего, крестьянский дух, «зов почвы» помогают ему не только Шамиссо А. Игрушка великанши //Из немецкой поэзии. Век X — век XX. Пер. Льва Гинзбурга. M., 1979. С. 353-354. 139
занять прочное положение в обществе, но и осознать свою родовую значимость в становлении немецкой нации в новой экономической ситуации, в нарождающемся капитализме. Процесс этот трудный, в чем можно убедиться на примере романа Френссена, суть которого определяет чуть ли не вековая вражда между древнегерманским семейством Улей, разбогатев- шем на плодородных северогерманских маршах, и семейством Крайенов из лужицких сорбов с песчаного побережья Северного моря, занимавшихся торговлей. Только молодое поколение обоих семейств, пройдя через многочисленные испытания, находит общий путь к новой жизни. Йорн Уль, младший сын владельца старинного поместья, отли- чающийся мягкостью характера, добротой, воспитанный матерью из рода сорбов, становится свидетелем того, как его старшие братья и отец проматывают накопленное веками богатство. Его попытки своим трудом поправить хозяйство оказываются безуспешными, как безуспешны и его попытки сблизиться с Лизбет Юнкер, дочерью местного учителя. Йорн замыкается в себе, и только германо-фран- цузская война делает из него сильного человека. Он берёт в свои руки хозяйство, погрязшее в долгах, но череда семейных несчастий (смерть во время родов его жены, самоубийство одного из братьев, бегство в Америку младшей сестры с любовником, смерть отца) вкупе с гибелью от нашествия мышей урожая и пожаром, уничто- жившим поместье, приводит его к тому, что он вынужден уехать в город. Однако все эти несчастья стали для него своеобразным вну- тренним освобождением его индивидуальной самости, он понял, что крестьянская стезя не для него: «Я, Йорн Уль, не точно воспринимал себя и своё дело и не знал самого себя. Я крепко придерживался Улей, к которым я не принадлежал, и поэтому продолжал нести ложь, которой предавались отец и братья, а с нею и их беды».1 Но и ряды пролетариев Йорн не собирается пополнять, а самозабвенно отда- ётся учению, становится инженером, строит каналы, возводит фабрики. В личной жизни также происходят изменения — Йорн возвращается к своей юношеской любви, обустраивает городскую квартиру. Однако переход от крестьянина к бюргеру совсем не означает, что связь его с деревней оборвана. Йорн, как и прочие герои рома- на Френссена, всё время соизмеряет свою жизнь со старинными 1 Frenssen G. Jörn Uhl. Berlin, 1932. S. 404. 140
легендами, сказаниями, мифами, которые можно назвать бес- сознательным противопоставлением холодной и прагматичной атмосфере городского бытия: «Деревня выглядела сверкающей и новой, как будто её, словно чистенькую игрушку, поместили 1С этому рождественскому празднеству в новый ящик в мягкой белоснежной долине. Как будто сюда пришли великаны из лесов у моря и разместились на холме вокруг деревни и начали играть белыми домиками и украшенными белыми деревьями, переставляя беспорядочно дома и ставя людей то туда, то сюда, а то по двое, затем поставили рядом детей и сделали их старыми, отправили их на кладбище и зарыли в маленькой ямке в снегу. И эта игра велика- нов длится уже тысячи лет, а люди в деревне ничего не замечают». * Такая отсылка к балладе А. Шамиссо у Г. Френссена не имеет никакой социально-обвинительной интенции, как это заключено в оригинале, а является лишь «олицетворением человеческого созна- ния безопасности в неизменяемой действительности, в естествен- ном круговороте истории», что отражает отрицательное отношение немецкого крестьянства на происходившие в стране политические и экономические изменения.2 Самое лучшее в этой ситуации, согласно канонам Heimatdichtung,— не думать о настоящем, а пре- даваться мифическим мечтаниям: «Кто что знает?.. Это общий грех последователей Дарвина и Лютера, которые слишком много знают. Одни присутствовали при том, когда праклетки праздновали свадь- бу, другие — когда бог, сидя на коленях и грустно улыбаясь, созда- вал человеческую душу. Но мы являемся сторонниками того самого бедного, удивительного незнающего существа, которое произнесло слова: „От того, что мы ничего не можем знать, у нас сердце почти сгорает". Мы удивляемся и почитаем смиренно любопытствуя. Мы рассказываем, что мы видели и что нам рассказывали, и ни разу не пытались толковать увиденное и услышанное».3 В этих словах, как, впрочем, и в самой тональности романа, ощущается некая тоска по потерянному крестьянскому раю и одно- временно некое утешение, свидетельствующее о том, что и в новых жизненных обстоятельствах герои романа в духовном отношении не порывают со своим крестьянским прошлым. 1 ^enssen G. Jörn Uhl. Berlin, 1932. S. 429.. Baur U. Die Ideologie der Heimatkunst — Populäre Autoren in deren Umkreis / / Geschichte der deutschen Literatur vom 18. Jahrhundert bis zur Gegenwart. Bd. II / 2 1848-1918 / Hrsg. v. V. 2megac. Königstein im Taunus, 1980. S. 409. Frenssen G. Op. cit. S. 429-430. 141
Становление Йорна Уля как новоявленного бюргера из кре- стьянской среды примечательно ещё и тем, что Френссен, как, впрочем, и многие авторы, обращающиеся к крестьянской теме, возвеличивает крестьянина как социальное явление, как праро- дителя всего и вся, наделяя его в пику городскому жителю всевоз- можными качествами в превосходной степени. Эта тенденция тем более примечательна, что в романе Френссена она получила своё выражение в высказываниях соучеников Йорна по техническому университету в Ганновере, представителями бюргерского сословия: «.. .мы вскоре заметили,., что ты являешься настоящим наследником тех крестьян, которые на свой страх и риск изучали моря и землю и звёзды, строили крепкие дамбы и корабли, которые противостояли Северному морю, и которые так сжимали губы, что они становились узкими, и создавали из любопытства и благоговения мировоззрение, которое помогало им жить как серьёзным людям».1 Подобные рассуждения, отражавшие фёлькиш-консерватив- ную идеологию, удачно вписывались в идеологию национал-соци- ализма, и поэтому творчество Френссена нашло в Третьем рейхе признание, о чём свидетельствуют избрание писателя в обновлён- ную Академию искусств и присуждение ему нескольких нацист- ских премий. Значимость творчества Френссена для нацистской пропаганды определялась ещё и тем, что многие идеи внутрен- ней и внешней политики нацистов находили в его книгах своё выражение в доступных для широкой массы читателей формах, и выразителями их становились именно герои, близкие по своему социальному статусу этим читателям, высказывая те или иные мысли на бытовом уровне, как бы реализуя то, что они не могли внятно высказать в силу отсутствия соответствующей трибуны. В таком же духе, как и «Йорн Уль», написаны романы «Клаус Хинрих Баас» (»Klaus Hinrich Baas«, 1909), «Падение Анны Хол- льман» (»Der Untergang der Anna Hollmann«, 1911), «Глупый Ганс» (»Dummhans«, 1929), «Майно-хвастун» (»Meino, der Prahler«, 1933), которые можно назвать новой формой литературы «родного угла», улучшенной за счёт привнесения в их содержание неких обще- германских проблем, которые в конечном итоге оборачиваются воспеванием родного края. Куда бы герои этих произведений ни отправлялись искать своего счастья, залечивать раны или устра- ивать своё личное и материальное благополучие они возвращаются 1 Frenssen G. Op. cit. S. 409. 142
р щлезвиг-голынтейнские пенаты. Хотя нацистские литературове- ды — А. Бартельс, X. Лангенбухер — отрицают наличие в этих рома- нах элементов Heimatkunst,1 но ещё Ф. Линхард, первый теоретик литературы «родного угла», призывал не замыкаться пределами родного края, приветствовал «страсть к путешествиям наивного сына природы» с тем, чтобы «в конечном итоге он возвращался обо- гащенным и успокоенным, прежним, но и другим, в родное гнездо. Теперь он с новой, более осознанной, чистой любовью ошутит себя другом и сыном родины».2 Собственно, это и происходит в романах френссена, ибо его герои оказываются в Индии, в Африке, в Китае, и возвращаются оттуда на родину более уверенные в исключитель- ности своей нации и своего родного угла. Оставаясь по своей натуре священником, Г. Френссен, как отмечало нацистское литературоведение, приложил немало усилий по созданию «некоей веры, которая вознеслась бы над всеми кон- фессиональными узами, став для немецкой души опорой в борьбе немецкого народа в деле познания жизненных законов нового времени»,3 то есть по превращению протестантской религии в фёль- киш-германское, языческое верование, что отвечало установкам нацистской идеологии. «Мягкие христиане — это вздор. Всё равно, что лев, пробавляющийся подаянием! Христианство есть форма властных господ в благороднейшем духовном смысле этого слова... Делай то, что велит тебе твоя германская совесть и добрая воля,., потому что это есть глас божий».4 Эта мысль, высказанная в книге «Вера Северной марки» (»Der Glaube der Nordmark«, 1936), берущая своё начало в трёх томах его «Деревенских проповедей» (»Dorfpredi- gen«, 1899-1903),), проходит красной строкой через всё творчество писателя и достигает своего апофеоза в псевдоисторическом опусе «Путь нашего народа» (»Der Weg unseres Volkes«, 1938), завершив- шимся патетическими славословиями в честь фюрера: «Третий рейх немцев, рейх Адольфа Гитлера, германский рейх немецкой нации».5 Недаром книга «Вера Северной марки», в которой языче- ские верования переплетаются с откровенным антисемитизмом, 1 Bartels A. Op. cit. S. 631; Langenbucher H. Op. cit. S. 178. 2 LienhardF. Op. cit. S. 145 3 langenbucher H. Op. cit. S. 175. Цит. по: Loewy E. Literatur unterm Hakenkreuz. S. 313. Frenssen G. Der Weg unseres Volkes. Berlin, 1940. S. 242. 143
во время Второй мировой войны была издана огромным тиражом — 230 тысяч — для нужд армии.1 «Обогащенным» в духе рассуждений Ф. Линдхарда, но не успо- коенным, вернулся на родину герой романа Германа Бурте (Burte, Hermann. 1879-1960) «Вилтфебер, Вечный немец. История одного искателя родины» (»Wiltfeber, der Ewige Deutsche. Die Geschichte eines Heimatsuchers«, 1912). Г. Бурте (настоящая фамилия Штрюбе) родился и умер в небольшом городке Лёррахе, недалеко от границы со Швейцарией, и всё его творчество — проза, стихи на местном диалекте, живопись — связано именно с этим регионом, который он называл Алеманией, что и позволило некоторым литературо- ведам, не без оснований, считать его приверженцем областни- ческого искусства. Г. Бурте считается автором одного романа, пользовавшегося у современников таким огромным успехом, что в 1912 году, с подачи Рихарда Демеля, несмотря на отмеченный им антисемитский настрой этого произведения, его создатель стал лауреатом премии имени Клейста. В годы Третьего Рейха этот роман был в особой чести у нацистов, ибо они видели в нём выражение идей национал-социализма, за что Г. Бурте и был назван провидцем и пионером нацистского движения.2 Столь повышенное внимание к первенцу никому неизвестного писателя вызвано было, прежде всего, его страстным неприятием индустриализации страны, уничтожением традиционного образа жизни немецкого народа, что, естественно, отвечало чаяниям фёлькиш-национальных кругов Германии. Главный герой рома- на, Мартин Вилтфебер, возвращается после долгого пребывания на чужбине в родную деревню Визинген, и в продолжение одного дня вершит суд над её жителями, над порядками, царящими здесь. Визинген — это вся кайзеровская Германия, но весь обвинитель- ный пафос Вилтфебера направлен не против монархии, которую он считает вершиной «настоящего сформировавшегося и сложив- шегося государства»,3 а против индустриализации страны, против разорения крестьянских дворов, против забвения германских устоев бытования немецкого народа, против, наконец, засилья 1 Loewy E. Op. cit. S. 313. 2 Langenbucher H. Op. cit. S. 192. 3 Цит. по: Peters К. Hermann Burte — der Alemane // Dichter für das »Dritte Reich«. Biographische Studien zum Verhältnis von Literatur und Ideologie / Hrsg. v. Düster- berg R. Bielefeld, 2009. S. 24-25. 144
чужеродных элементов (читай: евреев — Е.З.) в общественной ясизни Германии. Едва Вилтфебер ступил на родную землю, как сразу же обна- ружил признаки упадка. Если новое кладбище воспринимается им как «бестолковое нагромождение... памятников из цемента, литья и жести», и это говорит о том, что «потеряна воздействующая сила веры, что общество распалось на отдельные индивидуальности, что раса подверглась осквернению и что искусство угасло», то старое кладбище, упорядоченное «в стиле франкских королей», напоминает собой «одежды расовоубеждённых уроженцев этих мест».1 В под- тверждение своих расовых убеждений Вилфебер «рисует на пыль- ной дороге палкой крест иоаннитов, слегка и не очень заметно; затем он выделяет половину креста более чётко, и тогда чётко и ярко проясняется на песке древняя свастика».2 Нечто подобное можно видеть и на обложке первого издания романа «Вилтфебер». Бурте уже в юные годы был большим почитателем свастики, этого древнего символа солнца, круговорота всего сущего, имевшего хождение в культурах многих народов Европы и Азии. Первоначаль- но свастика была символом нацистского движения, а после прихода к власти нацистов — государственным символом Третьего рейха. Но ещё до зарождения нацистского движения свастика в Германии воспринималась как знак юдофобии.3 Почитание Бурте свастики приняло невероятные размеры: стены его рабочего кабинета были увешены этим символом, свастика украшала его портреты (после 1945 года ему пришлось много потрудиться, чтобы стереть их со своих фотографий), и даже письменный стол Бурте, изготовлен- ный по его рисунку, был инкрустирован изображениями свастики.4 Свои антисемитские взгляды Бурте не скрывал, что не мешало ему, как Г. Штеру и Э. Штраусу, быть другом В. Ратенау. Эта стран- ная тяга искренних антисемитов к одному из самых ненавидимых консерваторами всех мастей в Германии еврею до сих пор вызывает Удивление. Опубликованное после убийства В. Ратенау эссе Г. Бурте «С Ратенау на Верхнем Рейне» (»Mit Rathenau am Oberrhein«, 1925) Burte H. Wiltfeber, der ewige Deutsche. Die Geschichte eines Heimatsuchers. Leipzig, 1912. S. 8-9. 2 Ibid. S. 89. 3 Schmitz-Berning C. Vokabular des Nationalsozialismus. Berlin, 1998. S. 289. 4 Peters K. Op. cit. S. 36. 145
не даёт ответа на этот вопрос: «Ратенау был мне близок и далёк как никто. И по мере возрастания дружбы мне стало ясно, что мы являемся двумя параллельными прямыми, которые с одинако- вой силой притягиваются и отталкиваются, готовые к конфликту и симбиозу, и, если они здесь не сходятся, то встретятся только в бесконечности».1 Получалось так, что каждый шёл своим путём, и не скрывал своих взглядов, что, вероятно, вызвано было тем, что антисемитизм как таковой был достаточно распространён в обществе и не приво- дил, по крайней мере, на бытовом уровне, к экстремальным ситуа- циям. Как показала действительность, ситуация эта существовала, что и подтвердилось в случае с В. Ратенау, а позднее — с евреями Европы. Как раз в 1942 году, когда уничтожение нацистами евре- ев было поставлено по всей Европе на поток, Г. Бурте выступил на ежегодной «Немецкой встрече поэтов» в Веймаре с докладом «Слово об Адольфе Бартельсе» (»Worte für Adolf Bartels«), где всяче- ски восхвалял его заслуги в деле очищения немецкой литературы от еврейской проказы: «С вами произошло то же, что и с Лютером, который не сразу узнал в еврее врага и только в повседневной жизни постепенно понял его жизненную сущность и воздействие, и тогда бесстрашно назвал его по имени и хотел этого шельму и его народ отвергнуть, проклясть и уничтожить, намного решительнее, чем это вынуждены мы делать... Как исследователь возбудителя и носителя заразной болезни, вы преследовали врага вплоть до его маскировки и создаваемых иллюзий. Вы осмелились сделать то, что другие не видели и не слышали, вы отделили с абсолютно бла- городных позиций немцев и евреев в поэзии. Это был поступок, вызванный правильными мыслями».2 1 Peters К. Op. cit. S. 27.— После 1945 г. Г. Бурте, желая дистанцироваться от обви- нений в антисемитизме, постоянно подчёркивал свои дружеские связи с В. Рате- нау. Последний, судя по всему, знал цену этой дружбе, о чём можно заключить по надписи на его книге «Критика времени», которую он подарил Г. Бурте по слу- чаю присуждения ему премии имени Клейста: «С сердечными путешественными пожеланиями Вечного Жида Мартину Вилтфеберу, Вечному Немцу, дружески Вальтер Ратенау» (Ibid.). 2 Burte H. Worte an Adolf Bartels // Dichter und Krieger. Weimarer Reden 1942 / Hrsg. v. R. Erckmann. Hamburg, 1943. S. 90 — Речь эта была произнесена в присутствии писателей из Бельгии, Болгарии, Дании, Финляндии, Франции, Италии, Хорватии, Голландии, Норвегии, Португалии, Румынии, Швеции, Швейцарии, Словакии, Испании и Венгрии, и встречена бурными аплодисментами. Ничего удивительного, если учесть что это были авторы такого же сорта, как и Г. Бурте. 146
В «Вилтфебере» антисемитских выпадов достаточно. Проводя своеобразную ревизию состояния духа своих соотечественни- ков, герой романа заходит в церковь, где убеждается в том, что немецкий народ, как полагает Вилтфебер, стонет под игом евреев (об этом можно судить по разговору двух немцев о нечестной сделке с местным евреем) и даже вынужден поклоняться богам чуждой ему расы: «Учитель поднялся на табурет органа и запел хорал: Тебя, тебя, Иегова, хочу я воспеть! Эти слова поразили Вилтфе- бера, который не подпевал, а только произносил их про себя, так как слово Иегова он воспринял как удар по лицу! Здесь, в божьем храме, в Бланкентале, в двух часах езды от Рейна, сидят немцы и поют славу их богу! Голубые горы Шварцвальда видны из окон, повсюду видны вишнёвые сады и липы; над головами белокурых детей парят пылающие лучи солнца; почти на всех тронах Европы сидят сыновья немецкого народа как князья: а здесь, здесь, эти люди, дети, женщины и мужчины, воспевают племенного божка какого-то сброда пустыни!»1 Где бы Вилтфебер ни появлялся, повсюду он видит запустение, утрату немецкой сущности: «Я искал красоту, а нашёл беспоря- дочное нагромождение; я искал деревню, а она была при смерти; я искал бога людей моей родины, а он оказался богом племени, обожествлённым олицетворением расы какого-то сброда пустыни; я искал силу, а она была разделена между всеми, и поэтому никто ею и не обладал и ничего не мог сделать; я искал дух, а он поти- хоньку загнивал в чиновничьих кабинетах и зарплате; я искал рейх, а нашёл стаю уток, изображающих обессиленного орла; я искал братьев по расе, но обнаружил помесь седьмой степени, кровь каждой из них становилась хуже предыдущей; я искал поддержку в жизни, а столкнулся с обоюдным противостоянием; и, наконец, когда я обратился к представителям духовности, чьё воздействие обогащает труд некоторых людей, то оказалось, что их загнали в квартал блондинов (т.е. арийцев загнали в резервацию.— Е.З.) и замалчивают. В итоге я не нашёл ничего,., ничего, что могло бы стать достойным почитания».2 Правда, кое-что Вилтфеберу всё же удалось найти — он позна- комился с двумя женщинами, каждая из которых представляла собой высший смысл его жизни. Мадле, «из юго-западных краёв, 1 BurteH. Op. cit. S. 126-127. 2 ïbid. S. 334. 147
женщина из его родных мест, девушка с чёрными волосами», и Урсу- ла, «северо-восточная, благородная дама, властительница с голу- быми, стальными глазами и белокурыми волосами». «Одна из них являет собой природу, пышущая кровью игрушка, с необузданны- ми помыслами и простыми чувствами; другая — олицетворение сознания, с разносторонним мышлением, обладающая характером спутницы судьбы, одухотворённая, безрассудная, с современными мыслями».1 Мадле является олицетворением родины, Урсула — буду- щего Германия, о чём и печётся Вилтфебер, и он связывает свою судьбу с нею. Оба они уходят в горы, и там, в охотничьей хижине, во время любовного свидания, их настигает удар молнии. Всё это подаётся помпезно, в вагнеровском духе, словно читатель имеет дело не с земными существами, а с некими персонажами сканди- навского эпоса. Отсюда возвышенная лексика, возвышенный тон повествования, обилие символики, пафоса. При всём том, что не все идеи Г. Бурте нашли понимание у нацистских идеологов, главное заключается в том, что писатель «с необычной силой слова осмелился показать немецкому народу ту пропасть, на краю которой он оказался... Вилтфебер был обуян необходимостью и неизбежностью будущей борьбы».2 Перу Г. Бурте принадлежат также несколько пьес «Катте» (»Kat- te«, 1914), «Крист перед судом» (»Krist vor Gericht«, 1930), отражаю- щих идеологию фёлькиш-консервативных кругов, и два сборника стихов «Мадле» (»Madlee. Alemanische Gedichte«, 1923), «Урсула» (»Ursula. Hochdeutsche Gedichte«, 1930), в которых как раз и отра- жена проведённая в романе парадигма — родина / будущее Гер- мании. Стихи в сборнике «Мадле» написаны на родном для Г. Бурте алеманском наречии, в сборнике «Урсула» — на литературном языке. Стихи Бурте, особенно написанные на алеманском наре- чии, пользовались большим успехом, чем и вызваны были после 1945 года попытки его сограждан в Лёррахе представить писателя чуть ли не национальным поэтом. Даже Р. М. Рильке поддался оча- рованию его алеманской лирики, назвав стихотворение «Небесные плоды» (»Himmlische Ernte«) «всеобщим немецким достоянием».3 Курт Тухольский был более прозорливым, и дал в 1927 году лаконичное 1 BurteH. S. 167. 2 Langenbucher H. Op. cit. S. 193. 3 Anonym. Braunes Vorbild. Streit um den Blut-und-Boden Dichter Hermann Burte // Die Zeit, 02.06.1978. 148
и уничтожающее определение творчества Бурте: «Герман Бурте и Ганс Гримм — промокательная бумага оптом».1 В силу своих антидемократических настроений Бурте рано сблизился с нацистским движением, особенно с CA. Особую известность в консервативных и нацистских кругах приобрели его публикации в издаваемой им газете «Маркгрэфлер» (»Der Markgräf- ler — Freie deutsche Zeitung für das schaffende Volk in Stadt und Land« — 1924-1932), где он подвергал острой критике политику пра- вительства Веймарской республики. В этой же газете в 1931 году появляется его стихотворение «Фюрер» (»Der Führer«), первое вообще в Германии в серии подобных стихотворений, в котором он сла- вил Гитлера как спасителя страны. Примечательно, что год спустя Г. Бурте в одном из писем называет Гитлера авантюристом. Более того, в это же время в письме к Г. Гримму он резко дистанциру- ется от фюрера: «Для меня это был добрый немецкий день, когда я узнал, что Вы покончили с Гитлером. Я также, как и Вы, только раньше, долгое время надеялся на него... Поэтому я приветствую Вас как человека, который стал свободным и оправился от некоего рода заразной болезни».2 О причинах столь резкого поворота можно только гадать, хотя не исключено, что в какой-то мере это связано с провалом Гитлера на президентских выборах и с временной потерей в ноя- бре 1932 года большого числа депутатских мест в рейхстаге. Тем не менее, с приходом к власти нацистов Г. Бурте был избран в состав обновлённой Академии искусств с условием, что он пре- кратит свои атаки на Гитлера, и Г. Бурте придерживался этого условия, что и отразилось благотворно на его дальнейшей литера- турной карьере.3 В 1936 году Бурте вступил в нацистскую партию, в том же году Вёррис фон Мюнхгаузен, автор многочисленных баллад, воспева- ющих воинские доблести предков германцев, назвал его «первым и самым лучшим национал-социалистским поэтом»,4 что и было подтверждено вручением ему премии имени Гебеля, учреждённой Anonym. Braunes Vorbild. Streit um den Blut-und-Boden Dichter Hermann Burte // Die Zeit, 02.06.1978. 2 Peters K. Op. cit. S. 33-34.. 3 Ibid. S. 34. 4 Ibid. S. 37. 149
именно Гитлером. В 1937 году в нацистской энциклопедии Бурте характеризуется как «энергичный поборник коренной националь- ной в духе времени поэзии».1 Что это за поэзия, можно судить по строкам, написанным в 1938 году: С ужасом познаю я, Жизнь — это разбой! Убийство сохраняет жизнь Взгляни на природу, Народ, Жратвой или пожирателем, должен ты стать.2 6 июня 1940 года, после налёта немецкой авиации на Лон- дон, в «Фёлькишер беобахтер» было опубликовано стихотворение Г. Бурте: Вода течёт, огонь жжёт, воздух одушевляет землю, он всегда был элементом, немецкого бога Вотана. Кто хочет уничтожить тебя, тот негодяй, его ты можешь, смеясь, уничтожить. Взгляни-наверх, сверху-удар. Ты стал господином.3 Г. Бурте становится непременным участников различного рода официальных празднеств, на которых он выступает с приветствен- ными речами, читает свои стихи. В 1936 году по заданию Геббельса Бурте выступает на траурном митинге в честь В. Густлоффа, главы нацистов в Швейцарии, убитого сыном раввина; в 1938 году — он почётный гость партийного съезда нацистов в Нюрнберге; участник ежегодной «Недели немецкой книги», ежегодной «Встречи писателей в Веймаре». Высшей точкой литературной карьеры Г. Бурте в Треть- ем Рейхе можно считать официальные торжества по случаю его 60-летия, где его чествовали не только как писателя, но и как неуто- мимого пропагандиста: «Я особенно вспоминаю в эти дни,— писал 1 Burte Hermann // Meyers Lexikon. 2.Bd. Bolland-Deutscher Zunge. Leipzig, 1937. S. 322. 2 Цит. по: Anonym. Braunes Vorbild. 3 Völkischer Beobachter, 06.06.1940. 150
Геббельс в приветственном письме юбиляру,— о Ваших великих заслугах в деле внутреннего обновления нашего народа и о Ваших многочисленных художественных произведениях».1 По инициативе Геббельса Гитлер вручил лично Бурте медаль Гёте, присуждаемую за заслуги в области искусства и науки. После 1945 года Г. Бурте был арестован, но отделался, как, впрочем, и многие «придворные» авторы Третьего рейха, мягким приговором. Он всячески дистанцировался от национал-социа- лизма, утверждая, что «говорил не из любви к Гитлеру, а из любви к немецкому народу».2 В литературной жизни ФРГ имя Г. Бурте связано лишь со скандалом, вызванном пышными празднества- ми его 80-летия в его родном городе, проходившим под девизом «людей, особенно людей искусства, поэтов, следует судить по их хорошим, а не плохим делам»,3 и отказом президента ФРГ Теодора Хейса стать почётным гражданином родного города Бурте Лёрраха: «Ни в коем случае я не хотел бы стать в один ряд с этим человеком, являющимся грубым антисемитом и хвастливым националистом, не говоря уже о том, чтобы принимать участие в качестве почёт- ного гостя в каком-либо празднестве».4 Тем не менее, отцы города Лёрраха не успокаиваются, ошущая поддержку консервативных кругов в ФРГ,5 называют именем Г. Бурте улицы, школы, а в музее его имени каждый год устраивают конференции, посвященные изучению творчества «певца алеманского народа». Особым родом литературы, который отвечал одному из главных постулатов национал-социалистской идеологии — «кровь и почва» — можно считать крестьянский исторический роман. Событийная часть этих романов приходится, как правило, на давние историче- ские времена, однако посылка их определялась запросами совре- менности. Правда, отношение политической верхушки Третьего 1 Peters К. S. 38. 2 Ibid. S. 41. Anonym. Brutale Romantik. Der Historiker Golo Mann hat einen Förderverein eines Nazi-Dichters unterstützt // Der Spiegel, 22.05.1989. Nr. 21. 4 Ibid.— Anonym. Ehrenbürger. Zuck-aus-der-Luft // Der Spiegel, 01.04.1959. Nr. 14. В некрологе на смерть Г. Бурте, опубликованном в пронацистски настроенном еженедельнике «Нойе Политик», Г. Тайхман, сокрушаясь по поводу того, что его произведения «сегодняшним кажутся несвоевременным», тем не менее, называет его великим поэтом (Teichmann Н. Stirn unter Sternen // Neue Politik. Hamburg, 02.04.1960. S. 11-12.) 151
рейха к этой теме заметно разнилось. Если представители фёлькише фракции — А. Розенберг, главный идеолог национал-социализма, и Г. Гиммлер, страстный поклонник культа предков — выступали за обновление религии в духе средневековой мистики, за созда- ние национального культа, в котором принципы «крови и почвы» и соответственно значимость крестьянского сословия как гаранта сохранения вечных ценностей германского духа играли определяю- щую роль, то Гитлер подходил к этой проблеме прагматично и счи- тал, что «бредням этих Розенберга и Гиммлера следует пололсить конец».1 Не менее отрицательно фюрер относился и к прославлению германцев: «Свободный германский крестьянин интересовал его больше как человеческий материал для его будущих войн, чем как основа некоей утопии».2 Тем не менее, в основе своей фёлькиш- исторический роман не противоречил нацистской идеологии, хотя в нём и доминировала идеология «крови и почвы» над тоталитарной идеологией. В известной мере романы такого толка нужны были для народного потребления, некая сказка о непреходящем величии немецкого духа, как некий логотип поведения настоящего немца, который в решительный момент проявляет свои настоящие бой- цовские качества, и, что ещё более важно, готов пойти на любые жертвы ради общего дела. Ярким примером такого хождения в прошлое является истори- ческий роман Адольфа Бартельса «Дитмаршцы» (»Die Ditmarscher«, 1898), посвященный борьбе немецких крестьян против датского засилья, завершившейся в 1500 году в битве под Хеммингштедтом разгромом войска датского короля Иоганна и герцога Фридриха Шлезвиг-Голынтейнского и основанием свободной республики крестьян, просуществовавшей, правда, недолго. Этот роман, один из многих немецких исторических романов того времени, отмечен созданием образов крестьян, обладающих повышенным восприя- тием чести и долга, не останавливающихся перед убийством своих близких, если они оказываются «предателями земли»,3 но и не гну- шающихся разбойничьими набегами на соседей. Не случайно самой битве на 500 страницах романа отводится совсем немного места, она является для дитмаршцев неким эпизодом в постоянной 1 Westenfelder F. Völkische historische Romane. IV.4.2. // www.westfr.de/ns-literatur/ ganghofer.utm 2 Ibid. 3 Bartels A. Die Dithmarscher. Hamburg, 1935. S. 132. 152
борьбе за сохранение их земель от чужеземцев. В каком-то смысле это борьба против исторического процесса, ибо сами дитмаршцы не хотят каких-либо изменений. Основное содержание романа — это местные распри. Честь честью, но, совершив убийство своего брата Карстена, Иоганннес Хольм, предводитель восставших, беспокоясь о чести своего рода, просит свидетеля содеянного никому не говорить об этом. В основе этого поступка лежит не столько поруганная честь крестьянина, сколько старая вражда между Иоганнесом, потом- ственным крестьянином, и Карстеном, учеником латинской школы и жителем города. Противостояние города и деревни, «народной общности» и ненависти к интеллектуальной личности, имеющей собственное мнение,— эти положения созвучны нацистской идео- логии. Каждая фраза романа полна патетики, явно не свойственной крестьянской ментальности, однако, по словам нацистской крити- ки, этот роман являлся «одним из лучших произведений местного народного искусства... настоящей народной книгой».1 В ещё большей степени раскрывается истинная сущность немецкого крестьянина как воина в творчестве Германа Лёнса (Löns, Hermann; 1866-1914), писателя, прославившегося своими рассказами из жизни животных и описаниями природы. Приме- чательно, что основной принцип его творчества определялся при- матом природы над разумом, всё в жизни происходит «по законам природы», и природа, как таковая, является своего рода противопо- ставлением промышленному или какому-либо иному, пришедшему из социальной области насилию. Эта тенденция с особой силой проявилась в его знаменитом романе «Вервольф. Крестьянская хроника» (»Wehrwolf. Eine Bauerchronik«, 1910). Несмотря на то, что в нём речь идёт о событиях Тридцатилетней войны (1618-1648), Да и написан он задолго до появления нацистской партии, этот роман стал культовым произведением национал-социалистской идеологии, ибо при всей внешней убедительности, известной исто- рической достоверности, «Вервольф» пронизан националистским Духом и обращен к современности. Незадолго до Первой мировой войны Лёне сказал: «Вы знаете, я тевтонец в высшей степени. Смотрите, сейчас каждый народ становится чрезвычайно национальным, а мы не должны быть Такими. Мы как раз достаточно попортили нас гуманистикой, Gerster H., Schworm К. Die deutsche Dichter unserer Zeit. München, 1939. S. 28 153
национальным альтруизмом и интернационализмом, попортили до такой степени, что я считаю нам в самый раз даже необходимо получить должную порцию шовинизма. Естественно, что это под- ходит самым целеустремлённым шовинистам, не евреям, и поэто- му они вопят по поводу тевтонства. Но это путь, это правда и это жизнь».l А жизнь для Лёнса — это война, о чём он и заявил незадолго до своей гибели на фронте: «Мою песню войне я написал как раз в 1910 году — это «Вервольф».2 Несмотря на заявленное в подзаголовке желание представить «крестьянскую хронику» времён Тридцатилетней войны, «Вервольф» не является историческим романом в истинном смысле этого сло- ва. В нём рассказывается не о том, как это было на самом деле, а о том, как должно быть, ибо по своей сути этот роман являет собой некий примерный набросок образцового крестьянского сообщества (die Gemeinschaft), построенного на кровном родстве, управляемого сильной личностью, крестьянским вождём, фюрером, и утверждающего себя в экстремальных обстоятельствах жизни. Лёне создаёт миф о первооснове крестьянства как ведущей силе существования рода людского и миф о вожде, что в последующем нашло своё отражение в словах А. Гитлера: «История — это история вождя,., в делах вождя проявляются дела народа». Уже само начало романа обретает черты библейского сказа 0 сотворении мира, хотя действие его ограничивается деревней Ёдрингер в Люнебургской пустоши: «Вначале пустошь была необи- таема и пуста. Днём здесь правил орёл, а ночью — сова; медведь и волк царили на земле и имели власть над всем зверьём. Ни один человек не противостоял им, потому что несколько убогих дикарей, промышлявших здесь охотой и рыболовством, были рады тому, что они хоть живы, и обходили охотно сторо- ной эти чудища». Но вот с севера пришли «другие люди с белыми лицами и с жёлтыми волосами».3 От них пошли германские предки будущих вервольфов, среди которых особой силой и могуществом выделялся род Вульфов, богатых крестьян, владевших ко времени начала повествования десятью домами, которые «высились среди дубового леса словно какая крепость, окружённая валами и рвами, 1 Цит. по: Weil M. Der Wehrwolf von Hermann Löns // www.lesekost.de/philo/HHL- PH02.htm. S. 11 2 Ibid. S. 11. 3 Löns H. Der Wehrwolf. Eine Bauerchronik. Jena, 1942. S. 5. 154
и в главном доме не было недостатка в оружии и разного рода инструментов».1 Вульф, родоначальник этого семейства, предпочитал ходить да волков и медведей и выяснять отношения со «смуглыми людьми, жившими за пустошью на болотах. Такой образ жизни устраивал его, не в меньшей мере и его детей. Чем больше было заварушек, тем лучше было им, так и получились из них парни ростом с дере- во, с руками что медвежьи лапы; тем не менее, они ладили между собой, потому что на мир они смотрели мрачно и всегда улыбались».2 Все последующие представители рода Вульфов постоянно участвовали в разного рода войнах, и этот род деятельности всег- да доставлял им удовольствие. Улыбаясь, они помогали немецким племенам изгонять римлян из страны: «Ну и потеха это была, скажу я тебе! Дали мы жару этим гадам! Штук двадцать получили от меня по мозгам, только гром стоял, потому как у них шлемы были желез- ные»;3 затем случилась война с франками: «Один из Вульфов был в этом деле, когда Видукинд изрубил на куски войско франков под Зюнтелем».4 Так продолжалось всё время, и поэтому «крестья- нин, занимаясь пахотой, всегда держал при себе копьё и арбалет, и не раз приходилось ему вместе со своими людьми подкарауливать разбойников и приканчивать их... и, не смотря ни на что, его глаза всегда сверкали и улыбаться он не разучился».5 Но вот наступили тяжёлые времена, началась война между католиками и протестантами, между кайзером и северогерман- скими князьями, длившаяся тридцать лет и унёсшая треть насе- ления Германии. Крестьяне, доведённые до отчаяния разбойными действиями солдатни и мародёров, лишившиеся домов, скота, родных и близких, покинули свои насиженные места и создали среди неприступных болот новую деревню Пеерхобштель, являвшую собой некое подобие крестьянской республики: «Не было никаких Löns Н. Der Wehrwolf. Eine Bauerchronik. Jena, 1942. S. 6. Здесь, как и во всех романах подобной направленности (ср. романы Й. Беренс-Тотеноль, Г. Штера), всегда речь идёт о зажиточных крестьянах, которые чуть ли не на равных общаются с князьями, а поместья их напоминают крепости, не уступающие по своей Мощности и оснащённости княжеским. 2 Ibid. S. 6. 3 Ibid. S. 7. 4 Ibid. S. 7. 5 Ibid. S. 8. 155
крестьян и никаких работников, никаких крестьянок и никаких служанок в Пеерхобштеле, а была одна община старательных людей, каждый из которых трудился для себя и все — для общего блага, так что в деревнях, лежавших вокруг болота, стали говорить: вместе как пеерхобштелерцы!»1 Для защиты своей деревни жители Пеерхобштеля организовали отряд самообороны. Один из участников этого отряда так охарак- теризовал его суть: «Наш прекрасный ребёнок вырос из пелёнок, но имени у него пока ещё нет. Имя нашего предводителя Вульф, что значит волк, и он действительно настоящий волк, потому как там, где он вопьётся зубами, останется тридцать три дыры. Поэ- тому я считаю, что мы будем называться волками, стаей волков, а там, где мы будем бороться с проявлениями подлости, мы будем оставлять знак в виде трёх топоров, сложенных крест на крест. О том, что нас трижды одиннадцать, и что нас звать волками, никто не должен ничего знать, а ежели кто проговорится, тот будет висеть между двух шелудивых псов с лыком на шее до тех пор, пока нельзя будет разобрать, от кого из них больше разит».2 Идейным вдохновителем всех этих преобразований стал Харм Вульф, захваченный мыслью о мести за убийство своих детей и жены и сожжённое поместье, воплотивший в себе все воинские, крестьянские и человеческие свойства рода Вульфов, и, прежде всего, брутальный героизм, что и привлекло впоследствии внимание нацистов к роману Лёнса. Крестьяне нападали на солдат, на «всякий сброд», на «мародё- ров», цыган и просто на «чужой народ»,3 убивая мужчин и женщин 1 Löns H. Der Wehrwolf. Eine Bauerchronik. Jena, 1942. S. 138. 2 Ibid. S. 96.— Несколько слов по поводу перевода названия романа. С одной сторо- ны, слово «вервольф» с лёгкой руки Г. Лёнса стало знаковым, обрело исторический статус термина. По старинным немецким поверьям человек иногда превращает- ся в волка и нападает на людей. В данной ситуации нужда заставила крестьян последовать тактике волков нападать стаей на жертву. Б. Сучков в своей статье «Фашистский крестьянский роман» (Интернациональная литература, М., 1942. № 8/9. С. 142) перевёл »wehrwolf« как «волчья стая». Этот перевод лучше отра- жает суть и способы действия этого отряда крестьян, учитывая их жестокость и ожесточённость. 3 Современный российский историк О. Ю. Пленков, явно незнакомый с текстом романа Лёнса, потому что ссылается на американского историка П. Джонсона, заявляет, что в романе «Оборотень» «крестьяне восстают... против своих пора- ботителей из городов», в числе которых, по его мнению, находились и евреи, действовавшие «в крестьянской среде как ростовщики, торговцы скотом, 156
без разбору, вешая их без суда и следствия на деревьях и оставляя каждый раз свой рунический знак, схожий по форме со свастикой. При этом крестьяне вошли в такой раж, что сам процесс убийства стал восприниматься ими как не некая игра. Последние слова одного из героев романа так и звучали: «Парни, вот это была заба- ва!»1 Именно как забава предстают у Лёнса описания сцен убийств крестьянами своих врагов, и убийства эти вызывают у них чувство восторга. Едва приходит известие о том, что в их сторону движется отряд солдат, «у крестьян зажигаются глаза: Смотри, сегодня у нас будет охота на зайцев!.. Ты идёшь? — спрашивают они Хармса Вуль- фа. А как же! — сказал он и засмеялся,— должен же человек хоть раз получить удовольствие».2 И это удовольствие превращается в бой- ню, которую они называют работой, в ходе которой убито сорок человек и захвачена большая добыча. На предложение отметить это событие, Вульф заявляет: «И правда, всё время работать не годится. Сегодня вечером уже поздно и нам предстоит ещё многое сделать,.. а завтра молодёжь встречается в кабачке у Энгфера... поэтому завтра ничто не должно напоминать о том, что здесь произошло. Телеги — в лесок, ну а всё то, что здесь лежит, закопать в землю. После такой резни наступает уборка! Все засмеялись и с радостью принялись за работу. Через час, когда взошла луна, дорога была такой же чистой, как и утром».3 В конце романа во время похорон Хармса Вульфа священник «сравнил его с Самсоном и Иудой Маккавеем, защитивших свои народы, хотя их руки по локоть в крови были, тем не менее они были угодны богу, сквозь облака пробилось солнце и лица присут- ствующих просветлели; глаза вервольфов также обрели блеск, и они вспомнили об ужасных, но, всё же, таких прекрасных днях, когда они день за днём размахивали свинцовой дубинкой».4 Это сочетание благости и жестокости, сентиментальности и упоения борьбой характерно для творчества Лёнса, и временами перекупщики — отсюда и антисемитизм в крестьянских организациях Герма- нии» (Пленков О.Ю. Триумф Мифа над разумом. Немецкая история и катастро- фа 1933 года. СПб., 2011. С. 332). Евреи, как таковые, вообще не упоминаются в романе, а борьба крестьян велась именно с солдатнёй, грабившей и убивавшей крестьян ради собственного обогащения. 1 LönsH. Op. cit. S. 207. 2 ïbid. S. 80. 3 Ibid. S. 87. 4 Ibid. S. 239-240. 157
отдаёт некоей параноидальной окрашенностью, хотя сам автор утверждает обратное: «„Вервольф" является исключительно здоро- вой книгой, а тот, кто его писал, был исключительно болен телом и в ещё большей мере душой».1 Как бы то ни было, но после первой мировой войны роман получил широчайшее распространение (к 1945 году тираж его достиг 700 тыс. экземпляров), а сам Лёне был причислен к лику «предвестников новой Германии» и отмечен как «первый великий политический поэт нового времени».2 По образцу «вервольфа» в 20-х годах были созданы добровольческие корпуса, суды фемы для борь- бы с революционным движением в Германии и против Веймарской республики. Название «вервольф» получили и вооружённые форми- рования нацистской самообороны, использовавшиеся для охраны нацистских митингов.3 Более того, последняя акция нацистского молодёжного движения «гитлерюгенд», инициированная Гимлером в сентябре 1944 года и направленная на ведение партизанской войны в тылу наступающих союзнических войск, получила также название «вервольф».4 Было бы неправильным причислять Г. Лёнса к провозвестни- кам национал-социалистского движения, хотя многие идеологиче- ские положения его (колониализм, расизм, милитаризм, почвенни- чество) нашли в творчестве писателя ясное отражение. Г. Лёне был ярким выразителем настроений мелкобуржуазных националистских кругов Германии начала XX века со всеми вытекающими отсюда радикальными политическими интенциями, и поэтому нацистам не представляло особого труда использовать творчество писателя в своих целях. Другое дело, что агрессивная подача националист- ской идеологии в произведениях Лёнса создавала определённую духовную атмосферу, некую подпочву для восприятия идей соци- ал-национализма в широкой читательской аудитории. Если Г. Лёне воспринимался нацистским литературоведением как автор, обладавший «исключительным восприятием расы как 1 WeilM. Op. cit, S. 11. 2 Langenbucher H. Volkhafre Dichtung der Zeit. Berlin, 1940. S. 394. 3 Отсюда пошли и названия ставок А. Гитлера во время второй мировой войны: Wolf schanze, Wolfschlucht. 4 Примечательно, что одним из отрядов «вервольфа», боровшихся в Баварии с «капи- тулянтами», руководил Ганс Цёберляйн, один из ведущих авторов фашистского Парнаса. 158
основополагающей основы немецкого образа жизни»,1 особенно, если это касалось крестьянства, то Ганс Гримм (Grimm, Hans; 1875-1959), прозаик, публицист, автор знаменитого романа «Народ без пространства» (»Volk ohne Raum«, 1926), рассматривался нацист- ской интеллектуальной иерархией как создатель единственного в своём роде «колониального крестьянского романа».2 Приверженность Гримма колониальной тематике является отражением его собственной судьбы. Гримм родился в профес- сорской семье. Его отец был одним из соучредителей созданного в 1884 году «Общества немецкой колонизации» (Gesellschaft für deutsche Kolonisation), и мысль о поездке в Африку родилась не на пустом месте. С. 1897 по 1911 годы Гримм, пройдя обучение в Лозанне и прослушав курс торговой экономики в Лондоне, нахо- дился в Южной Африке, где прошёл путь от торговца до владельца небольшой фермы. После возвращения в Германию, Гримм продол- жил образование в Мюнхене и Гамбурге в Колониальном институте. С начала Первой мировой войны он работал в иностранном отделе Главного штаба. После войны Гримм покупает здание старого мона- стыря в Липпольдсберге, где он и оставался до конца своих дней. В отличие от большинства немецких писателей консервативной направленности Гримм редко называл себя поэтом (Dichter), в край- нем случае — «политическим поэтом».3 Он и в «Немецкую академию поэтов» попал только после прихода к власти нацистов, хотя ранее фракция консерваторов в академии, и до этого бывшая довольно сильной, предприняла в 1927 году попытку пополнить свои ряды за счёт приёма Гримма в это престижное учреждение, но потерпела неудачу.4 Гримм считал себя писателем, далёким от «артистических игр», от «каких-то приятных фантазий», и «видел обязательство писателя по отношению к народу в близости к народной действи- тельности и в её познании для народа», объясняя это тем, что «самая последняя немецкая жизнь зависит сегодня страшным образом от политики, и неполитической колониальной книги не суще- ствует».5 Не случайно в 36-томном собрании сочинений Гримма GebhardA. Der deutsche Bauernroman seit 1900. Berlin, 1939. S. 16. Ketelsen Uwe-K. Völkisch-nationalen und nationalsozialistische Literatur in Deutsch- land 1890-1945. S. 73. Grimm H. Englische Rede. Wie ich den Engländer sehe. Gütersloh, 1938. S. 13. Jensl. Dichterzwischen rechts und links. Leipzig, 1994. S. 145. Ketelsen Uwe-K. Literatur und Drittes Reich. Vierow bei Greifswald, 1994. S. 200. 159
15 томов составляют собственно политические сочинения, и это не считая художественных произведений, вроде романа «Народ без пространства»,1 буквально нашпигованных политическими речами, рассуждениями, памфлетами, комментариями, выходящими далеко за рамки избранного жанра. Однако приверженность Гримма политической тематике вовсе не означала, что он собирался быть проводником идей национал-со- циализма в том виде, в каком они преподносились партийной про- пагандой, хотя ещё в 1932 году он заявил о своей близости к этому политическому движению: «Я вижу в национал-социализме наряду с другими первое и пока единственно настоящее демократическое движение немецкого народа».2 Тем не менее, он не был членом НСРПГ, а оставался, что называется, беспартийным национал-со- циалистом, имевшим своё представление о нацистской идеологии, отчего его порой называли оппозиционером, хотя таковым он, по большому счёту, никогда не был. Это особое мнение писателя нашло своё выражение в известном открытом письме Г. Гримма и А. Виннига «Обращение к национал-социализму» (»Bitte an den Nationalsozialismus«), опубликованном в конце сентября 1932 года в «Берлинер Бёрзенцайтунг» (»Berliner Börsenzeitung«). Авторы это- го письма были обеспокоены тем, что нацистское движение стало проявлять повышенный интерес к социальным проблемам рабоче- го класса, что, по мнению авторов письма, означает скатывание на позиции большевизма: «Мы полагаем, что рабочая политика должна строится на том, чтобы из 20 миллионов немецких рабочих сохранить ядро нашей кровной народной силы и возвысить это ядро до намеренного носителя общегерманской задачи».3 Говоря другими словами, речь шла о «чистоте» рядов партии, об опасности превращения партии в массовую организацию. Письмо это вызвало бурную реакцию Геббельса, Розенберга, не говоря уже о партийных бонзах рангом поменьше, и только вмешательство Гесса, заместителя фюрера по партии, положило конец нападкам на Гримма,4 но отнюдь не изменило его взглядов. 1 Ketelsen Uwe-K. Literatur und Drittes Reich. Vierow bei Greifswald, 1994. S. 200. 2 Цит. по: Wulf J. Op. cit. S. 337. 3 Цит. по: Grimm H. Warum — Woher — aber Wohin? Vor, unter und nach der geschicht- lichen Erscheinung Hitler. Lippoldsberg, 1954. S. 124. 4 Ibid. S. 128. 160
|Гримму, как и многим консерваторам, претила брутальная манера [доведения нацистов, особенно проявившаяся во время подавления |уак называемого «путча Рема» в 1934 году, что вызвало брожение ip рядах приверженцев национал-социализма: «Если мы вообще |сотим обрести национальное будущее,— говорил Гримм,— то наци- онал-социализму нельзя позволить пропасть... нужно только делать ^еперь всё более аккуратно».1 Гримм часто говорил о том, что он Сделает различие между изначальным «чистым» национал-социализ- мом, который превратился в «гитлеризм», что, однако не означало ! отказа от основных постулатов этого политического движения.2 Сходные мысли, только более открыто, высказывал и близкий друг !|"римма Биндинг в своём письме Геббельсу: «Мы, поэты войны,., делаем, чтобы национал-социализм осуществился. Правда, в тех *дастых образах и формах, которые мы чувствуем и воспринимаем ;ş каждом слове фюрера».3 Подобные рассуждения Гримма и людей сГо круга, судя по всему, не остались незамеченными, и в 1935 году, #адо полагать, в назидание сомневающимся, он был выведен из состава «Немецкой академии поэзии» из-за «политических и иде- ологических разногласий».4 Вероятно, чашу терпения нацистов переполнил отказ Грим- ifa принять участие в выборной кампании по случаю плебисцита Cf наделении Гитлера постами канцлера и рейхспрезидента.5 Одна- ко не исключено, что одной из причин этого необычного решения М1цао самовольное, без разрешения партийных властей, учреждение Гриммом в 1934 году так называемых «Липпольдсбергских встреч поэтов», проходивших в его поместье, которые можно рассматри- вать как некое противопоставление «Немецкой академии поэтов» и даже как некий озвученный вариант журнала «Иннере Рейх», органе так называемой «внутренней эмиграции», в создании кото- рого Гримм принимал заметное участие. Мысль об организации «Липпольдсбергских встреч» возникла у Гримма во время его пре- рывания в 1934 году в Лондоне, где он выступал с докладом о новой Цит. по: Franke M. Grimm ohne Glocken. Köln, 2009. S. 10. Franke M. Op. cit. S. 128-129.— Уже после 1945 г. Гримм заявлял: «...я никогда не был до такой степени сумасшедшим, чтобы признавать отвратительное убий- ство связанных людей как справедливый суд и достойную похвалы кару». Ibid. 3 Anonym. Binding-Briefe... S. 58. Wellmann M. Op. cit. kranke M. Op. cit. S. 52-58. 161
немецкой литературе и читал отрывки из своих произведений. В какой-то мере это было связано с неадекватным восприятием его выступлений в английской прессе, но ещё в большей степени эта мысль возникла, как писал впоследствии Гримм, «под воздей- ствием влияния напуганных политических эмигрантов,., распро- странявших там (в Англии. — Е. 3.) мнение о нашей письменности, которое совершенно не соответствовало состоянию дел в то время». Для того чтобы придать высокий смысл этому начинанию, Гримм, совсем в духе знаменитого ответа своего друга Биндинга Роллану, соглашается с тем, что «при попытке неперебродившегося наци- онал-социализма как можно быстро установить новый порядок и обрести ясность имели место кое-где отдельные безрассудные проявления «иконоборчества». Но мы, представители духовности,., в этих местных волнениях и аутодафе... не принимали участия».1 Дистанцируясь от брутальных манер нацистов, Гримм старается представить немецких писателей консервативной направленности как представителей новой духовной элиты, озабоченных обще- мировыми проблемами: «Я намереваюсь пригласить к себе летом на несколько дней ряд молодых немецких писателей и, наверное, моего друга Биндинга. Все эти люди принимали участие в войне, они все, вероятно, убеждены в том, что мир находится на перело- ме и что ради сохранения Европы немцам принадлежат такие же как и всем в Европе права, учитывая принесённые ими жертвы».- Говоря иными словами, участниками встреч были консерваторы, исповедовавшие духовные принципы времён кайзера — ответ- ственность, приличия. Центральной фигурой этого своеобразного кружка предста- вителей прошлого являлся Рудольф Г. Биндинг, который, будучи самым старшим по возрасту, воспринимался участниками «Лип- польдсбергских встреч» как некая поведенческая модель в политике, литературе и даже во внешнем облике подтянутого кавалерийского офицера. Биндинг принимал активное участие во всех встречах, кроме первой, и в газетных отчётах характеризовался как старейши- на немецких писателей.3 Наряду с Биндингом в «Липпольдсбергских 1 Grimm Н. Suchen und Hoffen. 1928-1934. Lippoldsberg, 1972. S. 318. 2 Ibid. S. 317. 3 Koch G. Hans Grimms Lippoldsberger Dichterkreis // Faber R., Holst Chr. Kreise —- Gruppe — Bünde. Zur Soziologie moderner Intellektuellenassoziationen. Würzburg 2000. S. 167. 162
встречах» принимали участие Пауль Альвердес и Бенно фон Мехов, редакторы журнала «Иннере Рейх», Ганс Каросса, Рудольф Александр ;Ц1рёдер, Эрнст фон Заломон, Фридрих Бишоф, Аугуст Винниг, Гер- ман Клаудиус, Хайнрих Циллих, Вернер Боймельбург, Вальтер Юлиус Блеем, Иоахим фон дер Гольц,— авторы, достаточно часто публи- ковавшиеся в журнале «Иннере Рейх». Приглашения были посланы Эрнсту Юнгеру, Бруно Брему, Ине Зайдель и ряду других авторов, разделявших в той или иной мере взгляды этого консервативного сообщества, однако они отказались от участия в этих встречах. Сам Гримм выступил только один раз на «Липпольдсбергер встрече поэтов» в 1938 году с чтением глав из своего романа «Народ без пространства».1 Кроме писателей на встречах в Аиппольдсберге присутствовали некоторые критики и литературоведы, например, Пауль Фехтер, Юрген Шюддекопф, Роуз, один из редакторов английского проне- мецкого журнала »German Life and Letters«, профессора Оксфорд- ского университета Фидлер, Беннет, профессор Нью-Йоркского Колумбийского университета Хойзер, профессор Римского универ- ситета Габетти. Начиная с 1935 года, каждая встреча проходила под определённым лозунгом: в 1935 году — «Музыка и поэзия», в 1936 году — «Благоговение перед вечностью и страстная любовь к нашей родине», в 1937 году — «Что представляют в разное время на деревенских площадях», в 1938 году — «Мать — отец — роди- тельский дом», в 1939 году — «О моё сердце, отправляйся на поиски радости».2 Судя по тематике встреч и по тому, что читали участники «Лип- польдсбергских встреч», здесь не было славословий в адрес фюрера или истерических призывов громить врагов нации, чем особенно славились официальные «Великонемецкие встречи поэтов». Напро- тив, как выразился Э. фон Заломон, один из самых молодых участ- ников «Липпольдсбергских встреч поэтов», здесь собрались «поэты, Живущие в сельских домах»,3 т.е. писатели фёлькиш-национальной направленности. KochG. Hans Grimms Lippoldsberger Dichterkreis // Faber R., Holst Chr. Kreise — Gruppe — Bünde. Zur Soziologie moderner Intellektuellenassoziationen. Würzburg, 2000. S. 175. 2 Ibid. S. 175. Salomon E. von. Der Fragebogen. Reinbeck bei Hamburg, 1967. S. 192. 163
Трудно сказать, обсуждались ли прочитанные произведения на «Липпольдбергских встречах». Если судить по воспоминаниям Э. фон Заломона, то какие-то суждения высказывались,1 но доста- точно деликатные, учитывая состав выступавших (время ожесто- чённых дискуссий в духе «группы 47» ещё не пришло). Если судить по гневному замечанию Геббельса, обвинившего Гримма в том, что тот позволяет себе высказывания о «перегибах» в национал-социа- лизме, какие-то разговоры нелитературного свойства на встречах в Липпольдсберге всё же велись.2 Не случайно тот же Э. фон Зало- мон говорит о том, что в Липпольдсберге, не в пример «некоему сомнительному фарсу», т.е. академии, где «переливают из пустого в порожнее», Гримм выступает в роли Дон Кихота, который «борется с ветряными мельницами официальных учреждений», т.е. за чисто- ту идей национал-социализма, и поэтому в отчаянии восклицает: «Я совершенно не знаю, что этот Геббельс имеет против меня!»3 У Геббельса были причины предъявлять претензии Гримму. С учётом того, что во встрече принимали участие окрестные жители, студенты Гёттингенского университета и даже военнослужащие из близлежащих частей рейхсвера, а в программу встречи входили музыкальные концерты, пароходные экскурсии по Везеру, обшир- ная торговля книгами с раздачей автографов авторов, размах это- го мероприятия настолько впечатлял, что вызвал неудовольствие в нацистских кругах. Геббельс усмотрел (и не без оснований) в «Лип- польдсбергских встречах» определённое оппозиционное проявление и пригрозил Гримму концлагерем, что и привело в 1939 году к пре- кращению этих встреч. В действительности вся эта контроверза вызвана была не столько политическими разногласиями, хотя подспудно они существовали, сколько боязнью конкуренции этих встреч обще германским встречам писателей, проходившим под началом всесильного министра пропаганды. Свою роль здесь сыграл и тот факт, что «Липпольдсбергские встречи» были частным меро- приятием и не имели официального характера «Великогерманских встреч поэтов» или «Недель немецкой книги» с их торжественными речами, с выступлениями представителей партии и правительства, не говоря уже о пропагандистской шумихе на радио и в прессе. Правда, пресса не обходила вниманием и Липпольдсбергские 1 Salomon Е. von. Der Fragebogen. Reinbeck bei Hamburg, 1967. S. 196. 2 Wellmann M. Op. cit. 3 Salomon E. von. Op. cit, S. 195. 164
встречи, однако основной акцент публикаций, как ни странно, делался не на самих чтениях (у исследователей практически нет достаточных сведений о представленных текстах, не говоря уже о дискуссиях по поводу них), а на описании окололитературной атмосферы встреч. Например, Пауль Фехтер, известный литерату- ровед и непременный участник встреч в Липпольдсберге, которому, казалось бы, и надо было писать о прочитанных на этих встречах текстах, в своей обширной статье о встрече в 1937 году только мимоходом упоминает о том, что Рудольф Александр Шредер читал свои переводы «Илиады» Гомера и Каросса «прочитал что-то из сво- их стихов», а основное внимание уделил описанию прямо-таки народному гулянью под стенами Липпольдсбергского монастыря.1 Гримм, вероятно, намеренно, чтобы не дразнить гусей, свёл офи- циальную часть «Липпольдсбергских встреч поэтов» до минимума, выступив, как основатель этого мероприятия, один единственный раз на первой встрече с кратким приветственным словом. Несмотря на идеологические разногласия с верхушкой нацио- нал-социализма, Гримм оставался знаковой фигурой в литератур- ном табеле о рангах в Третьем рейхе, о чём свидетельствует тираж его главного огромного (1356 страниц) произведения — романа «Народ без пространства», достигший к 1939 году 565 тысяч экзем- пляров, а к 1963 году — 780 тысяч.2 Не меньшей популярностью пользовались и его рассказы и повести из так называемого «афри- канского цикла»: «Южноафриканские новеллы» (»Südafrikanische Novellen«, 1913); «Путь через песок» (»Der Gang durch den Sand«, 1916); «Нефтеискатель из Дуалы» (»Der Ölsucher von Duala«, 1918); «Сага об Олевагене» (»Die Olewagen-Saga«, 1918); «Судья из Кару» (»Der Richter in der Karu«, 1930); «Людерицланд» (»Lüderitzland«, 1934). Ранние «африканские» рассказы Гримма можно рассматривать как введение в роман «Народ без пространства», как некое посте- пенное постижение заключённой в нём тематики, хотя в основе своей это самостоятельные произведения, отличающиеся от романа Достаточно красочными, одухотворёнными описаниями неизвест- ного мира, который притягивает к себе европейцев не только сво- ими богатствами, но и какой-то чарующей, загадочной красотой Fechter Р. Sommer auf dem Lippollsberg. Bilder von einer Dichtertagung / / Deutsche Zukunft. Berlin, 25.07.1937. S. 7-8. Lennartz F. Deutsche Schriftsteller des 20. Jahrhunderts im Spiegel der Kritik. Bd. 1. Stuttgart, 1984. S. 608. 165
бесконечных просторов, отсутствием обусловленности установками цивилизации и возникающем от этого ощущением безграничной свободы. Гримм умеет это выразить в своём неспешном повество- вании, умеет завлечь читателя рассказовой интонацией бывалого человека, что заметно отличает его от других авторов, писавших в то время на африканскую тему (Г. Лёне, Ю. Юргенсен). Недаром почитатели Гримма называли его «немецким Киплингом». В этой связи особую значимость в африканских рассказах Гримма при- обретает тема отношений между представителями белой расы, в особенности немцев, и местным населением. Едва ли не все герои этих рассказов терпят поражение, и вызвано это не столько осо- бенностями природы Африки, чуждой и даже враждебной белому человеку, сколько ослаблением, а то и сознательным пренебреже- нием ими своим статусом белого человека, нарушением расовой чистоты. Уже в раннем рассказе «Как Грета перестала быть ребён- ком» (»Wie Grete aufhörte ein Kind zu sein«) расистская тенденция нашла своё яркое выражение в поступке пятнадцатилетней Греты, убившей чернокожую любовницу своего отца, занявшей место его умершей жены, и брата этой любовницы, к которому Грета испы- тывала определённое влечение. Она не только восстановила в доме порядок, но и сама, носившаяся по пустыне на пони с неприбран- ными волосами, в шотландской юбочке с голыми коленями, вдруг предстала перед маленькой колонией европейцев в строгой одежде своей матери как напоминание о том, что немецкая женщина должна быть в любой обстановке не только хранительницей очага, но и хранительницей чистоты расы, чего бы это ей не стоило. Примечательно, что Гримм постоянно напоминает читателю о том, с какими трудностями сталкиваются немецкие колонисты в Африке, какое это тяжёлое испытание жить и работать в Африке: будь то страшное одиночество, когда даже близкий человек ока- зывается равнодушным сожителем («Дина», »Dina«), или страшная судьба немецкого солдата, предавшего свой народ и свою родину ради заработка; тяжело раненый, он ползёт по пустыне, пресле- дуемый негром, который ждёт его смерти, чтобы забрать себе его имущество («Путь через песок»); или, наконец, жестокая расправа англичан над бурами, переселенцами из Голландии в «Саге об Оле- вагене», к которым Гримм испытывает особое расположение, учи- тывая его англофобию. Несмотря на все трудности обретения новой родины, опи- сываемые Гриммом в его африканских рассказах, писатель, тем 166
це менее, не видит иного пути для разрешения проблем немецкого крестьянства, не имеющего возможности прокормить себя в Герма- нии на жалком клочке земли, кроме как отправиться искать счастья в Африке. Гримм считал немцев «крестьянским народом», которому грозила опасность превратиться в «индустриальный народ», в проле- тариат, и поэтому «Народ без пространства» являет собой некий род романа в духе Heimatdichtung. Оставаясь в пределах Липпольдсбер- га, обыгрывая всевозможные местные события вплоть до времён Каролингов, Гримм фактически интерполирует провинциальное мелкотемье на всю современную историю Германии со всеми её социальными и политическими проблемами, расширив таким образом рамки областнического романа, эстетические возможности этого жанра, придав ему в конечном итоге статус исключительно политического романа. Поэтика Heimatdichtung обрела новую воз- действующую силу, и потому не зря Гримм постоянно подчёркивает, что «Народ без пространства» это не роман, а рассказ, ибо весь он построен в форме разговора, убеждения, назидания, что выража- ется не только в многочисленных монологах и спорах, отталкива- ющихся от бытовых несуразностей повседневной жизни простого люда, но и в опрощении словарного инструмента, обилии банальных оборотов речи, рассчитанных на неискушённого в политических событиях читателя. Именно таким способом Гримму удавалось зародить в сознании читателя расистские взгляды, первородство белого человека, особую значимость немцев как расы господ, воз- будить ненависть к инородцам и врагам немцев, под которыми он понимает в первую очередь евреев и англичан. В какой-то мере этот роман можно рассматривать как бел- летризованное изложение не только колониалистских претензий национал-консерваторов, но и как горестную констатацию непри- каянности немцев в современном мире, грозящей исчезновению немцев как исключительной расы. Едва ли не все истории в романе «Народ без пространства» заканчиваются поражением его персо- нажей, и как раз это обстоятельство служит поводом для Гримма выдвигать идею возрождения «германской общинной свободы», ибо только тогда проявится «личная сила поступка» немцев,1 а не в узах государственных установлений или в рамках политических партий, только тогда они станут «хозяевами судьбы своего родного клочка tennartz F. Deutsche Schriftsteller des 20. Jahrhunderts im Spiegel der Kritik. Bd. 1. Stuttgart, 1984. S. 27. 167
земли и баронами своих рук».1 Роман «Народ без пространства» является своего рода романом-предупреждением о грозящих бедах, могущих приключиться с немецким народом, если его лишить присущей ему, как полагает Гримм, исторической политической и социальной предрасположенности, и одной из возможностей сохранения единственного в своей исключительности народа явля- ется предоставление ему колоний. Примечательно, что роман Гримма странным образом ужива- ется, при всём восхвалении его нацистской критикой и одобрении идеологами национал-социализма, с противоположной концеп- цией фюрера о колонизации. Если Гримм, как выразитель идей «Немецкого колониального общества», всячески отстаивал в своём романе идею переселения немецкого крестьянина в Африку в силу невозможности обеспечить его землёй в Германии, не говоря уже о Европе (после проигранной войны и экономического хаоса об этом не могло быть и речи), то Гитлер уже в «Майн кампф» обозначил иные планы «по увеличению жизненного пространства нашего народа в Европе... Тем самым мы, национал-социалисты, подводим черту под внешнеполитическими направлениями нашего предвоенно- го времени. Мы начинаем там, где закончили шестьсот лет тому назад. Мы останавливаем вечный германский поход на юг и запад Европы и обращаем свой взгляд на земли востока. Мы окончатель- но завершаем колониальную и торговую политику предвоенного времени и переходим к земельной политике будущего. Но когда мы говорим сегодня в Европе о новых землях, мы можем в первую очередь думать только о России и о подчинённых ей лимитрофах».2 В конце 1933 года Геббельс более чётко и более решительно зая- вил о смене приоритетов в планах нацистов относительно колониза- ции Африки: «Будущие заморские колониальные владения должны служить для добычи сырья и колониальных товаров для немецкого хозяйства, а не как объект для переселения немецких крестьян. Какую-либо иную агитацию следует при любых обстоятельствах пресекать».3 В данном случае речь шла не столько о художественной литературе, потому что поток африканских колониальных романов 1 Grimm H. Volk ohne Raum. München, 1932. S. 19. 2 Hitler A. Mein Kampf. München, 1939. S. 741-742. 3 Цит. по: Zimmermann P. Kampf um den Lebensraum. Ein Mythos der Kolonial- und der Blut-und-Boden-Literatur // Die deutsche Literatur im Dritten Reich. Themen. Traditionen. Wirkungen / Hrsg. v. H. Denkler und K. Prümm. Stuttgart, 1976. S. 170. 168
це иссякал,1 сколько о разногласиях в нацистской верхушке, в част- ности, в противостоянии Риттера фон Эппа, руководителя «Импер- ского колониального союза», и Вальтера Дарре, руководителя импер- ского сельского хозяйства. Сам роман «Народ без пространства» оставался своего рода «священной коровой», которую полагалось Почитать и в школе и в повседневной жизни. Более того, основные его положения — расизм, евреи, превосходство нордической расы и жизненное пространство — отвечали устремлениям нацистской идеологии, и поэтому с изменением политической составляющей проблемы колониализма отношение официальных властей к произ- ведениям Гримма оставалось, хоть и с оговорками, положительным. Пересказать содержание романа «Народ без пространства» довольно сложно не только в силу огромного количества событий, охваченных писателем и составляющих сюжетную основу этого произведения, но ещё и в силу большого количества различного рода комментариев, монологов, речей главного героя романа Корнелиуса Фрибота, мелкого крестьянина, и самого автора, выступающего в качестве самостоятельного персонажа и главного толкователя основной идеи этого романа. По сути дела это не роман как таковой, а диспут, построенный по принципу вопрос — ответ. Постановка вопроса вытекает из сюжетных перипетий Фрибота, ответ исходит от самого автора, выступающего в роли как повествователя, так и явного персонажа романа, так что в действительности мы имеем некое политическое беллетризованное эссе с претензиями на роман. Роман охватывает период от 1887 по 1925 годы и состоит из четырёх книг. В первой книге «Родина и теснота» (»Heimat und Enge«) рассказывается о напрасных усилиях главного героя романа Корнелиуса Фрибота, сына крестьянина, прокормить себя на кро- хотном земельном наделе: «Германия — небольшая страна и она уже переполнена людьми с их насущными проблемами, и поэтому приходится зарабатывать на хлеб где только можно».2 Проблему превращения свободного крестьянина в наёмного рабочего можно разрешить только путём расширения жизненного пространства: СР. Dingleiter S. Wann kommen die Deutschen endlich wieder? (1935); Kaempfer 4. Farm Trutzberge (1937); Spießer F. Die zweite Generation (1938); Deutsche Flagge über Sand und Palmen. 53 Kolonial-Krieger erzählen / Hrsg. v. W. von Langsdorff (1936); Cramer E. F. Die Kinderfarm (1940). Grimm H. Op. cit. S. 19. 169
«Да, если бы эти внуки крестьян были бы британцами и знали бы, что за ними стоят просторы Канады, Австралии, Новой Зеландии и Южной Африки, и таким образом имели бы другой выбор, нежели отправиться на фабрику и в большой город!» * У Фрибота нет такого выбора, и он идёт служить во флот, но и там он ощущает ограни- ченность своих возможностей по причине заметного превосходства англичан. Затем Фрибот отправляется в Бохум, где становится горнора- бочим, ощутив на себе сполна жалкое состояние пролетария. После несчастного случая на шахте он вступает в конфликт с руковод- ством шахты, обвиняя его в бесчеловечном отношении к рабочим, и как следствие — увольнение, арест, тюрьма. Убеждаясь в том, что ни социалисты с их идеями классовой борьбы, ни клерикалы с их религиозным подвижничеством, не могут разрешить проблему жизненного пространства, Фрибот уезжает в Южную Африку, и, как об этом рассказывается во второй книге «Чужое пространство и ложный путь» (»Fremder Raum und Irregang«), он и здесь сталкивается с социальной несправедливостью — проти- востоянием буров и жадных до наживы английских купцов. Фрибот воюет на стороне буров, попадает в английский концентрационный лагерь, где осознаёт, что война вызвана происками «английских и еврейских финансовых воротил»,2 стремящихся выжить из Афри- ки не только буров, но и немцев как потенциальных конкурентов.1 Находясь в лагере, Фрибот приходит к выводу о том, что нынешняя власть не заботиться о будущем Германии: «Наши аристократы, помещики и армия не поняли своей духовной обязанности,., что будет с нами без духовного немецкого руководства?»4 После возвращения из плена Фрибот приезжает в Иоган- несбург, где встречает одного английского рабочего, который, поговорив с ним, удивился тому, что немцы не проявляют особой активности в деле обретения колоний: «Неужели вы немцы такие слабаки, что вам приходится скакать на чужих плечах? Ваше государство должно предоставить вам всё, что вам нужно... Разве наши колонии были нам предоставлены или подарены? Но старая 1 Grimm H. Op. cit. S. 19. 2 Ibid. S. 441. 3 Ibid. S. 375. 4 Ibid. S. 525. 170
Англия рано поднялась, на всё осмелилась и заплатила за это кро- вью, а на ругань не обращала никакого внимания».1 Эти и подобные им разговоры, как и собственный жизненный опыт, привели Фрибота окончательно к осознанию того, что соци- ализм с его классовыми и интернационалистскими устремлениями «слишком мало внимания обращает внимания на народ, что, веро- ятно, связано с тем, что его основателями были евреи».2 Общинные принципы народнического толка должны определять, по Гримму, социальное и политическое развитие Германии, ибо, если этого не произойдёт, не произойдёт и обновления Германии, она просто исчезнет, а «если мы совсем прекратим существование»,— резюми- рует Фрибот,— «то миру уже ничто не поможет!»3 В подобного рода суждениях Гримма о глобальной значимости немецкой сущности для всего мира сказываются отголоски высказываний И. Г. Фихте на ту же тему с той лишь разницей, что последний таким образом хотел объединить нацию в борьбе против Наполеона и вообще вытянуть её из болота областнического провинциализма, прибегая к таким сильным побудительным средствам, в то время как Гримм мыслил о колонизации, о насильственном захвате чужих земель по английскому образцу. Желая обрести почву под ногами, Фрибот собирается пере- браться в Немецкую Южную Африку. Перед отъездом он встреча- ется с немецким купцом Гансом Гриммом, который наставляет его на истинный путь, отчего эти главы напоминают историю колониза- ции Африки немцами, а не художественное повествование. Фрибот, не без помощи Гримма, выступающего в двух ипостасях — персо- нажа романа и писателя, приходит к выводу о том, что «Германия должна завоевать массы, а это значит, завоевать маленьких людей».4 Учитывая, что облик кайзера потерял свою привлекательность, для этих целей нужен новый вождь, потому что маленький человек, как и сам Фрибот, не знает, как это сделать: «Я только знаю, что немецкая судьба ещё никак не определилась, она ещё в зачатке,., и я знаю, что народ сам пребывает в растерянности, как, впрочем, и я. В том-то и дело, к чему мы придём».5 1 Grimm H. Op. cit. S. 594. 2 Ibid. S. 575. 3 Ibid. S. 616. 4 Ibid. S. 683. 5 Ibid. S. 683. 171
Третий том — «Немецкое пространство» (»Deutscher Raum«) — это своего рода апология «немецкой сущности, от которой будет исцелён весь мир», как потом об этом заявят нацисты, ибо он посвя- щен описанию немецкой колонии в Южной Африке, которая являет собой истинное воплощение немецких добродетелей, немецкого трудолюбия и немецкой (читай — расистской) идеологии. Именно здесь возможно настоящее народное единение: «Только здесь вдруг развевается чёрно-бело-красный флаг; и здесь вдруг нет никаких партий; ...и только здесь мы получим возможность ещё раз начать там, где закончили немецкие предки давних лет, на огромных про- странствах и остаться одновременно людьми нашего времени».1 Однако для того, чтобы осуществить эти великие планы, нужно покорить местное население, что и делают немецкие войска под началом кайзеровского офицера Фридриха фон Эркерта, жесто- ко подавившие в 1907-1908 годах восстание готтентотов. Эта операция подаётся Гриммом как героическое событие, которое современники не смогли должным образом оценить, как напоми- нание о подвигах немцев за пределами Германии, что особенно актуально, с точки зрения Гримма, после проигранной войны. Отсюда красочные описания боёв, резкие выпады в адрес прави- тельства и депутатов, игнорировавших значимость достигнутых результатов. Одновременно это и воспоминания писателя о годах, проведённых им в Африке, отсюда лирические описания приро- ды, в которых сквозит сожаление об упущенных возможностях, о потере рая на земле. Фрибот принимает участие в этой войне, не испытывая ника- ких угрызений совести, потому что, как внушают ему его команди- ры, «готтентот... как человек значит много меньше, чем мы».2 Эту мысль развивает и автор, делясь своим африканским опытом: «Кто много лет прожил в Африке,., не только знает, но и научился верить с твёрдой уверенностью в то, что расы, белая и цветная, не должны смешиваться, если белая раса намерена ещё долго существовать, сохраняя духовное господство и её небольшое, но невосполнимое человеческое благо, выражающееся в весёлом нраве, деловитости и мистике».3 Правда, тут же, но уже устами Фрибота, высказыва- 1 Grimm H. Op. cit. S. 840-841. 2 Ibid. S. 732. 3 Ibid. S. 740. 172
ется мысль о возможности такого смешения рас, если речь идёт 0 достойном и знающем Африку человеке, который не афиширует свою «тесную связь с цветной женщиной», не в пример «опустив- шимся и оборванным внешне и внутренне белым», живущим на окраинах Африки.1 После успешно проведённой военной операции Фриботу удаёт- ся скопить деньги на покупку собственной фермы и повести своё дело таким образом, что вскоре он почувствовал себя состоявшимся человеком, который может себе позволить после праведных трудов обратиться к книгам. Выбор был у него небольшой, но по-своему примечательный: роман Томаса Манна «Будденброки» и книга журналиста Герхарда Хильдебранда «Потрясение господства про- мышленности и промышленного социализма». Если поначалу «Буд- денброки» привлекли Фрибота своей основательностью, «невероятно искусным мастерством языка», то потом, когда он дошёл до описа- ний распада купеческой семьи, весь интерес его к роману пропал, и он обратился к книге Хильдебранда, которая сразу же завлекла его приверженностью автора проблемам немецкого крестьянина и способам их разрешения, в числе которых колонизации чужих территорий отдавалось особое предпочтение. Тогда Фрибот начал читать по очереди обе книги и вскоре убедился в том, что, хотя «роман по-прежнему и без особых усилий помогает ему уйти от его собственных проблем, тем не менее, освободившиеся силы вскоре начинают требовать какой-то деятельности, которая обладала бы большим упорством, большей энергией и большими перспекти- вами. Затем приходила очередь другой, трудной книги, и теперь освободившиеся силы получали, вроде бы, возможность действо- вать и им самим приходилось строить, образовывать и находить пути назад, что-то отбрасывать и добавлять, как это бывает, когда писатель призывает к дискуссии более зажигательно и не совсем ещё понимая её сути. И в то время как на следующий день от уто- мительного материала романа не остаётся ничего, кроме более высокой чувствительности и в лучшем случае отказа и равнодушия По отношению к реальным вещам, рассуждения, высказанные во второй книге, скакали верхом, неслись и гнались рядом с тобой как стойкие товарищи».2 Grimm H. Op. cit. S. 741. 2 Ibid. S. 959. 173
Томас Манн, по мнению Фрибота, описывает гибель старинного купеческого рода как частный случай, который по сути своей «не представляет никакой важности», ибо «не связан каким-либо обра- зом со всеобщей бедой», и в таком случае «бессмысленно красиво изображать свои и других людей слабости и странности».1 Здесь, конечно, говорит сам Гримм, относившийся, как и многие фёлькиш-националы, к Томасу Манну с предубеждени- ем, а то и с завистью, и обвинения в адрес писателя по поводу его «чрезмерного пристрастия к теме упадка»,2 раздававшиеся со всех сторон,3 свидетельствовали о том, что писатель затронул чрезвычай- но болезненную тему своего времени, которая явно не вписывалась в общую тенденцию героического воспевания прошлого. Но в этой полемике с великим немцем проявляется и суть твор- чества самого Гримма, тяготевшего к публицистике политического толка. Не случайно Томасу Манну противопоставлен публицист средней руки Герхард Хильдебранд, чью книгу Гримм толкует как апологию теории «крови и почвы», ибо всё, что производится в мире, прямо или косвенно зависит от труда крестьянина, который «кормит и одевает и фабриканта и рабочего, хотя они об этом забы- вают. .. за гордостью промышленности и за спорами фабрикантов и промышленных рабочих притаились огромная беспомощность и бессилие, а за спиной крестьянина лежит только поле».4 Книга Хильдебрандта, который к тому же оказался социалистом, настоль- ко захватила Фрибота, что даже во сне ему виделись картины несчастных крестьян, пребывающих в нищете.5 Он испытывает определённое удовлетворение от того, что ему удалось, хотя и не на родине, добиться желанного успеха. Пройдя путь горнорабочего, попытав счастья мастерового в британской Южной Африке, он 1 Grimm H. Op. cit. S. 960. 2 Hauenstein M. Thomas Mann. Der Dichter und Schriftsteller. Berlin, 1927. S. 119. 3 О том, насколько широко обсуждалась эта тема в прессе после выхода в свет романа Томаса Манна «Будденброки» достаточно красноречиво свидетельствует обширная глава в книге Мартина Хавенштайна «Томас Манн. Поэт и писатель» (1927), которую можно рассматривать как своего рода ответ на высказывания Г. Гримма в его романе «Народ без пространства», учитывая сроки выхода обеих книг (Havenstein M. Op. cit. S. 119-146). 4 Grimm H. Op. cit. S. 961. 5 Ibid. S. 963. 174
обрёл, наконец, почву под ногами, стал настоящим крестьянином в немецкой африканской колонии. В четвёртой книге «Народ без пространства» рассказывается 0 крушении всех надежд Фрибота на обретение счастья на чужбине, хотя поначалу всё складывалось как нельзя хорошо. После шестнад- цатилетнего пребывания на чужбине Корнелиус Фрибот решается съездить на родину, и убеждается в том, что, несмотря на известные улучшения, Германия осталась по-прежнему страной с капитали- стическими интенциями, а крестьяне, как и раньше, пребывают в небрежении. Он убедился в этом, побывав в Хемнице на съезде социалистической партии, где было принято решение об исклю- чение из рядов партии того самого Хильдебранда, чья книга так пришлась по душе Фриботу, и которого обвинили в приверженности «колониализму,., и милитаризму».1 Разочаровавшись в идеях социа- лизма, Фрибот возвращается в Южную Африку. Но тут его ожида- ют ещё большие испытания: война и поражение Германии в этой войне, потеря немецких колоний, бесчестное отношение англичан к немецким колонистам, расовое предательство британцев, потеря всего имущества вынуждают Фрибота нищим вернуться в Герма- нию. Причиной всех этих бед Фрибот считает происки коммунистов и социалистов не только в самой Германии, но и за её пределами: «Теперь наступил год, когда давние посевы марксистского учения и иностранной духовной мелочной опеки, которые в течение одного поколения препятствовали действительному свободолюбивому дви- жению в немецком рейхе, начали приносить немецкому рабочему движению и немецкому народу страшные несчастья».2 Вместе с Фриботом в Германию возвращаются колонисты, военнопленные, торговые люди, среди которых и купец Ганс Гримм, который начинает писать свою книгу жизни в Африке. Собственно, здесь говорит уже не персонаж Гримм, а писатель Гримм, и завер- шающая глава превращается в некую обличительную политическую речь, где достаётся и сбежавшему кайзеру, а с ним и «всем тем, кто раньше считался гордостью нации»,3 партиям, которые, несмотря на поражение в войне, продолжают говорить «об интернационализме Gnmm H. Op. cit. S. 995.— Этому событию Г. Гримм отводит в романе большое место, излагая суть проблемы с 993 по 1007 страницу. 2 ïbid. S. 1197. 3 ïbid. S. 1234. 175
и классовой борьбе».1 Книга и так перегружена различными речами, памфлетами, однако сейчас она превращается в обыкновенную политическую брошюру, не имеющую никакого отношения к роману как художественному произведению. Фрибот опять встречается с Гриммом, они теперь друзья по несчастью, и от этого их представления о необходимости спасения Германии и немецкого народа путём захвата колоний обретают фор- му некоего твёрдого союза, они видят своё назначение в популяриза- ции этой идеи. Фрибот разъезжает по стране с докладами, объясняя на своём опыте, значимость нового пространства для немецкого народа, а Гримм садится за роман «Народ без пространства». Роман заканчивается смертью Фрибота, который погибает как мученик за идею от рук коммуниста, и смерть эта связывается со смертью двух миллионов немцев, боровшихся, каждый по-сво- ему, за жизненное пространство. Своеобразная притча о хожде- нии простого немца за счастьем, заканчивается констатацией его поражения, которое произошло только потому, что немецкий народ не обладает достаточным пространством для проявления всех своих способностей и доблестей. Если в первых строках романа «Народ без пространства» Гримм патетически предвещал о том, что «об этой книге должны будут звонить колокола»,2 то его заключитель- ные строки звучат как похоронная проповедь, как предупрежде- ние немцам о грозящей им опасности, если они откажутся от идеи жизненного пространства: «И это верно, что звон колоколов совсем ничего не значит, колокола не предвещают продолжения судьбы. И это также верно, что немецкие дети будут меньше смеяться, ещё больше, чем мы, прошедшие войну, пережившие Версаль и Локар- но, ощущать отсутствие немецкого пространства».3 Подавляющая часть критиков времён Веймарской республики восприняла выход в свет романа Гримма «Народ без пространства» как «некий эпос в прозе», схожий по своему строю и художествен- ным качествам со «старыми нордическими сагами», являющим 1 Grimm H. Op. cit. S. 1233. 2 Grimm H. Volk ohne Raum. S. 9. 3 Ibid. S. 1353.— Версаль связывается с действительно кабальным мирным догово- ром, который вынуждена была заключить Германия после поражения в Первой мировой войне; Локарно, город в Швейцарии, в котором был заключён гарантий- ный пакт о неприкосновенности германо-французской и германо-бельгийской границ и сохранения демилитаризации Рейнской области. 176
собой отражение «судьбы всего народа».1 Но вот примечательный штрих. Арно Мулот в своей книге «Немецкая литература нашего времени», вышедшей в 1944 году (рукопись датируется зимой 1943 года), не отрицая значимости романа Гримма для последую- щих поколений, даёт, в связи с изменившейся политической ситу- ацией в стране и на фронтах, новое толкование романа Гримма, которое можно рассматривать как своего рода «выговор по пар- тийной линии» писателю, не понявшему основного направления колониальной политики национал-социалистской партии, и это притом, что Гримм читал главы из романа Гитлеру, и тот был в вос- торге от этого произведения.2 Выволочка, устроенная Мулотом Гримму, инициирована была, по всей вероятности, Геббельсом, так как Гримм всё ещё не оста- вил надежды возродить Липпольдсбергские встречи, запрещённые в своё время всесильным министром пропаганды.3 Но были ещё и более весомые причины такого обращения с официально почи- таемым автором, и вызваны они были положением на фронтах. Если в 1940 году, когда почти вся европейская часть Советского Союза была занята войсками вермахта, в официально признан- ном опусе X. Лангенбухера «Народническая литература времени» ци слова не говорилось о расхождении Гримма с позицией партии По вопросу колонизации Востока, то в 1943 году, после сокруши- тельного поражения вермахта под Сталинградом, об этом не могло быть и речи, как, впрочем, и о планах колонизации Африки после разгрома вермахта под эль Аламейном. Сейчас было не до колоний, И это, пожалуй, лучше всего понимал сам Мулот, находившийся уже два года на восточном фронте, о чём свидетельствуют его почти Истерические слова, предваряющие книгу: «В грандиозной и судь- боносной битве нашего народа как никогда силён и полон жизни Йастрой на собственные и значительные силы немецкого свойства. Пусть новое издание «Немецкой литературы нашего времени» вне- сёт свой вклад в это дающее силу и закаляющее осознание и тем Самым в абсолютную волю к борьбе и к победе!»4 1 Mahrholz W. Deutsche Literatur der Gegenwart. Probleme, Ergebnisse. Gestalten. Berlin, 1930. S. 300. 2 Franke M. Grimm ohne Glocken. Köln, 2009. S. 5. 3 KochG. Op. cit. S. 176. 4 Mulot A. Die deutsche Dichtung unserer Zeit. Stuttgart, 1944. S. VII. 177
Мулот в своей критике исходит из высказываний Фрибота, выступавшего против «тонкой лжи, благородного, не представ- лявшего опасности самообмана по поводу духовного, душевного, морального обновления, которое необходимо, и при помощи кото- рого всё снова придётся начинать сначала. Как будто дух, душа, мораль даются раньше хлеба, пространства, надежды».1 С точ- ки зрения критика, подобная позиция Гримма свидетельствует о его сомнениях в духовной силе народа: «Мы знаем сегодня, что не решение проблемы жизненного пространства лежит в основе обновлённой общности, а наоборот, духовная, душевная и мораль- ная возрождённая общность является предпосылкой для борьбы за жизненное пространство, что не экономико-материальное улучшение, а внутренний настрой и решительность оказывают воздействие на поворот к лучшему. Не знание трудностей с жиз- ненным пространством, а зов таинственных изначальных сил, не претензии, а вера, не уверенность в пользе и преимуществе национального перед интернациональным, а безусловное ощуще- ние единства, не рассчитанный пример, а действенный образец фюрера стал стержнем нашего народного преобразования. «Народ без пространства» можно было бы сравнить, говоря по-хорошему, с огромным цоколем, на котором хотелось бы видеть памятник фюреру. Мы знаем также, что сегодняшняя немецкая колониальная политика исходит из других фактов и требований, чем это было известно писателю, и знаем, что энергии, духу предприниматель- ства и созидательной воле немцев в пределах великогерманского рейха предоставлено громадное поле деятельности».2 Несмотря на критические высказывания в адрес Гримма, как и резкие высказывания Геббельса по поводу его оппортунизма, ста- тус писателя как «классика» литературы Третьего рейха оставался неизменным. Внешне всё оставалось пристойным, да и сам факт недовольства Геббельса позицией Гримма, судя по всему, мало что значил для его дальнейшего существования. По крайней мере, в дневниках Геббельса за 1940 год можно найти запись о том, что он распорядился, чтобы «профессор Гримм... высказался по пово- ду судьбы маленьких нейтральных стран в случае поражения 1 Grimm H. Volk ohne Raum. S. 1298 2 Mulot A. Op. cit. S. 330. 178
Германии».1 В 1941 году его имя, наряду с именами официально признанных писателей, встречается в книге, посвященной пяти- десятилетию Гитлера, где он всячески подчёркивает приоритет немцев в борьбе за «новое человечество и новый, более явственный союз с богом», связывая это с именем фюрера.2 В какой-то мере его рассуждения сродни наставлениям Гитлеру придерживаться идей, провозглашённых им на начальном этапе возникновения нацио- нал-социализма, в них даже ощущается некий упрёк по поводу утраты чистоты национал-социалистской идеи. После бесславного конца Третьего рейха Ганс Гримм, оставаясь верным поклонником и защитником идей национал-социализма, а Гитлера в особенности, отнюдь не собирался посыпать голову пеплом, и развил бурную политическую деятельность, позиционируя себя как наставника нации. Гримм явно отказывался понимать суть преступной деятельности нацистов и любые меры, предпри- нимаемые союзниками для наказания военных преступников, вызывали у него взрыв негодования, отсылок к международному праву. Так, например, он засыпал протестными письмами прези- дента ФРГ Теодора Хейса в защиту Эриха Коха, старого партийца, гауляйтера Восточной Пруссии и Украины, отличавшегося крайней жестокостью, которого английские оккупационные власти переда- ли властям Польши. Беспокоясь за его жизнь, Гримм, прекрасно осведомлённый о преступлениях своего подзащитного, взывал к гуманизму — «ведь речь идёт о человеческой жизни»3 —, забывая о том, что на счету Коха десятки тысяч загубленных жизней. Переписка Гримма с авторами, определявшими литературную ситуацию в нацистской Германии, его планы по созданию своего Литературного журнала, наконец, его многочисленные статьи, открытые письма и речи, произнесённые во время выборных кампаний в защиту «Партии германского рейха»,— всё это свиде- тельствовало о том, что Гримм не теряет надежды на то, что Запад 1 Wollt ihr den totalen Krieg / Die geheimen Goebbels-Konferenzen 1939-1943 / Hrsg. v. W.A. Boelcke. München, 1969. S. 55.— Как бы ни был интересен этот факт, но с трудом верится, что Г. Гримм, если вообще речь шла о нём, поспешил выпол- нить это указание. 2 Grimm H. In das Geburtstagsbuch des fünfzigjährigen deutschen Führers // Der Füh- rer. Worte deutsche Dichter / Hrsg. v. A.F. Velmede. O. O. 1941. S. 54-55. Цит. по: Loewy E. Literatur unterm Hakenkreuz, S. 135. 3 Frank M. Op. cit. S. 156. 179
осознает свои ошибки и попытается продолжить дело Гитлера, но только иным способом, и для этого нужно сплотить ряды еди- номышленников . Из общего числа публикаций Гримма послевоенного времени следует выделить две наиболее значимых: «Письмо Томасу Манну» и книгу «Почему — откуда — но куда? До, во время и после Гитле- ра как исторического явления» (»Warum — Woher — aber Wohin? Vor, unter und nach der geschichtlichen Erscheinung Hitler«, 1954). Правда, «Письмо Томасу Манну», замышлявшееся как открытое письмо, так и не дошло до адресата, ибо тогда не нашлось ни одного издателя, который посмел бы его опубликовать, и появилось оно в печати только в 1972 году., но само по себе оно примечательно для понимания позиции Гримма в оценке нацистского прошлого. Поводом для написания этого письма послужила речь Томаса Манна «Лагеря» (»Die Lager«), известная более под заголовком «Томас Манн о немецкой вине» (»Thomas Mann über die deutsche Schuld«), вызванная публикациями в американской прессе материалов о концентрационных лагерях и произнесённая Т. Манном 8 мая 1945 года по радио, а затем напечатанная многими немецкими газе- тами в американской зоне оккупации Германии под различными заголовками. Весь пафос этой речи определяется призывом к осоз- нанию немцами национального позора за совершённые нацистами преступления: «Наш позор», немецкие читатели и слушатели! Потому что всё немецкое, всё, что говорится по-немецки, пишется по-не- мецки, всё, что жило на немецкий манер, затронуто этим позорным разоблачением. Всё это творилось не каким-то незначительным числом преступников, это были сотни тысяч представителей так называемой немецкой элиты, мужчин, юношей и потерявших человеческий образ женщин, которые под влиянием сумасшедших учений совершали эти злодеяния с болезненным сладострастием».1 Речь идёт не о коллективной вине немецкого народа, хотя опре- делённые интенции такого рода просматриваются в этой статье, а о той огромной моральной ответственности, которая легла на пле- чи немецкого народа, о необходимости решительного осуждения преступного режима, а этого как раз и не произошло, и неотправ- ленное письмо Гримма Т. Манну яркое тому подтверждение. Письмо 1 Thomas Mann über die deutsche Schuld // Bayerische Landeszeitung. München, 18.05.1945. Цит. по: Die Literatur der Bundesrepublik Deutschland / Hrsg. v. D. Latt- mann. Zürich und München, 1973. S. 35. 180
Гримма — это восхваление Гитлера, явление которого породило в стране «новую надежду» на возрождение немецкой нации, ибо главная цель его политики остановить «биологическое ухудшение расы», «вернуть женщину на кухню и в подвал (и, вероятно, так- же и в постель)».1 Эти и подобного рода доводы не имели ничего общего с письмом Т. Манна. Правда, Гримм заявляет, что он «не защищает концентрационные лагеря», но тут же замечает, что там находились «прежде всего, не политически инакомыслящие, а люди с постоянно наличествующими болезненными проявлениями», имея в виду психически больных или гомосексуалов; не слыхал он ничего и о «грубых пытках, которые якобы имели место здесь и там в последние годы войны... я встречался с некоторыми бывшими заключёнными концлагерей... и они утверждали, что не пережили ничего плохого кроме того, что можно пережить в плохой тюрьме предварительного заключения».2 Неизвестно, читал ли Гримм книгу Э. Вихерта «Тотенвальд», Повествующую о недолгом его пребывании в концентрационном Лагере Бухенвальд, но то, что он читал его знаменитую «Речь к моло- дёжи 1945 года» (»Rede an die deutsche Jugend 1945«) и назвал её «ужасной»,3 говорит об истинном отношении Гримма к проблемам, поднятым в письме Т. Манна. | Для того чтобы как-то разрядить неприятную для него ситу- ацию с концентрационными лагерями, Гримм переходит в атаку, ^рекая Т. Манна за то, что тот «промолчал о зверствах, творимых Долгое время в лагерях другого государства»,4 имея в виду Советский •Союз, и тут же выразил возмущение по поводу пребывания «чистых Идеалистов», страдающих только «из-за их партийной принадлеж- ности» в лагерях, устроенных союзниками в разных странах.5 Из всего сказанного складывается впечатление, что Гримм пытается всеми силами уйти от сути поднятых Т. Манном в его письме вопросов, выдвигая в за-щиту собственной позиции доводы, один нелепее другого, сводя всё к глобальным проблемам спасения Запада от тлетворного воздействия «большевизма». Собственно, 1 Цит. по: Franke M. Op. cit. S. 128. 2 Franke M.S. 130-131. 3 Ibid. S. 125. 4 Ibid. S. 131 5 Ibid. S. 131. 181
пространные рассуждений о значимости фигуры Гитлера для мировой истории и гневные инвективы в адрес западных стран, предавших Германию, которая боролась за их же благо, пытаясь противостоять проникновению в Европу «азиатских орд», опреде- ляют и книгу Гримма «Почему — откуда — но куда? До, во время и после Гитлера как исторического явления». Эту книгу можно рас- сматривать как автобиографию писателя, но построенную именно в постоянной связи с нацистским движением, и поэтому её следует воспринимать как своего рода политическое завещание потомкам. Состоящая из 34 писем, обращенных к своему сыну, эта книга, напоминает по своему настрою, стилю изложения передовицы Геббельса в еженедельнике «Рейх». Обилие цитат из книг учёных, политиков, военных должно, как, вероятно, полагает Гримм, под- твердить не только его собственные взгляды на историю Германии, но и значимость Гитлера как личности в мировой истории. Понимая, что его возможности воздействовать каким-либо образом на общественное сознание предельно ограничены, он решает в 1949 году возродить «Липпольдсбергские встречи поэтов». Открывая первую встречу поэтов, Гримм выразил надежду, что «в это чрезвычайно смутное и суматошное время с бесконечными чужеземными поучениями и чужеземными книгами, с неестествен- ным рёвом массы в прессе и на радио... не подвергшееся заразе немецкое слово и, следовательно, неиспорченное выражение нашей немецкой сущности не будет заглушено до степени уничтожения нашей сущности».1 Выразителями этой сущности были Э. Г. Кольбен- хайер, В. Феспер, X. Циллих, Г. Шуман, В. Пляйер и другие предста- вители нацистского Парнаса, бывшие желанными гостями на этих встречах. Сюда же можно отнести и Адольфа фон Таддена, члена бундестага ФРГ, отъявленного консерватора националистского толка, и Вольфа Гесса, сына Рудольфа Гесса, заместителя фюрера по партии, отбывавшего свой срок в берлинской тюрьме Шпандау. В своих пронацистских настроениях Гримм не знал удержу. Дело доходило до того, что Гримм, после прочтения стихов одной из беженок с Восточной Германии, предложил собравшимся спеть «Песню Андреаса Хофера» (одна из любимых нацистами песен времён Наполеона)2 с тем, чтобы «каждый мог вспомнить о тех, 1 Franke M. Grimm ohne Glocken. Ambivalenzen im politischen Denken und Handeln des Schriftstellers Hanns Grimm. SH-Verlag. Köln, 2009. S. 167. 2 Андреас Хофер, боровшийся за независимость Тироля и расстрелянный напо- леоновскими солдатами как бунтовщик в 1810 г. Нацисты, в желании найти 182
кто ему ближе всего в памяти», а также о «военнопленных в Совет- ском Союзе, в Шпандау, в Верле, в восточной зоне, во Франции, в Югославии и повсюду, где они вынуждены пребывать, находясь в беспомощном состоянии».1 Для сплочения рядов единомышленников Гримм создаёт соб- ственное издательство «Клостер-ферлаг» (»Kloster-Verlag«), в котором издавались не только его книги, но и книги его соратников по духу, вроде Леона Дегрелля, лидера валлонских нацистов, принимавшего участие во Второй мировой войне на стороне нацистов, за что и был осуждён в Бельгии заочно к смертной казни, избегнуть которой ему удалось бегством во франкистскую Испанию, или адмирала Карла Дёница, недолгого преемника Гитлера в 1945 году. Несомненно, что фигура Ганса Гримма как писателя, как публициста и как человека полна противоречий, что, в общем-то, свойственно любому человеку, а человеку, имеющему отношение к литературе, свойственно вдвойне. Но человеку присуще ещё одно немаловажное качество — способность делать выводы из про- шлого, умение критическим взглядом обернуться на прожитые годы. Именно этого качества Гримм лишён был полностью. Вся его деятельность после 1945 года напоминает некий род заупокой- ной службы по несбывшемуся роману с национал-социализмом, Bö время которой Гримму, словно безутешной вдовице, всё ещё Мнится, что покойный здесь, он вышел на минутку, и поэтому он Продолжает выяснять с ним свои непростые отношения, пеняя ,йа холодность, обиды, восхищаясь его кратковременной славой % негодуя на отступников и врагов. В лице Ганса Гримма нацио- Йал-социализм обрёл верного поклонника, а литература — «поли- тического поэта» средней руки. !" ■ К старой гвардии фёлькиш-националов принадлежал и Рудольф İFeopr Биндинг (Binding, Rudolf G.; 1867-1938), занимавший особое место в литературной иерархии Третьего рейха. Творческое насле- дие Биндинга не велико: несколько сборников рассказов, из них особенно знаменитый рассказ «Жертвоприношение» (»Der Opfer- gang«, 1911), сборник иронических рассказов «Легенды времени» предшественников своих идей в прошлом, представляли его как «защитника немецкой сущности» в борьбе против Италии и Франции, ибо «вся Германия пре- бывает в позоре и тоске» под игом чужеземцев. Franke M. Grimm ohne Glocken. Ambivalenzen im politischen Denken und Handeln des Schriftstellers Hanns Grimm. SH-Verlag. Köln, 2009. 183
(»Legenden der Zeit«, 1922), автобиографическая книга «Пережитая жизнь» (»Erlebtes Leben«, 1928), две книги стихов, несколько книг о лошадях, о конном спорте, книга о творчестве скульптора Георга Кольбе, письма и дневники времён Первой мировой войны «Запи- ски с войны» (»Aus dem Kriege«, 1925) и две книги эссе и речей. Все эти произведения неоднократно переиздавались и пользовались заслуженным успехом, более того, в 20-30-х годах рассматривались едва ли не классическими образцами немецкой прозы,1 хотя, как это было свойственно творчеству подавляющего числа представителей фёлькиш-националов, в тематическом отношении мир интересов писателя не простирался дальше проблематики Первой мировой войны и её последствий. Участник Первой мировой войны, кавалерийский офицер, приводивший всех в восторг своим искусством верховой езды, человек, культивировавший идеал немецкого джентльмена в духе английского короля Эдуарда VII,2 Биндинг принадлежал к той немногочисленной группе авторов консервативно-националист- ского толка, которые, находясь «между отъявленных сторонников бездуховности» и «врагами той самой отъявленной бездуховности»,3 воспринимали нацистов, особенно вскоре после захвата ими власти в Германии, как некое неизбежное, но временное зло, с которым надо смириться в борьбе за создание подлинной государственности, противной демократической вакханалии Веймарской республики. Это вынужденное смирение не исключало откровенного пре- зрения к практической деятельности нацистов, особенно усилив- шейся после кровавой резни, устроенной Гитлером в июне-июле 1934 года, в ходе которой были уничтожены не только против- ники фюрера в руководстве штурмовиков, но и значимые лица из лагеря консерваторов. Биндинг не был членом НСРПГ, открыто отказался в 1933 году от своей подписи под клятвой верности немецких писателей фюреру,4 а в 1936 году отказался поставить свою подпись под изъявлением верности фюреру, народу и пар- тии от имени «Немецкой академии поэзии».5 Однако он был одним 1 Mahrholz W. OP. cit. S. 154. 2 Binding R. G. Erlebtes Leben. Potsdam, 1941. S. 234-235. 3 Vondung К. Völkisch-nationale und nationalsozialistische Literaturtheorie. München, 1973. S. 18. 4 Binding R.G. Die Briefe / Hrsg. v. L.F. Barthel. Hamburg, 1957. S. 216-217. 5 Jens I. Dichter zwischen rechts und links. Leipzig, 1994. S. 272-274. 184
из первых среди известных писателей, кто сразу же после прихода к власти Гитлера встал на защиту национал-социалистов, вступив в резкую полемику с Р. Ролланом, обвинившим новых правителей в политических преступлениях. Поступок Биндинга вызван был не искренней приверженностью идеалам национал-социализма (он презрительно отозвался обо всех проявлениях нацистской дей- ствительности в своём ответе Р. Роллану), а желанием обретения дюбым путём немецкой государственности после проигранной войны и тягот Версальского мира. В этом смысле примечательны суждения Биндинга о Гитлере, высказанные им в 1930 году в статье «Вести, но куда?», опубли- кованной во «Франкфуртер Цайтунг»: «Он знает, как и с помощью чего воздействовать на людей. Его молодая команда, своего рода личная охрана, дисциплинирована. Это впечатляет. Они передви- гаются только бегом. Это впечатляет. Он ведёт партию движения под знаком креста. Это впечатляет. Он применяет униформу (теперь она запрещена). Это впечатляет. Он говорит только то, что хотят услышать люди, следующие за ним. Это впечатляет. Он использу- ет шествия и музыку. Это впечатляет. У него есть своё — правда, не немецкое — приветствие (вообще-то древнеримское, теперь фашистское), флаг и общий значок, которым можно себя украсить. Это впечатляет. Он или его окружение заботятся об успехе. Это -впечатляет.— Всё это прекрасные, внешние вещи; за ними не сто- ит ничего особенного. Но это впечатляет. Кого? Покажет будущее. Его внутренняя сущность — если он об этом знает — проявляется Очень ясно. Он никого не любит. Он обладает только инстинктом, направленным на подчинение себе людей. Возможно, он всех их презирает. По крайней мере, он точно презирает тех, на кого он Сольше всего метит, тех, которые ему нужны в конечном итоге для Достижения его целей,— массы».1 Биндинг не скрывал своих филосемитских воззрений, открыто выступил против изгнания из «Немецкой академии поэзии» Альфре- да Момберта,2 поддерживал дружеские контакты со своими изда- телями Нойманом и Освальтом, которые в 1936 году вынуждены были эмигрировать, но он и принципиально одобрял антисемитскую политику нацистов: «Я понимаю государственного деятеля, который говорит: «Я не хочу иметь что-либо общего с евреями». Моя точка 1 Цит. по: Binding R.G. Briefe. S. 19-20. 2 Binding R. G. Briefe. S. 190-192. 185
зрения заключается в том, что национал-социализм осуществится, если он действительно перейдёт от своих идей к тому, что я ожи- даю от государства, как живой реальности, и будет способствовать этому, а именно исполнение жизни благодаря ему».1 Примечатель- но, что эти слова прозвучали в прощальном письме, очень тёплом и дружеском, его редакторам-евреям, покидающим нацистскую Германию после того как их собственное издательство было «ариа- ризировано», попросту говоря, конфисковано в пользу государства. Но этот же Биндинг поучает нацистов, как лучше представить образ Германии на международной арене. В письме к комиссару Хинкелю Биндинг возражает против предполагаемого назначения Иоганна фон Леерса (Leers, Johann von), автора многочисленных антисемитских книг, на пост руководителя «Союза националь- ных писателей», являвшегося заменой распущенного германского ПЕН-клуба, справедливо полагая, что он может принести только вред имиджу нацистского движения: «Я ничего не имею против господина фон Леерса, но заграница, где мы надеемся с помощью нашего при- зыва, более того, даже сопротивления против равнодушного интер- национализма союза ПЕН-клубов, эта заграница будет решительно выступать против этого имени. Обе его книги — «Евреи, пошли вон!» и «Евреи смотрят на тебя» — мы можем оценивать у себя в стране и в рамках первых публикаций книг о расе и крови представлять их там, где это нужно, или даже (если мы этого хотим) вне каких-либо рамок. Заграницей это невозможно. Заграницей эти книги будут рас- ценены исключительно против нас и против нашего дела... Портрет Альберта Эйнштейна, которого в Англии превозносят как немецкого учёного, а не как еврея, господин фон Леере помещает рядом с фото- графией какого-то знаменитого преступника... Я не требую, чтобы господин фон Леере — если уж таковы его убеждения — застыл перед Эйнштейном и с почтением снял шляпу перед ним или ознакомился с его теорией относительности. Но мы не должны наше доброе дело, которое мы сейчас проводим и будем дальше его проводить, портить тем, что мы требуем от себя невозможного и по отношению к загра- нице добрые и оказывающие воздействие имена компрометировать соседством с теми, которые мы у себя в стране воспринимаем с боль- шим одобрением и даже ценим, но которые мы, если посмотреть на это глазами Запада, назвали бы неприемлемыми».2 В этом весь 1 Binding R. G. Briefe. S. 269. 2 Ibid. S. 237-238. 186
Биндинг: как частное лицо он осуждает антисемитизм, но как лицо официальное (а в данном случае речь шла о его назначении на пост председателя «Союза национальных писателей», от которого он отказался) он одобряет это явление, но считает, что из тактических соображений не стоит его выставлять напоказ. Биндинг конфликтовал с Геббельсом по поводу запрета в 1936 году журнала «внутренней эмиграции» «Иннере Рейх» (»Das Innere Reich«), заявив в письме к всесильному министру пропаганды о том, что он, Биндинг, как бывший сотрудник этого издания, и как «товарищ» его издателей (Пауль Альвердес и Карл Бенно фон Мехов) «чувствует себя затронутым и обвинённым».1 Правда, в этом же письме он выражает уверенность в том, что «мы, поэты времён войны,., желаем, чтобы национал-социализм состоялся. Разумеется, в тех чистых формах и образах, которые İfbi ощущаем и воспринимаем в каждом слове фюрера».2 И это İte просто дежурная фраза, вызванная временем, а искренняя уверенность писателя в том, что нацисты доведут до конца дело, Завещанное им фёлькиш-националами. Нечто подобное можно наблюдать и в его протестном письме издателю журнала «Шварце Корпс» (»Das Schwarze Korps«), органу İplC, в котором Биндинг, отвергая все обвинения в свой адрес, под- верг публикации журнала критике, назвав их «поверхностными», Легкомысленными», и это притом, что «вы обладаете независимо- стью — скажем прямо, и мужеством — талантом и возможностя- щи выражать более строгие, более чистые и высокие мысли, чем, вероятно, все другие газеты сегодня в нашей отчизне».3 Надо было обладать определённым мужеством, чтобы так просто отчитывать 0|ридворный орган шефа СС Гиммлера, и заодно усомниться в неза- висимости немецкой прессы в нацистской Германии. ■V В какой-то мере Биндинг, учитывая свои заслуги перед новой Властью в защите её перед внешним миром во время известной Дискуссии с Р. Ролланом, полагал, что ему позволено достаточно откровенно высказываться по любому поводу. Он не упускал воз- можности напомнить об этом некоторым партийным функцио- нерам. Отвергая обвинения Бальдура фон Шираха, руководителя 1 Binding R. G. Briefe. S. 342. 2 Ibid. S. 342. 3 Ibid. S. 349. 187
молодёжной организации «Гитлерюгенд», по поводу якобы гнусных высказываний Биндинга о Гёте в годы Веймарской республики, он напомнил ему о том, что тот, по-видимому, не знает, с кем он имеет дело, и разъяснил фон Шираху, что он не только выступал против «атак» Роллана на нацистскую Германию, но и выступил в своё время с «разносной критикой романа Ремарка «На западном фронте без перемен».1 Вероятно, уверенность в своей значимости в новой Германии подвигла Биндинга обратиться от имени «Немецкой академии поэ- зии» в мае 1935 года к министру внутренних дел Вильгельму Фрику, который решал дела по «лишению гражданства» врагов Гитлера, с предложением отпраздновать 60-летие Томаса Манна, предло- жив «отметить это событие поздравлением, а также, возможно, и посылкой делегации», что отвечало бы «духу и явному признаку новой Германии».2 В известной мере письмо Биндинга можно расценить как довольно смелый шаг, если учесть, что ещё в октябре 1933 года «Немецкая академия поэзии» выразила протест против намерения присудить Нобелевскую премию «эмигрировавшему немецкому писателю»,3 то есть Т. Манну, и Биндинг не мог этого не знать. Здесь, надо полагать, Биндинга подвело его джентльменство, стремление быть ровным как к врагам, так и к друзьям, о чём он неоднократ- но писал в своей автобиографической книге «Прожитая жизнь» (»Erlebtes Leben«, 1928). При всём том, что Биндинг не был высокого мнения о творчестве Т. Манна, заявив в одном из писем к социологу Альфреду Веберу, что «он [Т. Манн] никогда не обладал возвышенной душой» (сказано это было по поводу романа «Волшебная гора»),4 он, тем не менее, дважды встречался в августе 1935 года с Т. Манном в Швейцарии с тем, чтобы «ознакомить его с некоторыми вещами», которые Биндинг «мог доверить только устному слову».5 Более того, 1 Binding R.G. Briefe. S. 361-362. 2 Ibid. S. 290. 3 Цит. по: Jens I. Op. Cit. S. 274. 4 Цит. по: Anonym. // Der Spiegel, 13.11.1957. № 46. S. 61. 5 Binding R. G. Briefe. S. 296.— T. Манну P. Биндинг написал 4 письма. К сожалению, об ответных письмах Т. Манна можно судить только по нескольким фразам, кото- рые послужили Биндингу материалом для дискуссии со своим корреспондентом. Стараниями дочери Т. Манна Эрики Манн эти, как и некоторые другие письма 188
когда Т. Манн отказался от членства в «Немецкой академии поэзии», Биндинг никак не мог понять этого поступка, заявив ему в своём письме в июне 1933 года: «Я вынужден настойчиво заявить, что Вы нас покинули».1 Именно в этом впоследствии обвиняли Т. Манна, как, впрочем, и всех немецких эмигрантов, представители «внутрен- ней эмиграции», посчитав великого немца предателем Германии. Тем не менее, юбилей Томаса Манна не прошёл незамеченным в Германии. В июньском номере либерального журнала «Нойе рунд- шау» (»Die Neue Rundschau«) за 1935 год были помещены не только отрывок из первой части романа Томаса Манна «Иосиф и его бра- тья», но и статьи Рудольфа Александра Шредера (Schröder, Rudolf Alexander; 1878-1962), Оскара Лёрке (Loerke, Oskar; 1884-1941) И Ганса Райзигера (Reisiger, Hans; 1884-1968),2 посвященные творчеству юбиляра. Столь массированная акция, несомненно, не могла пройти без ведома властей, которые, несмотря на резкие высказывания Т. Манна по поводу событий в Германии, надеялись каким-то образом заполучить знаменитого писателя в свой рейх. Единственная газета, еженедельник «Дойче Цукунфт» (»Deutsche Zukunft«), выпускаемая Паулем Фехтером (Fechter, Paul 1880-1958), известным литературоведом фёлькиш-национального толка с неко- торыми оппозиционными настроениями, поместила анонимную статью «Томас Манн. К шестидесятилетию со дня рождения, имею- щему место 6 июня» (»Thomas Mann. Zum 60. Geburtstag, 6. Juni«), в которой даётся во многом справедливая оценка творчества писа- теля и выражается сожаление по поводу того, что Т. Манн «ушёл От ожидавшей его молодёжи в мир слов времени, пожертвовал ради писательства призванием поэта... Большой талант ушёл из жизни Щ мир слов и опосредованного бытия... двери жизни закрылись вдали с грохотом за последним великим писателем, который создал şeHHbm надгробный памятник образованному бюргерству своего времени».3 её отца к писателям, связанным с нацистским режимом, не вошли в собрание писем Т. Манна. 1 Ibid. S. 198. Loerke О. Thomas Manns Buch von den Meistern // Die Neue Rundschau. Juni 1935. H.6. S. 599; Schröder R.A. Thomas Mann zum 60. Geburtstag // Ibid. S. 561; Reisi- ger H . Zu Thomas Manns Jungem Joseph // Ibid. S. 687. -er. Thomas Mann. Zum 60. Geburtstag, 6. Juni // Deutsche Zukunft. Berlin 02.06.1935. S. 19.—Анонимность этой статьи довольно прозрачна, написал ей, 189
Какими бы чувствами ни руководствовался Биндинг в случае с Т. Манном, его активность в этом деле не получила понимания в официальных верхах. У Фрика были другие представления о «духе новой Германии», и Биндинг вскоре это почувствовал на себе,1 ког- да его вывели из поэтического жюри журнала «Даме», попытались убрать с книжной выставки, устроенной в честь берлинской олим- пиады 1936 года, его книгу о конном спорте, и только в последний момент всё же выставили её на обозрение, и в довершение всех бед в официальном издании «Немецкая современная литература» его имя не было даже упомянуто, хотя почти все члены «Немецкой академии поэзии», даже самые незначительные, были представле- ны в этой книге. Последовавшие вскоре публикации в органе СС «Шварце Корпс» и полемика с Б. фон Ширахом дополнили картину гонений на Биндинга. Строптивый писатель, не вписывающийся в общепринятую систему отношения с власть предержащими, явно не устраивал нацистов, однако как представитель традиционной литературы, не запятнанный связями с официальной идеологией, Биндинг хорошо вписывался в пропагандистские планы нацистов как для внутреннего, так и для внешнего потребления. Его терпели, его книги широко издавались, о нём писали статьи, монографии,2 хотя ни одна рецензия на книги писателя не обходилась без того, чтобы особо подчеркнуть превосходный язык писателя в противопо- ложность его авторской позиции, не отвечающей велениям времени. Однако все эти перипетии, затрагивающие отношения Р. Бин- динга с нацистскими властями, оставались, за редким исключением, неизвестны широкой публике, и внешне всё выглядело достаточно пристойно. За исключением злополучной «Немецкой современной литературы», где отсутствовало имя Биндинга, творчество писателя обсуждается во всех историях литературы времён нацизма. X. Лан- генбухер, «литературный папа» Третьего рейха, в своей многократно переиздававшейся книге «Современная национальная литература» конечно, Фехтер (об этом говорит сокращение -ег, т.е. Fechter), ибо в значитель- ной мере она перекликается в части оценок творчества Т. Манна с книгами этого литературоведа 1 В письме к заместителю президента «Палаты письменности» Висману Биндинг, говоря о свалившихся на него неприятностях, прямо указывает на то, что они явля- ются следствием его письма о чествовании Т. Манна (Binding R. G. Briefe. S. 330). 2 Stenner T. Rudolf G. Binding. Leben und Werk. Berlin, 1938; Röttger K. Die männliche Haltung in der Lyrik Rudolf G. Binding. Münster, 1943. 190
посвятил Биндингу большую главу с говорящим названием «Про- возвестник немецкой веры».1 А. Мулот, уже на излёте Третьего рейха, в 1944 году, в своей книге «Немецкая литература нашего времени», которую можно рассматривать как некую отчаянную попытку собрать всё, что может поднять дух немцев в борьбе про- тив надвигающейся катастрофы, в первой же главе с не менее, чем у Лангенбухера, говорящим названием «Солдат в немецкой литературе нашего времени», обращает особое внимание на твор- чество Биндинга, касающееся тематики Первой мировой войны.2 При всей отстранённости от современной проблематики, твор- честву Биндинга свойственно стремление к дисциплине, долгу, вну- тренней собранности, что и находит своё выражение в его военных дневниках и рассказах. Отсюда же вытекает и стремление к госу- дарственной конкретике, политической и социальной устойчиво- сти. Поэтому всё, что выпадает из этих установлений, независимо до какой причине, подвергается в его произведениях осуждению, что, собственно, и вызывало раздражение в официальных кругах. В этом смысле примечательно отношение тогдашних крити- ков к «Запискам с войны», как и вообще к военным рассказам писателя. Игнорировать «Записки с войны» им очень трудно, ибо это одно из немногих произведений, признанных в Третьем рейхе, В котором повседневная действительность войны отображена достаточно профессионально и непредвзято. По этой причине, как Считает X. Лангенбухер, «Записки с войны» «являются, при всей их односторонности, очень увлекательной и даже сегодня очень заслу- живающей внимания книгой. Конечно, она содержит некоторые Бещи, которые с сегодняшней точки зрения и с учётом достигну- тых преимуществ не состоятельны... В ней содержится открытая Критика всего, что Биндингу не нравится, что он считает роковым, Критика солдат и командиров вплоть до самых высших постов, принятых решений, которые он считает неправильными, критика врагов и товарищей по службе».3 Война, по мнению Биндинга, с её опустошениями и человеческими жертвами является «упрёком человечеству, контраргументом против всей культуры, ведущей Langenbucher H. Künder deutschen Glaubens / / Langenbucher H. Volkhafre Dichter derzeit. Berlin, 1940. S. 147-162. Mulot A. Der Soldat in der deutschen Dichtung unserer Zeit // Mulot A. Die deutsche Dichtung unserer Zeit. Stuttgart, 1944. S. 3-5. 3 Langenbucher H'. Op. cit. S. 156. 191
к ослаблению веры в возможность дальнейшего развития человека и человечества».1 Мулот же, приводя эти слова Биндинга, полагает, что писателю «не хватает понимания сущности достижений народа», и тут же ссылается на мнение Э. Юнгера, певца войны, который считает, что подобные суждения Биндинга «выдают в нём непри- ятное превосходство над предметом суждения, в них больше ума, чем истины».2 Но ещё большие возражения вызывает отсутствие в книге некоего героического порыва, решительности изменить существующее положение вещей, уход от реальности: «Спишь, сражаешься и голодаешь, находясь во времени, которое называют великим. Ничто не вдохновляет. Приходится изо дня в день, из ночи в ночь всё в себе держать, искать спасения в самом себе».3 Именно так поступает герой рассказа Биндинга «Вингульт» (»Wingult«), простой солдат, обладавший могучим телосложением, который опекал безусого фендрика. После очередной атаки фен- дрик погиб, и все посчитали, что с ним погиб и Вингульт, и поэтому перестали посылать на их позиции еду. Не имея приказа покинуть свой пост, голодный Вингульт «повернулся спиной к тому народу, которому он служил. Он возьмёт на себя другую службу, подумал он с тоской. Медленно, погружённый в себя, держа под мышкой, словно доску, своего мёртвого друга, он шёл в ту сторону, к врагам, во мрак».4 Не менее трагична судьба капитана в рассказе «Изре- шечённый пулями» (»Der Durchlöcherte«), не вынесшего ужасов войны и шагнувшего на встречу смерти с рождественской ёлкой, украшенной зажжёнными свечами. Примечательно, что нацистская критика отнеслась к этим рассказам отрицательно, посчитав их « малоубедительными ».5 Мифологизация судьбы немецкого солдата, брошенного на про- извол судьбы своим народом — вещь невероятная в глазах истин- ного националиста — обретает некий обвинительный оттенок, хотя в действительности здесь говорит военный старой закалки, для 1 Binding R.G. Aus dem Kriege // Binding R. G. Dies war das Maß. Die gesammelten Kriegsdichtungen und Tagebücher. Potsdam, 1939. S. 230. 2 Ibid. S. 3. 3 Binding R. G. Op. cit. S. 448. 4 Binding R.G. Der Wingult // Binding R.G. Gesammeltes Werk. Bd. 1. Novellen und Legenden. Potsdam, 1937. S. 243. 5 Mulot A. Op. cit. S. 4. 192
которого Первая мировая война стала невероятным испытанием, перевернувшим все его представления о войне как таковой: «Когда я вернулся с войны, я был одним из тех, кто видел истинное лицо человечества. Оно было зверским, когда проявилось неприкрыто и откровенно. Все завесы были сорваны. Мы содрогались при виде того, что способен был сделать человек с человеком. Мы, которые были там, на войне, и по-настоящему её пережили, теперь имели другое представление о мире. У нас были другие основания, другие первопричины и другое будущее, чем те у людей, не переживших всё это».1 Недаром Биндинг с таким тщанием описывает в рассказе «Мы требуем сдачи Реймса» (»Wir fordern Reims zur Übergabe auf«) пери- петии пребывания во французском плену группы немецких парла- ментёров. Весь рассказ проникнут духом джентльменского благород- ства, столь милого сердцу Биндинга, который проявили французы по отношению к пленным немецким офицерам, и является своего рода напоминанием о том, как велись войны в прежние времена. К этой же теме Биндинг возвращается и в своей автобиографии «Прожитая жизнь», рассказывая о джентльменском поведении фран- цузских оккупационных властей в городке Бухшлаг, бургомистром которого писатель являлся некоторое время.2 Однако было бы неверным толковать творчество Биндинга как выражение антивоенной позиции писателя. Напротив, в тех же «Записках с войны», а позднее и в рассказе «Бессмертие» (»Unsterb- lichkeit«, 1921), Биндинг восторженно пишет о подвигах знамени- того немецкого лётчика Манфреда фон Рихтхофена, создав тем самым, по мнению Лангенбухера, «в образе немецкого героя вре- мён великой войны, некий миф, некую поэму, по которой далёкие потомки будут узнавать лицо этого могущественного явления и сопе- реживать некий отрезок тяжелейшей судьбы немецкого народа.. .»3 Складывается такое впечатление, что войну ведут герои-оди- ночки, а командуют ими потомки шильдбюргеров. К этой мысли Биндинг приходит в своих записках неоднократно: «Вся война воняет кухонным горшком, так и хочется найти хоть какое-нибудь окно, чтобы впустить свежий воздух... Посредственности являются 1 Binding R.G. Erlebtes Leben... S. 269. 2 Ibid. S. 273-275. 3 Langenbucher H. Op. cit. S. 157. 193
самым чванливым слоем государственного и культурного живого организма. Они справляют триумфы!»1 Здесь, конечно, говорит не столько патриот, хотя в патриотических чувствах Биндингу нельзя отказать, а профессиональный военный старой школы. Не случайно он заканчивает свою гневную тираду такими словами: «С бюргерской моралью нельзя творить историю и вести войны. Я рад тому, что война и история не сходятся в этом. Хоть что-то остаётся в мире, что не подверглось воздействию бюргеров».2 Если официальная нацистская критика, несмотря на кри- тические высказывания писателя по поводу ведения войны, основное внимание обращала на произведения, связанные в той или иной мере с военной тематикой, то читатель больше тяготел к рассказам и легендам Биндинга, которые по своему характеру можно рассматривать как отголоски прошлого, исполненные бла- городства, строгости стиля и внутреннего достоинства. В рассказе «Жертвоприношение» Биндинг повествует о необычном поступке женщины, потерявшей во время холеры своего мужа. Переступив через себя, она отнеслась с пониманием к любви, возникшей у её покойного мужа к другой женщине, давшей ему ощущение свободы и искренности чувства, которого ему так не хватало в размерен- ной и устоявшейся атмосфере богатого дома. Надев на себя плащ и шляпу своего мужа, она продолжила его прогулки мимо окон своей соперницы, также тяжело заболевшей, с тем, чтобы скрыть от неё смерть своего мужа и тем самым дать ей силы для выздо- ровления, а та, в свою очередь, «посчитала своим долгом выздо- роветь... с тем, чтобы жертвоприношение благородной женщины не было бы напрасным».3 Рассказ пользовался необыкновенным успехом, о чём сви- детельствует его тираж, составивший 842 тысячи экземпляров,4 более того, в 1944 году Файт Харлан, знаменитый немецкий актёр и режиссёр, снял цветной фильм по этому рассказу, изменив по рекомендации Геббельса его концовку, согласно которой герой выздоравливает, а соперница его жены умирает: «Умереть должна 1 Binding R. G. Aus dem Kriege... S. 353. 2 Ibid. S. 354. 3 Bindig R. G. Der Opfergang // Binding R. F. Die Geige. Vier Novellen. Berlin, 1925. S. 245. 4 Lennartz F. Deutsche Schriftsteller des 20.Jahrhunderts im Spiegel der Kritik. Bd. 1. Stuttgart, 1984. S. 171. 194
женщина, которая виновата в разрушении семьи, а не муж. Семья должна быть сохранена. Это было бы в народно-воспитательных целях лучше, фильм предназначен ведь не только для фронта, но и для тыла».1 Несмотря на то, что в фильме много говорится о смерти, что с учётом переноса действия фильма в современность могло вызвать недовольство надзорных органов, «Жертвоприноше- ние» вышел на экраны рейха с оценкой «в художественном отно- шении особенно ценный фильм».2 Жертвенность, лёгкий сексуальный флёр ряда рассказов Биндинга, написанных в самом начале XX века, был неким выра- жением духа времени, отмеченного декадентскими тенденциями, аморализмом, свободой нравов, и Биндинг, как, впрочем, и дру- гие авторы эпохи последнего кайзера (например, Э. Штраус с его новеллой «Покрывало» (»Der Schleier«, 1920) с такой же тематикой, тираж — свыше 400 тысяч экземпляров), попытался противопо- ставить этому некое горделиво-молчаливое степенство уходящего времени, могущее и в ситуации, неприемлемой имевшимся ранее установлениям и личным жизненным принципам, сохранить своё собственное достоинство и отойти в сторону, не умаляя своей зна- чимости.3 Из всего сказанного о Рудольфе Г. Биндинге может создаться впечатление, что речь идёт о некоем благородном человеке, кото- рый в своём творчестве в основном отдавал предпочтение тради- ционной проблематике высокого полёта, а вся его публицистика, направленная на поддержку нацистов, являла собой некий род заблуждения человека, приверженного принципам XIX века, толком не разобравшегося в проблемах нового времени. Действительно, Биндинг не написал ни одного художественного произведения, в котором можно было бы обнаружить признаки приверженности 1 Цит. по: Courtade F., Cadars Р. Geschichte des Films im Dritten Reich. München, 1975. S. 247. 2 Ibid. S. 247. Попытки некоторых исследователей наших дней увязывать мотив готовности к жертвоприношению в новеллах Р. Г. Биндинга и Э. Штрауса с идеологией фашиз- ма, рассматривать этот мотив как некую предпосылку «порабощение человека» нацистами не выдерживает никакой критики (Pesekken В. Klassizistische und ästhetizistische Tendenzen in der Literatur der faschistischen Periode / / Die deutsche Literatur im Dritten Reich. Themen. Tendenzen. Wirkungen / Hrsg. v. H. Denkler und K. Prümm. Stuttgart, 1976. S. 211; Härtung G. Literatur und Ästhetik des deutschen Faschismus. Berlin, 1983. S. 61-62. 195
писателя идеологии национал-социализма, в то время как его многочисленные речи, статьи свидетельствуют об обратном. Такое чёткое разделение творчества и политики вполне закономерно для представителей консервативного толка старой закалки. Здесь мы наблюдаем не раздвоение личности, а сознательное отторже- ние творчества от реальной действительности. Ведь по большому счёту, все новеллы Биндинга, не говоря уже о легендах, лишены конкретного времени. Это своего рода результат свободного время- провождения, не лишённый талантливого исполнения. Не случайно, что Биндинг не написал ни одного романа, как не случайно и то, что новеллы и легенды составляют лишь малую часть его творче- ского наследия. В пятитомном собрании произведений Биндинга, изданном в 1937 г., они занимают первый том. Всё остальное, за исключением стихов, носит публицистический характер, и здесь, в конечном итоге, и проявляется в полной мере милитаристская сущность творчества Биндинга. Сущность военной прозы Биндинга лишена пропагандистской истерики, исполнена эдакого благо- родного пафоса, приближающегося в своей тональности чуть ли не к нагорной проповеди. Именно поэтому уже после смерти Биндинга стараниями составителей и не без помощи руководства вермахта выходят посмертные издания книг Биндинга «Вот это был масштаб» (»Das war das Maß. Die gesammelten Kriegsdichtungen und Tagebücher«, 1939) и «К самому себе» (»Ad se ipsum. Aus einem Tagebuch«, 1939). Книги эти вышли в нужное время, в начале Вто- рой мировой войны, и определяющей их мыслью является понятие обороноспособности как «свойства немецкого человека, присущее ему изначально».1 Творчество Р. Г. Биндинга и его гражданская позиция в годы Третьего рейха являются ярким примером выражения сдержан- ности и дистанцирования от реальной действительности вре- мени, присущих фёлькиш-националам, которые воспринимали союз с нацистами как временное явление, вызванное к жизни стремлением покончить с ненавистной им Веймарской республи- кой и установлением прежнего, хотя и отчасти видоизменённого порядка. Отсюда проистекает их революционное нетерпение, прорывавшееся иногда в публицистике отдельных представителей 1 Binding R. G. Ad se ipsum. Aus einem Tagebuch. Potsdam, 1941. S. 10.— О значимо- сти этой книги для нацистов свидетельствует и её тираж, составивший к этому времени 85 тысяч экземпляров. 196
фёлькиш-националов, а у Р. Г. Биндинга особенно, и вызывавшее неудовольствие в нацистских кругах. Не случайно в статье, опубли- кованной по случаю 70-летия писателя в «Национал-социалистише Монатсхефте» (»Nationalsozialistische Monatshefte«), партийном органе НСРПГ, Р. Г. Биндинга не столько славят, сколько порицают его творчество, «отдельные черты которого чужды и непонятны нашему времени», а «путь, избранный писателем, представляется нам окольным, временами слишком узким».1 Учитывая строптивый характер Р. Г. Биндинга, его нарастаю- щее нетерпение по поводу затянувшегося, по его мнению, переход- ного периода пребывания у власти нацистов, нетрудно предполо- жить, как сложилась бы дальнейшая судьба писателя. Судя по все- му, его, как и Г. Гримма, ожидала опала, и только смерть уберегла Р. Г. Биндинга от этой напасти. Тот факт, что на его похоронах, как замечает Э. Лёви, не было «ни одного представителя официальной Германии, делает ему честь».2 К старой гвардии писателей с ярко выраженной фёлькиш-на- циональной ориентацией примыкают Эрвин Гвидо Кольбенхайер и Ганс Фридрих Блунк, чьё творчество, не лишённое интенций Зшомянутои группы писателей, в значительной мере определялось идеологией «нордического Ренессанса», замешенной на «метафизи- чески-биологической» теории превосходства немецкой расы. Если фёлькиш-националы в большей степени питались идеями и фор- мами литературы середины XIX века, что не исключало некоторых проявлений, свойственных литературным веяниям более позднего времени, то Кольбенхайер и Блунк с их тягой к истории немецкого народа следовали в фарватере литературы конца XIX — нача- ла XX веков, отмеченной чрезвычайно пристальным вниманием к историческому прошлому нации в контексте её возвеличивания, напоминания о подвигах её наиболее значимых представителей не столько в политической или военной области, сколько в области Духовной. Отсюда заметный крен в сторону философской обоснован- ности выдвигаемых ими претензий на превосходство «германо-не- мецких» народов над прочими западными, «латино-французскими» народами (Кольбенхайер). Отсюда же и стремление проникнуть 1 DeppertH. Rudolf G. Binding. Zum 70. Geburtstag am 13. August 1937 // National- sozialistische Monatshefte. München, 1937. H.89. S. 719. Loewy E. Literatur unterm Hakenkreuz. Das Dritte Reich und seine Dichtung. Eine Dokumentation. Frankfurt / Main, 1977. S. 306. 197
в глубины истории в намерении доказать самость немецкой духов- ности, её корни, что сказывается не только на выборе материала, но и на выработке достаточно архаичного языка. Эрвин Гвидо Кольбенхайер (Kolbenheyer, Erwin Guido. 1878- 1962) родился в семье венгерско-немецкого архитектора, изучал философию, естественные науки, психологию, медицину, что впо- следствии сказалось на его суждениях о «метафизических и биоло- гических основах» немецкого народа, которые, собственно, и опре- деляли всё творчество этого писателя. Его самыми значительными произведениями, составившими ему славу автора «белой магии», попытавшегося найти истоки сущности немца как биологического типа в средневековой мистике,1 являются «Мастер Иоахим Паузе- ванг» (»Meister Joachim Pausewang«, 1910), роман из эпохи знаме- нитого мистика Якоба Бёме, трилогия о немецком враче и натур- философе XVI века Парацельсе «Детство Парацельса» (»Die Kindheit des Paracelsus«, 1917), «Созвездие Парацельса» (»Das Gestirn des Paracelsus«, 1922), «Третья империя Парацельса» (»Das dritte Reich des Paracelsus«, 1926), роман о мистических явлениях монахини Маргареты Эбнер «Сердце, посвященное богу» (»Das gottgelobte Herz«, 1938) и драмы «Джордано Бруно» (»Giordano Bruno«, 1903) и «Грегор и Генрих» (»Gregor und Heinrich«, 1934) о противостоянии между папой Григорием VII и императором Священной Римской империи Генрихом IV, закончившееся знаменитым покаянием последнего в Каноссе. Успех его первых произведений был настолько велик, что в 1926 году писатель становится лауреатом премии имени Адальберта Штифтера, в 1929 году — лауреатом государственной премии Чехословацкой республики, а в 1932 году его награждают медалью Гёте. Уже в 1926 году Кольбенхайер становится членом Прусской академии искусств, которую он покинул в 1931 году вме- сте с Э. Штраусом и В. Шэфером в знак протеста против засилья в ней представителей «литературы асфальта», и вновь, в 1933 году, избирается членом теперь уже Немецкой академии поэзии, обнов- лённой в соответствии с принципами нацистской идеологии. Признание нацистами Кольбенхайера значимой фигурой в литературе Третьего рейха произошло много раньше этого собы- тия. Уже в 20-х годах он обратил на себя внимание привержен- ностью «культурно-биологической» проблеме жизнедеятельности человека, нашедшей наиболее полное выражение в его книге 1 EloesserA. Op. cit. S. 547. 198
»Bauhütte« (1925),1 название которой можно перевести как «Свод принципов биологической философии жизни», которая, по его мнению, определяется не рационалистическими суждениями, а биологическими процессами, «плазматическими» проявления- ми, т.е. природой как таковой. «Плазма», своеобразная потаённая сила природы, по Кольбенхайеру, является основой жизни всего сущего на земле. Накапливаясь миллионами лет, она преобразуется в соответствии с изменяющимися условиями, действуя по прин- ципу «приспособления» и «разграничения», и проявляется с особой силой в жизни народов, относящихся к белой расе, в «переходные времена», к числу которых и относятся 20-30-е годы, отмеченные ростом национал-социалистского движения. При этом Кольбенхайер резко выступает против тесного соотношения мышления и жизни, против автономного сознания, настаивая на том, что сознание является лишь «биологической функцией», лишь «вспомогательной функцией организма», «ориентирующей функцией», но, ни в коем случае, «созидающей».2 Отсюда делается вывод о том, что развитие индивидуума, народа происходит не под воздействием каких-то внешних факторов, а по причине возникновения «плазматиче- ских мощностей», которые и определяют их естественную судьбу. По мере выработки этих мощностей происходит старение народов и личностей, и для того чтобы преодолеть «кризис приспособле- ния» их место должны занять более молодые народы, к которым он относит, в пику латино-французским народам, выработавшим свой жизненный ресурс, германо-немецкие народы, обладающие более мощной плазматической силой. Таким образом, возникает вполне легальное, не обусловленное никакими экономическими или политическими претензиями право немецкой нации, как спа- сительницы угасающей белой расы, на верховенство в создании нового миропорядка. В подтверждение этого права Кольбенхай- ер представляет исторические выкладки, свидетельствующие, по его мнению, о наличии постоянной борьбы германских народов Термин Bauhütte не имеет аналога в русском языке, и ведёт своё происхождение от средневековых объединений архитекторов и мастеровых, занятых построй- кой церквей; целью их создания была забота о совершенствовании мастерства и о сохранении в тайне производственных секретов. Позднее принципы баухютте легли в основу тайных обществ «вольных каменщиков» или франкмасонов, зани- мавшихся исключительно духовными проблемами. Kolbenheyer E. G. Die Bauhütte. Grundzüge einer Metaphysik der Gegenwart. Neue Fassung. München, 1941. S. 186. 199
с влиянием в Европе латино-французской гегемонии: «...немец- кий народ уже два тысячелетия борется за свободу утверждать в белой расе немецкую самобытность в соответствии с её жизнен- ной мощностью. И эта свободолюбивая борьба проявлялась всегда в революционных движениях. Немецкий народ уже две тысячи лет находится под насильственным и культурно-политическим натиском средиземноморского духа, и он постоянно вынужден был восставать против этого. Начиная с борьбы против развали- вавшейся Римской империи и кончая враждебной по отношению к немцам политикой Ватикана в Средние века и в настоящее время, а также милитаристскими и духовными войнами, которые развязывала Франция в насильственной и культурно-политической борьбе за европейскую гегемонию, наш народ постоянно находился в нараставших проявлениях немецкой революции, которые имели только один смысл — освободить нас и Запад от средиземноморской жажды гегемонии. Таким образом, ясно больше чем когда-либо, что сегодня любая революция западного толка не может быть немецкой революцией, потому что радикальное движение западного рода не могло бы предложить немецкому народу никакой приемлемой и пригодной формы жизни. Революции должны носить народный характер, в противном случае они являют собой и остаются тако- выми как предательство по отношению к народу».1 Такого рода суждения не прошли незамеченными, и в 1928 году Кольбенхайер входит в состав «Боевого союза в защиту немецкой культуры», созданного по решению руководства НСРПГ. Все после- дующие публикации Кольбенхайера свидетельствуют о его прочной привязанности к нацистской идеологии, хотя и здесь не обошлось без противоречий. В определённом смысле Кольбенхайер, как и А. Динтер, а вслед за ним и Э. Юнгер, мнил себя чуть ли не иде- ологическим гуру, пытаясь истолковывать постулаты национал-со- циализма в свете собственной «плазматической философии жизни»,2 Kolbenheyer E. G. Die nationale Revolution und das Aufheben des deutschen Geistes / / KolbenheyerE.G. Gesammelte Werke. Bd. 8. München, 1941. S. 434-435. Эти попытки рассматривать движение национал-социализма в контексте выдви- гаемой им теории нашли своё выражение в статьях: Die volksbiologischen Grund- lagen der Freiheitsbewegung (1933); Die nationale Revolution und das Aufleben des deutschen Geistes (1934); Arbeitsnot und Wirtschaftskrise, bilogisch gesehen (1935) // KolbenheyerE.G. Gesammelte Werke in acht Bänden. Bd. 8. Aufsätze, Vorträge und Reden. München, 1941. 200
чем и вызвал недовольство руководства партии.1 Будучи лауреатом многочисленных премий, обласканный вниманием политической верхушки и критики, Кольбенхайер, как вспоминал В. Бергенгрюн, возомнил в тщеславии, что «он являлся олицетворением духовной жизни Германии»,2 за что и получил, памятуя его венгерские кор- ни, насмешливое прозвище «литературный цыганский барон».3 Несмотря на некоторые разногласия с руководством партии Коль- бенхайер всё же оставался преданным идеологии национал-со- циализма и в 1940 году стал членом НСРПГ, а в 1944 году был внесён Гитлером в особый список «боговдохновенных писателей», состоящий из шести имён, и освобождён от военной и гражданской повинности. Столь повышенное внимание нацистов к Кольбенхайеру вызвано, прежде всего, тем, что его творчество, и в первую оче- редь трилогия о Парацельсе, наиболее полно, по мнению нацистов, отражало «историческое становление немецкого народа», «веру в молодую жизненную силу немецкого народа».4 При этом Кольбен- хайер не проводил в своих произведениях каких-либо исторических аналогий к современности, как это было свойственно историческим романам того времени, когда одни авторы пытались подчеркнуть значимость нацистского режима, как, например, Я. Куцлеб в рома- не «Первый немец» (1934), другие же наоборот стремились таким образом выразить ему своё неприятие, как, например, В. Берген- грюн в романе «Великий тиран и суд» (1935). Сам Кольбенхайер, говоря о назначении немецкого исторического романа, заявлял: «Не аналогии к современности являются... сущностью романов, созданных на историческом материале, а искусство приводить к действительности жизненные эпохи становления народа так, что- бы читатель мог пережить свой народ в глубинах его созидания».5 Первой попыткой в этом направлении было создание романа «Любовь к богу» (»Amor dei«, 1908), посвященного жизни еврейского 1 Literatur im Dritten Reich. Dokumente und Texte / Hrsg. v. S. Graeb-Könneker. Stuttgart, 2001. S. 345. 2 KleeE. Das Kulturlexikon zum Dritten Reich. Frankfurt / Main, 2007. S. 327. 3 Carossa H. Briefe III— 1937-1956 / Hrsg. v. E. Kampmann-Carossa. F / Main, 1981. S. 80, 565. 4 Langenbucher H. Volkhafte Dichtung der Zeit... S. 97. Kolbenheyer E. G. Wie wurde der deutsche Roman Dichtung? // Kolbenheyer E. G. Op. cit. S. 130-131. 201
философа Бенедикта Спинозы, его поискам духовной свободы, борьбы с религиозными догмами, восприятию божественного откровения через призму истории и осознанию тщетности позна- ния бога словесными заклинаниями. Хотя основа учения Спинозы выражена не просто в «любви к богу», а в «познавательной любви к богу» (amor dei intellectualis), основной акцент Кольбенхайер сделал на философско-мистической стороне учения Спинозы, что и позволило X. Лангенбухеру, главе нацистского литературоведения, интерпретировать образ Спинозы как «мыслящего человека, лишён- ного корней,., народа»,1 т.е. в духе нацистской идеологии, согласно которой евреи по сравнению с другими народами не являются нацией, а лишь некоей этнической группой, рассеянной по всему миру. Отсюда противопоставление мятущемуся духу Спинозы, кото- рый к тому же выброшен был из еврейской общины Амстердама и подвергнут в 1656 году «великому отлучению», образ спокойного и уверенного в своей духовной силе Рембрандта. Отлучение Спинозы из еврейской общины сделало его жесто- чайшим антисемитом (так что история с откровенным антисеми- тизмом Отто Вейнингера не такая уж редкость среди евреев, хотя в обоих случаях причины такого поступка были различны), и это обстоятельство позволило одному из авторов журнала «Иннере Рейх» заявить, что »Amor dei« является «решительно антисемитским произведением, потому что оно благодаря протесту ренегата Спи- нозы впечатляюще представляет еврейство во всей его расистской, духовной и характерной развращённости».2 Примечательно, что самый крупный «специалист» по антисемитизму Адольф Бартельс, не упускавший случая обратить внимание читателя на привер- женность того или иного автора к подобного рода идеологическо- му настрою, обошёл молчанием этот факт.3 Нацистская критика, за исключением X. Лангенбухера, старалась вообще не обращать внимание на этот роман Кольбенхайера, не видя в нём ничего пригодного для антисемитской пропаганды, но именно «Иннере Рейх», считавшийся органом «внутренней эмиграции», т.е. органом авторов, находившихся якобы в оппозиции к гитлеровскому режи- му, попытался без всякой на то надобности усмотреть в романе 1 Langenbucher Н. Volkhafte Dichtung der Zeit. Berlin, 1940. S. 85. 2 Beck F. A. E. G. Kolbenheyer. Anläßlich der Gesamtausgabe seiner Werke // Das Innere Reich. Oktober 1941. Berlin. S. 384. 3 Bartels A. Geschichte der deutschen Literatur. Berlin, Hamburg, 1942. S. 648. 202
Кольбенхайерато, чего не заметили присяжные критики и цензоры Третьего рейха. Мелочь, но она очень хорошо характеризует истин- ное лицо этого якобы оппозиционного органа. Надо полагать, в начале XX века антисемитизм Кольбенхай- ера не имел радикальной окраски и находился в пределах обще- принятого характера, иначе, вряд ли, он взялся бы писать роман о еврейском философе, да и критика тех лет в своих восторженных рецензиях не усмотрела в нём каких-либо пассажей анти-семит- ского свойства.1 Но вот любопытное свидетельство Г. Кароссы: «Я встретил случайно в поезде Кольбенхайера как-то в ноябре 1938 года вскоре после страшных еврейских погромов и, так как мы были одни в купе, выразил по наивности моё возмущение по этому поводу, но мне не повезло. Мой визави нашёл всё в порядке и зая- вил, что это ничего не значит по сравнению с тем, что причинили евреи немецкому народу...»2 Своеобразным противопоставлением »Amor dei« является роман «Мастер Иоахим Паузеванг». Если Спиноза представлен как чуже- родный элемент среди голландцев, то здесь речь идёт о простом сапожнике, коренном жителе Бреслау, живущем повседневными проблемами своего народа. В преддверии своей смерти он пишет для своего сына некую хронику своей жизни и своего города, одна- ко большая часть его рассказов посвящена беседам с силезским мистиком Якобом Бёме. Мастер Иоахим Паузеванг представлен Кольбенхайером как искатель истины, защитник немецкой сущ- ности, выступающий против «средиземноморского духа», против закосневших истин римской церкви, предвещающий бурю, которая очистит священную немецкую землю от засилья римской курии: «Весна придёт. Она придёт усилиями молодых. Молодёжь берёт слово! И только молодёжь. Именно этого хочет растущий, радостно созидающий бог».3 И, наконец, вершина творчества Кольбенхайера — трилогия о Парацельсе, которая уже в конце 20-х годов была признана 1 Meyer R. M. Die deutsche Literatur des 19. und 20. Jahrhunderts. Berlin, 1923. S. 662; Mahrholz W. Deutsche Literatur der Gegenwart. Berlin, 1930. S. 203-204; Eloesser A. Die deutsche Literatur von der Romantik bis zur Gegenwart. Bd. II. Berlin, 1931. S. 548 (автор, написавший в первые годы нацизма в берлинском гетто книгу о еврейских писателях). 2 Carossa H. Briefe III. 1937-1956/ Hrsg. v. E. Kampan-Carossa. F / Main, 1981. S. 559. 3 Цит. по: Langenbucher H. Op. cit. S. 92. 203
критиками, далёкими от идей национал-социализма, как «основа нашего сегодняшнего бытия, заложенная во времена Возрождения и Реформации».1 История жизни Парацельса (собственно Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм), швейцарского врача, алхимика, естествоиспытателя, жившего в XVI веке, является фёлькиш-национальной интерпретацией души немецкого народа, поиска сущности немецкой души. Эта основная мысль представ- лена аллегорически в начале каждого тома в образе германского бога Одина и Христа. В первом томе Один, «Одноглазый», встречает в Альпах полуголодного, замерзающего Христа, «Нищего», который бежит от латинского юга с тем, чтобы получить силы и вдохновение от немецкого духа: «Я жажду услышать сердечное слово, родную речь. Они так глубоко похоронили меня в застывшей латыни, что я с трудом воскрес и сбежал от них».2 Один предупреждает Христа о том, что этот народ «не имеет никаких богов и вечно требуют узреть бога»,3 и, в желании убедить в этом Христа, он проносит его над немецкими землями. Тем не менее, Один вселяет в душу Христа надежду на намечающийся взлёт германской души, показывая ему новорождённого Лютера, которого Христос благословляет. Во втором томе Один посещает Христа, который стал сильным и сытым и восторгается духовным голодом немцев. Христос тор- жествует, но Один говорит ему, что голод этот, насытивший Хри- ста, исходит от него. Они борются за душу Лютера, но так ничего не добившись, расстаются. В третьем томе, в главе «Реквием», происходит последняя встре- ча Одина с Христом. Один находит мёртвого Христа в Аугсбурге после заключения религиозного мира между протестантами и като- ликами. Укрепление протестантизма путём принятия тезисов Люте- ра снова убивает Христа, и Один знает, что в третий раз Христос не найдёт сил для воскресения. Он берёт тело Христа и опускает его в вечный лёд Альп. Немцы теперь могут остаться без бога, но он, как олицетворение «вечной тоски по нему», остаётся в их памяти живым, это и определяет их как срединный народ по отношению к остальными народам: «Полдень и полночь, вечер и восход излива- ют свою ненависть и алчность на этот срединный народ, который Mahrhob, W. Deutsche Literatur der Gegenwart. Probleme. Ergebnisse. Gestalten. Berlin, 1930. S. 209. 2 Kolbenheyer E. G. Die Kindheit des Paracelsus. München, 1933. S. 8- 3 Ibid. S. 9. 204
является также народом срединной крови, которая в одинаковой мере даёт толчок нерасцветшей жизни, теснимой тысячами поко- лений, расцвести заключённому в ней пышному цвету, набира- ющему силу, стремящемуся проявится, уже желающему обилие цвета воплотить в плод и семя.— Другие народы быстрее стареют и мельчают, следуют своим мёртвым богам в никуда. Этот народ должен подниматься и падать как прилив и отлив, как долина и вершины, и нет ни одного такого глубокого падения, из которо- го страстное желание этого народа не поднимало бы его из земли выше, чем на это способна страстная мечта всех народов, и нет ни одной такой высокой вершины, чтобы подстрекающая сущность этого народа не успокоилась бы, не проникнув во все глубины».1 Эти аллегорические заставки к главам дают соответствующий настрой всему повествованию, которое в основе своей напоминает классический немецкий «роман воспитания», однако Парацельс, представленный в рамках традиционного жанра — детство, юность, становление и трагическое одиночество,— выступает здесь не как яркая индивидуальность, а как выразитель духа немецкого наро- да, его немецкой сущности. В силу своей гипериндивидуальности и фаустовской отрешённости Парацельс остаётся непонятым, но именно поэтому, как считает Кольбенхайер, вся его деятельность, обретает характер жертвенности, жертвенности во имя народа. Преодоление догматов в медицине, как и преодоление догматов в религии, навязанной немцам с юга, определяет смысл поступков Парацельса. Немцы должны создать свою религию, отвечающую их природной сущности, а не пробавляться застывшими остатками со стола римской курии. Именно поэтому Один и помещает Хри- ста на вечное упокоение во льдах Альп, ибо третьего воскрешения не будет, а будет новая, немецкая религия, не знающая оков, фор- мул, канонов, что больше всего соответствует исконной немецкой сущности, сущности молодого народа, у которого вся жизнь впе- реди. Один победил Христа, и тем самым пути создания истинной немецкой религии были определены. Основная мысль трилогии Кольбенхайера, хотя она в значи- тельной мере затемнена обилием исторического материала, кото- рый временами лишён какой-либо привязанности к сюжету как таковому, заключается в подчёркивании особого пути формиро- вания немецкой духовности, которая есть порождение инстинкта, 1 Kolbenheyer E. G. Das dritte Reich des Paracelsus. München, 1933. S. 11. 205
а не строго утилитарного мышления, как это мыслится идеологами римско-католической церкви. Не случайно Парацельс представлен как интуитивно ищущий исследователь природы, а не холодный кабинетный учёный. Борьба нордически-германского духа с духом средиземноморского ареала определяет настрой не только трилогии о Парацельсе, но и всего творчества Кольбенхайера. Такая позиция писателя вполне соответствовала установкам нацистской идеологии, и поэтому Розенберг в своей главной книге «Мифы XX века» уделяет большое внимание произведениям Кольбенхайера, ставя «Парацель- са» на одну доску с «Гиперионом» Гёльдерлина и «Фаустом» Гёте, ибо все они «способствовали созданию действенной духовной жизни».1 Можно было бы предположить, что столь успешное начало лите- ратурного пути Кольбенхайера в 20-х годах, как и приверженность его идеям национал-социализма, после 1933 года могли привести к созданию произведений с достаточно ясно выраженной политиче- ской окраской. Однако, кроме романа «Сердце, посвященное богу», драмы «Грегор и Генрих» и переиздания дополненного и расширен- ного философского опуса »Bauhütte« вкупе со сборниками посред- ственных стихов и обилием различного рода статей, Кольбенхайер ничем особым не отметился. Тем не менее, и этого было достаточно, чтобы в 1936 году стать лауреатом литературной премии Мюнхе- на, в 1937 году — лауреатом премии Гёте, присуждаемой городом Франкфуртом, в 1938 году — лауреатом высшей государственной награды «Рейхсадлершильд», а в 1943 году — лауреатом премии имени Грильпарцера, присуждаемой городом Веной. Пожалуй, ни один немецкий писатель в Третьем рейхе, не счи- тая Агнес Мигель, не был удостоен такого количества наград. В этой связи возникает вопрос, какое отношение Кольбенхайер мог иметь к «внутренней эмиграции» и к журналу «Иннере рейх», считавшемуся рупором немецкой оппозиции? То, что в первом же номере этого журнала была опубликована его драма «Грегор и Ген- рих», а впоследствии ещё пять произведений писателя, не говоря уже о ряде обширных статей, посвященных его творчеству, ещё ни о чём не говорит, потому что в «Иннере рейх» публиковалась почти вся литературная элита Третьего рейха, за исключением Иоста, Розенберга и Геббельса, если последнего отнести к разряду 1 Rosenberg A. Der Mythos des 20. Jahrhunderts. Eine Wertung der seelisch-geistigen Gestaltenkämpfe unserer Zeit. München, 1942. S. 441. 206
писателей, на чём он неоднократно настаивал. Было ли это вынуж- денное прикрытие со стороны редакции журнала от возможных козней со стороны цензуры или в Кольбенхайере видели некоего соратника по духу? Несомненно, исторические романы Кольбенхайера выделялись на фоне огромного потока псевдоисторических поделок своей осно- вательностью, художественными достоинствами, наконец, опре- делённой философской окрашенностью. Однако после 1933 года каких-либо подвижек оппортунистского толка в его немногочис- ленных произведениях, написанных в этот период, трудно усмот- реть. Если взять его пьесу «Грегор и Генрих», посвященную про- тивостоянию папы Грегора VII и германского короля Генриха IV, завершившегося знаменитым хождением последнего в Каноссу, то в ней, по сравнению с пьесами на эту же тему, написанными Эрнстом фон Вильденбрухом и Паулем Эрнстом, если и просматри- вается некая оппозиция, то она носит деликатно-доброжелатель- ный характер, так что её и оппозицией-то трудно назвать. В этой пьесе нашло отражение официальное восприятие исторического события, считавшегося до этого времени своего рода политиче- ской раной, нанесённой немцам римско-католической церковью в давние времена. Казалось, ничто не изменилось в творческом настрое писателя, в его манере толкования исторических фактов, обусловленной приоритетом специфической биологической пара- дигмы, заявленной Кольбенхайером в »Bauhütte«, но некоторые аспекты всего произведения стали звучать громче, чем, может быть, стоило бы, учитывая направляющую роль нацистской пар- тии. «Грегор и Генрих» есть отражение реальных проявлений воз- действия происходящего в стране на произведение. Здесь как бы возникает наяву то, что трактуется как поэтическая фантазия, и настало время, когда революционный порыв перешёл в новую фазу, обрёл контуры стабилизации, настало время скорректиро- вать это движение, придать ему государственную значимость, а не просто заниматься реализацией каких-то партийных указаний. Фигура правителя в пьесе обретает знаковую сущность, всё реша- ется в противостоянии сил на верху. Масса — статисты, и в этом можно усмотреть желанную мечту Гримма, Биндинга и иже с ними о сохранении чистоты нацистского движения. Это вильгельминство чистой воды, то, что этим консерваторам было ближе их опыту, их переживаниям, и то, что они хотели видеть в преобразованном обществе. Однако все эти намёки не вызвали какой-либо реакции 207
в партийных кругах, более того, их просто не поняли, ибо речь шла не о реставрации прежнего статуса императора, хотя и в видоиз- менённом качестве, а о борьбе более широкого формата, выходя- щей за пределы собственного государства. Гитлер мыслил другими категориями, и создание рейха вселенского масштаба не вызывало у него и его окружения иных представлений о задачах, которые казались фёлькиш-националам первоочередными и на данном этапе развития нацистского государства. Более того, тогдашняя критика усмотрела в «Грегоре и Генрихе» «борьбу представителей двух расовых душ за расширение политической власти на земле. Король Генрих победил римскую идею... Грандиозная драматиче- ская шахматная партия Кольбенхайера занимает как политическая драма самое первое место в ряду сознающей свою ответственность исторической драматургии современности».1 Единственное, на чём ещё можно было построить оппозици- онную платформу Кольбенхайера времён нацизма, это усмотреть в его разделении обязанностей между пастырем и деятелем попытку снять напряжение между властью и церковью. Прощаясь с Грего- ром, Генрих говорит: «Рейх Христа включает в себя душу и тело, будь господином и опорой души, епископ Рима, и оставь кесарю кесарево».2 Не случайно Ганс Богнер в журнале «Дойче Борт», органе либеральной — насколько это было возможно в Третьем рейхе — направленности, характеризует драму Кольбенхайера как «драму современности, в ней представлена и поэтически изложена политико-религиозная борьба немецкой действительности изну- три». И тут же добавляет, испугавшись собственной смелости, что «неизбежные внешние схожести и намёки полностью отсутствуют».3 В действительности, если и были какие-то потуги оппозици- онного свойства или таковые казались современникам в позднем творчестве Кольбенхайера, то явственность их сродни некоей мимолётности. Тот поток наград, обрушившийся на Кольбенхай- ера, то внимание, которое оказывалось ему со стороны высшего руководства Третьего рейха, наконец, издание в 1944 году — не по случаю ли вступления Кольбенхайера в НСРПГ? — вось- митомного собрания сочинений писателя, хотя к этому времени 1 Цит. по: Ketelsen Uwe-K. Literatur und Drittes Reich. S. 31 2 Kolbenheyer E. G. Gregor und Heinrich / / Kolbenheyer E. G. Gesammelte Werke in acht Bänden. Sechter Band. Dramen und Gedichte. München, 1940. S. 489. 3 BognerH. Kolbenheyers Canossa-Drama // Das Deutsche Wort. Berlin, 06.07.1934. 208
книгоиздательская индустрия рейха сведена была почти на нет,— всё это говорит о том, что никаких оппозиционных настроений Кольбенхайер не испытывал. Вот примечательное признание его сторонников уже после разгрома Третьего рейха, когда, казалось бы, о приверженности нацизму надо было бы помалкивать. В феврале 1954 года на вечере, посвященном семидесятипятилетию Кольбен- хайера, один из ораторов сокрушался по поводу того, что писатель «скомпрометировал свой [биологический] труд слишком бурной приверженностью позднему Третьему рейху», в чём «поэт и фило- соф» и не собирался раскаиваться в грехах прошлого, подняв руку в нацистском приветствии, чем и вызвал восторг в зале.1 Если обращение Кольбенхайера к истории становления немец- кого духа определялось вполне конкретными историческими реа- лиями и фёлькиш-национальная обусловленность этого процесса, хотя и отягощенная мистическими интенциями с элементами идеологии «крови-и-почвы», создавала, пускай и мнимые, впе- чатляющие предпосылки некоего правдоподобия, то в историче- ских трилогиях Ганса Фридриха Блунка (Blunck, Hans Friedrich; 1888-1961) «Народ в становлении» (»Werdendes Volk«, 1922-1924) и «Сага праотцов» (»Die Urvätersaga«, 1926-1928), в романах «Вели- кое плавание» (»Die Große Fahrt«, 1936), «Король Гейзерих» (»König Geiserich«, 1936), в эпической книге «Сага о рейхе» (»Sage vom Reich«, 1941-1943) и в ряде других его произведений идеология «крови-и-почвы» представлена в полной мере в её неоспоримой значимости, не поддержанной какими-либо философскими довода- ми. Как, не без сарказма, заметил И. М. Фрадкин, «он перепахал всё поле древней германской истории, начиная ещё с мифологических и доисторических времён, и сумел обнаружить все доблести нор- дической расы едва ли не во тьме ледникового периода».2 Именно за это его и привечали нацисты, видя в нём писателя, могущего доходчивым языком проводить в жизнь основные постулаты идео- логии национал-социализма. Правда, сам Блунк полагал, что многие из этих постулатов он сформулировал ещё до того, как возникло нацистское движение, но ему хватило ума не вступать по этому поводу в распри с нацистами. 1 Anonym. Das hat er früher schon gemacht // Der Spiegel. 03.03.1954. S. 26. Фрадкин И. M. Официальная литература Третьей империи / / История немецкой литературы. Т. 5. 1918-1945. M., 1976. С. 342. 209
Нельзя сказать, что Блунк был отпетым нацистом, хотя и зани- мал высокие посты в Третьем рейхе и не был замечен в каких-либо оппозиционных акциях. Он был очень практичным человеком, и всё, что происходило в политической и повседневной жизни нацистской Германии его интересовало только в той мере, в какой это способствовало его благополучию. Как писал Вернер Берген- грюн, один из авторов «внутренней оппозиции», «он желал славы, читателей, больших тиражей книг, денег; все остальное его ничуть не трогало».1 Вместе с тем Блунк придерживался в расовой полити- ке довольно либеральных взглядов и в его произведениях эта тема не выделялась более явственно, чем это было принято в немецкой литературе конца XIX — начала XX веков. По крайней мере, когда осенью 1933 г. Блунк был назначен президентом «Имперской пала- ты письменности», он связал своё согласие занять этот пост с тем, что еврейские писатели не будут изгнаны из палаты, и Геббельс заверил его в том, что так и будет.2 Геббельсу на первых порах нужен был во главе «Имперской палаты письменности» человек, стоящий несколько в стороне от нацистской идеологии, что способствовало созданию положительно имиджа диктатуре на Западе. Однако последовавшая чистка палаты от расово неприемлемых членов показала, что слово Геббельса ничего не стоило. Когда же Блунк в октябре 1935 года предложил в одном из своих выступлений заграницей заключить для евреев в Германии некий «конкордат», Иост, председатель «Имперской академии поэзии», и Хинкель, упол- номоченный фюрера по очистке от евреев «Имперской палаты куль- туры», использовали эту возможность, чтобы убрать Блунка с поста президента «Имперской палаты письменности», оставив за ним звание «почётного президента» этого учреждения. Отсюда можно заключить, что антирасистские взгляды Блунка были не так уж серьёзны, если на следующий год Блунк основывает — естественно, не без согласия Геббельса — фонд «Немецкая служба сотрудничества с заграницей» (»Deutsches Auslandswerk«), а в 1937 году становит- ся членом НСРПГ, после чего, как и в случае с Кольбенхайером, 1 Bergengrün W. Schriftstellerexistenz in der Diktatur. Aufzeichungen und Reflexionen zu Politik // Geschichte und Kultur 1940 bis 1963 / Hrsg. v. F.-L. Kroll, N. L. Hackeis- berger, S. Taschka. 2005. S. 151. 2 Dahm V. Künstler als Funktionäre. Das Propagandaminidterium und die Reichs- kulturkammer // Hitlers Künstler. Die Kultur im Dienst des Nationalismus / Hrsg. v. H. Sarkowicz. F / Main, 2004. S. 75-109. 210
в 1938 году выходит десятитомное собрание сочинений писателя и сам фюрер вручает ему по случаю его пятидесятилетия медаль имени Гёте. Блунк принадлежит к когорте авторов, которые, начиная с 1907 года, попытались противопоставить неоромантизму обнов- лённый вариант областнической литературы (Heimatdichtung). Отказавшись от воспевания затхлой обыденности провинциального бытия и локальных деяний представителей разных ветвей немецких племён, населяющих ту или иную землю, эти авторы обратились к масштабному героическому прошлому, к предкам доисториче- ских времён в стремлении представить их прародителями именно немецкой нации и возвысить заодно и значимость своего замшелого родного угла, а именно немецких северных провинций. Учитывая неразрывную родственную связь с областнической литературой, произведения авторов этого направления лишены были каких-ли- бо художественных откровений, это была расхожая литература с претензиями на историко-философскую глубину, рассчитанная на вкусы мещанского читателя. Наиболее ярким представителем этого вида литературы являлся Блунк, известный, прежде всего, как певец «нордического Ренес- санса», как проповедник приоритета нордически-германской расы перед народами мира. Значимость этого плодовитого писателя, опубликовавшего до конца своей жизни 180 произведений разного свойства, не считая многочисленных статей, определялась не столь- ко художественными достоинствами его произведений, сколько умением подать материал в удобной и заманчивой для обывателя Зшаковке. На волне возникшего после проигранной войны интереса к прошлому немецкой нации его исторические романы представля- ли собой смесь реальных фактов с мистическими сказаниями ниж- ненемецкого фольклора. У него был свой круг читателей, и круг этот с каждым годом ширился, ибо Блунк нащупал нужную тематику и соответствующую тональность, отвечавшую настроениям обы- вательской публики, искавшей утешения в героическом прошлом. Первыми шагами в этом направлении было создание Блунком трилогии, получившей в годы нацизма название «Народ в становле- нии», в основу которой легла предыстория возникновения ганзей- ского города Гамбурга — «Хайн Хойер» (»Hein Hoyer«, 1922), «Беренд Фок. Легенда о шкипере-богоотступнике» (»Berend Fock. Mär vom got- tabtrünnigen Schiffer«, 1923) и «Штеллинг Роткинсон. История одного провозвестника и его народа» (»Stelling Rotkinnsohn. Die Geschichte 211
eines Verkünders und seines Volkes«, 1924). По широте охвата — от времён викингов до времён Тридцатилетней войны — эту три- логию сравнивали с «Предками» Густава Фрейтага, проследившего в шести томах своей эпопеи родословную одной буржуазной семьи от переселения народов (IV век) до революции 1848 года. Но если Фрейтага волновала судьба нарождающейся немецкой буржуазии, отсюда и надобность в родовитых предках, то Блунк мыслил более высокими категориями, и его собрание всевозможных легенд, ска- зок, историй из прошлого Гамбурга подаётся как некая летопись борьбы истинных германцев за свои права и свою веру, и во главе этой борьбы стоят личности, обладающие диктаторским нравом, что и помогает им сохранять немецкую общность. При этом особо подчёркивается пантеистическая суть северогерманского проте- стантизма, основы которого определяются нордической мистикой и лишь отчасти христианской верой. В подтверждение этому Блунк создаёт книгу «Сказок Нижней Эльбы» (»Märchen von der Niederelbe«, 1923-1931) в трёх томах, которая является своеобразным пандемо- ниумом всевозможной нечисти, мистических явлений, всего того мира, который остался в памяти народа с архаических времён. Значимость этой книги определяется, прежде всего, географи- ческим местоположением, нижнегерманской аурой, ибо именно здесь, по мнению правоверных фёлькиш-националов, и лежат основы немецкого духа, немецкости как таковой, если можно так выразиться. Следующим шагом к выяснению, откуда есть пошёл настоящий немецкий народ, стала трилогия «Сага праотцов», повествующая о германцах доисторического времени и являющаяся класси- ческим образцом фёлькиш-национальной трактовки идеологии «крови-и-почвы». Здесь в большей степени, чем в первой трилогии, по причине отсутствия более или менее прочной исторической базы преобладает мифологическая трактовка событий, являющих собой собрание различного рода германских и античных мифов в вольной трактовке, а мистические откровения придают этой трилогии статус некоей германской Библии. Временные дефиниции каждого из романов этого цикла носят относительный характер, это подтверждает и сам автор,1 но главное здесь не историческая верность, а воссоздание некоего архетипа германца на все времена. 1 Grothe H. Hans Friedrich Blunck. Zu seinem 50. Geburtstag am 3. September 1938 // Bücherkunde. Berlin, 1938. H. 9. S. 471-472. 212
В первом романе «Спор с богами» (»Streit mit den Göttern«, 1926), повествующем о временах бронзового века, главным героем выступает Виланд, искусный кузнец, древнегерманский полубог хтонического свойства, олицетворяющий собой германского героя, могущего противостоять богам и самому стать равным богам, под- нявшись на выкованных им крыльях над ними. Второй роман «Борьба созвездий» (»Kampf der Gestirne«, 1926) уводит читателя во времена каменного века, во времена «станов- ления германцев как народа», когда они начали превращаться из кочующего племени в оседлых крестьян и охотников со своими обычаями и верованиями. При этом сам процесс становления германцев как народа происходит в едином ключе с процессами, происходящими в космосе, где идёт неустанная борьба света против тьмы, из чего следует понимать, что германцы и есть порождение света и изначально отмечены богами как избранная нация. Понят- но, что здесь явно прослеживается желание установить в пику евреям первородность и избранность германцев. Главный герой романа Улль, назвавший себя Диувисом (отсюда посыл к древне- германским богам), вождь своего народа, создаёт свою собственную религию, основанную на поклонении солнцу, которая помогает ему сплотить вокруг себя народ. Благодарные потомки возведут его потом в ранг божества. Третий роман «Овладение огнём» (»Gewalt über das Feuer«, 1928) уводит читателя в ещё более дальние времена, во времена матриархата, когда человек находился на ещё более низком уровне, да и сами первоначальные боги без цели бродили по земле. Тогда бог-создатель решил передать господство над землёй людям с тем, чтобы они создали здесь райскую обитель. Какое-то праплемя женщин, оставшихся без мужчин, не вернувшихся с охоты, нахо- дит тяжелораненого мужчину, выхаживает его, и именно с него начинается новая жизнь, потому что он случайно добывает огонь, изобретает лук, успешно охотится на грозных зверей, создаёт искус- ство, некое подобие религии и, наконец, моногамию, положив тем самым конец матриархату. Богу-создателю оставалось только дать этому племени язык и музыку. Культ героя, вождя, фюрера определяет основу обеих трилогий Блунка. Хотя народ как таковой присутствует в этих трилогиях, но он всегда выступает в них в роли статистов. Народная масса, как и мыслили фёлькиш-националы, должна была служить для героев фоном, именно в этом заключалась их контроверза с нацистами, 213
когда те обратились в решительную минуту за помощью к массам, забив их головы благостными посулами. «Гитлеризм», как говорил Г. Гримм, а не «чистый национал-социализм» взял верх в «революци- онном движении». Сказать, что Блунк был ярым сторонником этих чаяний фёлькиш-националов, было бы натяжкой, хотя он и вхо- дил в состав авторов, группировавшихся вокруг журнала «Иннере рейх», органа консерваторов различного толка. Однако он всегда держал нос по ветру и умел высказывать собственные взгляды в приемлемой форме, не вызывавшей у партийного руководства нацистов каких-либо недоуменных вопросов. Обе трилогии были выражением настроений фёлькиш-националов до тех пор, пока они соответствовали их сословным представлениям о миропорядке и надеждам на возвращение духа времён последнего кайзера. После 1933 года творчество Блунка не претерпело особых изме- нений, разве что более чётко определилась тенденция к созданию образов немцев-первооткрывателей, забытых или отодвинутых на задний план непониманием их заслуг собственным народом. Историческим произведениям времён Веймарской республики, а Третьего рейха в особенности, вообще был свойственен дух переписывания истории в пользу немцев, культ непонятых и недо- оценённых героев. Эта мысль достаточно ясно просматривалась и в произведениях Блунка 20-х годов, теперь же она стала домини- рующей в его творчестве. При этом речь шла не столько о восстанов- лении якобы исторической справедливости, сколько об упущенных возможностях установления немецкого приоритета в открытии новых земель и соответственно о расширении присутствия немцев в мире. Именно этой проблеме посвящен роман Блунка «Великое плавание» (»Die Große Fahrt«, 1935), в котором речь идёт о несо- стоявшейся колонизации Америки, открытой викингами задолго до Христофора Колумба. Главный герой романа Дидерик Пининг, бывший морской разбойник, а теперь наместник короля Дании и Норвегии в Исландии (действие романа происходит в XV веке), обуян мыслью переселить немецких и исландских крестьян в откры- тую им вновь Америку, называвшуюся тогда викингами Винландом. Акция эта носит глобальный характер, потому что Пининг понимает под немцами вообще все северные народы, включая сюда также датчан, голландцев и фламандцев, и целью этой акции является не только колонизация новых земель, но и достижение немцами мирового господства: «Стоит нам только там, за океаном, заво- евать новый рейх, как мы станем могущественными над всеми 214
народами».1 Однако время смелых викингов прошло. Отстояв свою независимость от англичан, пережив землетрясения, чуму, гражданскую войну, жители острова хотели обрести покой: «Видя, как Дания и Швеция обескровливают самих себя в войне, весь Север, по прошествии своих великих времён, пребывал в состоянии смутного смертельного страха перед сильными народами».2 Здесь уже не до захвата новых земель, хорошо бы сохранить свои земли, и подавляющее большинство жителей Исландии выступило против отправки экспедиции в неизведанные страны. Свою лепту в это дело внесла и церковь, озабоченная тем, чтобы обрести независимость от папы, и здесь верх берут местные проблемы, ибо главное сейчас обретение собственной духовности, «внутреннего рейха немцев», и поэтому сын Пининга, священник, хотя и увлечён идеями отца, всё же остаётся верен посылу Лютера: «Меня влечёт в Эрфурт и Виттенберг, там лежит Индия немцев... Если ещё раз появится спаситель, то он возникнет из народов Севера. И он освободит нас, немцев, от Рима».3 Поиски «внутреннего рейха», заключает Блунк не без сожаления, привели к тому, что «Германия больше не боролась за обретение новых миров, проливая кровь столетиями в войнах князей и обретении собственной веры».4 Религиозные веяния времён Реформации и «викинго-приключенческие германские инстинкты» не слились воедино, и в этом, как отмечала нацистская критика, и состоит «германская трагедия».5 В качестве антитезы к Пинингу Блунк пишет исторический роман «Король Гейзерих» (»König Geiserich«, 1936), повествующий 0 взлёте королевства вандалов. По сути дела, это не столько истори- ческий роман (по многим позициям он плод фантазии автора и мало связан с реальными, хотя и скудными сведениями о Гейзерихе), сколько роман о фюрере, при этом с такими прямыми отсылками к современности, что порой напоминает некий свободный ком- ментарий к «Майн кампф». Практически вся идеология и логика построения нацистского государства, как и недвусмысленные отсылки к личности самого Гитлера, нашли прямое отражение в романе Блунка. 1 BlunckH.F. Die Große Fahrt // BlunckH.F. Gesammelte Werke. Bd. 7. o. J. S. 251. 2 Ibid. S. 264. 3 Ibid. S. 246. 4 BlunckH.F. Op. cit. S. 278. 5 Mulot A. Die deutsche Dichtung unserer Zeit. Stuttgart, 1944. S. 261. 215
Выбор на Гейзериха пал не случайно, ибо в немецкой исто- риографии он считается «уникальной фигурой среди германских королей великого переселения народов»,1 поэтому аналогии с прав- лением Гитлера должны подтвердить преемственность фюрера как руководителя страны великим традициям великих потомков. В значительной мере «Король Гейзерих» напоминает знаменитый роман Феликса Дана «Борьба за Рим» (»Ein Kampf um Rom«, 1876), однако история империи вандалов, в отличие от Дана, трактуется Блунком чрезвычайно оптимистически, и не потому, что речь идёт лишь о годах успешного правления Гейзериха. Главное в романе Блунка — образ короля, образ фюрера, отца своего народа, стремя- щего создать новое государство всеобщего блага, идущего к своей цели вопреки проискам консервативной родовой знати и церкви. Если вначале романа речь шла о создании «нового рейха», напоми- навшего в какой-то мере «райскую обитель» для вандалов, уставших от бесконечных блужданий по Европе, то постепенно на первом место выходит мысль о создании нового государства, сильного, неза- висимого от внешнего мира, в данном случае от римской империи. И это государство возникло «по воле... юного князя Гейзериха»,2 а не по воле самих вандалов. Блунк постоянно подчёркивает, что Гейзерих, как и Гитлер, единолично решая вопросы мира и войны, не советуясь ни со старейшинами, ни с тингом, древним парламен- том вандалов, т.е. действует как диктатор. Законы, изданные Гей- зерихом, а не свободное волеизъявление определяют жизнь нового государства вандалов: «Он издал строгие законы против беспорядка и распущенности, оберегал свой народ от обычаев африканцев и требовал от молодых воинов заключения браков и сильных маль- чиков... упорядочил религиозные дела и следил за тем, чтобы его вандалы оставались приверженцами одной веры, а другие были бы отделены, потому что он не хотел, чтобы его народ был вовлечён в церковные распри. Он сам давал пример простой скромности, как того требовало пуританское учение арианов. О тайной связи между ним и богом, о призыве, который он когда-то услыхал, никто не знал. Иногда он резко обрывал разговор или беседу со священ- никами. «Так хочет бог!»,— заявлял он решительно, и считал, что 1 Диснер Г.-И. Королевство вандалов. Взлёт и падение. СПб., 2002. С. 88. 2 Blunck H. F. König Geiserich. Eine Erzählung von Geiserich und dem Zug der Wanda- len // Blunck H.F. Gesammelte Werke. Bd. 2. Hamburg, 1937. S. 191. 216
предвечный Отец скорее стоит на стороне государства, взыскую- щего мира, чем на стороне склочных вероучений».1 Многое из того, что насаждает Гейзерих в новом государстве (расправа со старейшинами, наследование власти, устранение женщин от власти, возрождение народных ремёсел, обращение к народным обычаям, запреты на браки с иноверцами) напоминает подобные же действия нацистских властей. Блунк как бы подводит читателя к пониманию того, что именно так создаются великие государства, намекая тем самым на близость Третьего рейха заветам германского короля Гейзериха. Даже такой, казалось бы, личный штрих — долгое безбрачие Гейзериха — трактуется Блунком как высшее проявление полной отдачи себя королём заботам о народе, ибо «он повенчан с народом»,2 и в этом можно усмотреть прямую отсылку к Гитлеру, остававшегося на момент издания романа неже- натым и заключившим брак с Евой Браун перед самой смертью: «Его путь означал сверхчеловеческий поступок, долг, жертвенность и одиночество великого человека. Он внимал призыву бога и своего бедного народа; он сотворил свободу и силу своего рейха; и за это он потерял то, что делает жизнь других светлой и восхитительной».3 Нацистская критика уловила внутренний посыл романа Блу- нка, посчитав это произведение писателя «политическим эпосом»,4 увидев в нём «выражение судьбы народа и фюрера, вырванное из оков прошлого, освобождённое от фальшивых исторических оценок и приближенное к сегодняшнему народному восприятию».5 Несомненный успех «Гейзериха» в политических кругах Третьего рейха побудил Блунка представить идею «судьбы народа и фюрера» в ином, приближенном к запросам времени варианте. Как истый царедворец, всегда державший нос по ветру, он уло- вил, в отличие от Г. Гримма, смену экспансионистских настрое- ний в политике Гитлера и написал в духе стародавней концепции »Drang nach Osten« очередной исторический опус — роман «Вольтер Blunck Н. F. König Geiserich. Eine Erzählung von Geiserich und dem Zug der Wanda- len // Blunck H. F. Gesammelte Werke. Bd. 2. Hamburg, 1937. S. 234. 2 Ibid. S. 171. 3 Ibid. S. 399. 4 Mulot A. Die deutsche Dichtung unserer Zeit. Stuttgart, 1944. S. 238. 5 SchultzeJ. Blunck, Hans Friedrich: König Geiserich // Die Bücherei, Berlin, 1937. H.l/2. S. 82. 217
фон Плеттенберг. Магистр немецкого ордена в Ливонии» (»Wolter von Plettenberg. Deutschordensmeister in Livland«, 1938), в котором напомнил о героических деяниях Ливонского рыцарского ордена в борьбе с набиравшим силу Московским княжеством. Не случай- но Геббельс лично отобрал для праздничного сборника «Ваймарер Блэттер 1938» (»Weimarer Blätter 1938«), посвященного первой «Великогерманской неделе книги», главу из этого романа, в кото- рой рассказывается о проигранной русскими войсками битвы под Псковом в 1502 году.1 Роман построен по известному принципу немецких истори- ческих романов, когда какое-либо локальное событие раздувается чуть ли не до вселенских размеров. Маленькая Ливония, раздирае- мая внутренними политическими, экономическими и религиозны- ми проблемами и являющаяся своеобразным форпостом немецкого присутствия на Востоке, собирается идти войной на Псков и Новго- род, потому что в последнем по приказу царя Ивана III было закрыто самое большое и влиятельное представительство ганзейских купцов, считавших Новгород исконно немецким городом. Возможности инициатора этого предприятия, магистра Ливон- ского ордена Вольтера фон Плеттенберга, ограничены. Попыт- ки уговорить папу Римского объявить крестовый поход против Московского княжества провалились, и поэтому он призывает под свои знамёна литовцев, шведов, датчан, завлекая их тем, что в случае успеха «мы станем наследниками земель вплоть до Сиби- ри»,2 и одновременно пугая их нашествием варваров: «Речь идёт не только о Ливонии, но и о судьбе древнего народа господ, всего человечества», ибо «Москва грозит повсюду... она собирается раз- рушить старую Европу».3 Плеттенберг выступает в романе как полководец и богодан- ный вождь: «Ливония была маленькой империей немцев, ливов, эстонцев и латышей, в которой аристократы и архиепископы, города и орденские рыцари вели борьбу за свои крепости, и кото- рую только теперь, посланный судьбой магистр немецкого ордена 1 Blunck H. F. Die Schlacht bei Pleskau // Weimarer Blätter 1938. Festgabe zur ersten Großdeutschen Buchwoche. Leipzig, 1938. S. 102-116. 2 Blunck H. F. Wolter von Plattenberg. Deutschordensmeister in Livland. Hamburg, 1938. S. 40. 3 Ibid. S. 41, 49. 218
Вольтер фон Плеттенберг, соединил под своё начало, преодолев силу каждого из них».1 Собрав достаточно большое войско, Плеттенберг попытался в 1502 году взять штурмом Псков и Новгород, однако оба города устояли, хотя в боях под ними у озера Смолина русская армия понесла большие потери и отступила; отступил, впрочем, и Плет- тенберг, хотя победа была признана за ним. В изложении Блунка все эти события безмерно приукрашены, начиная от количества погибших со стороны русских (свыше сорока тысяч, хотя по свидетельству немецких же историков обе армии насчитывали всего семнадцать тысяч солдат) и кончая воспевани- ем этой победы как события, «положившего первое ограничение расширению России».2 Но ограничение это оказалось недолгим. На следующий год Плеттенберг вынужден был подписать мирный договор с Россией на 6 лет, который неоднократно продлевался, и в соответствии с которым к России отошли многие ливонские земли, хотя Блунк утверждает, что якобы Москва, испугавшаяся предполагаемого нового похода Плеттенберга на Новгород, сама запросила магистра о мире.3 Противопоставление русского царя и ливонского магистра в романе намеренно доведено до крайности оценок: царь — это не просыхающий пьяница, любящий в одежде простолюдина ходить по Москве с тем, чтобы лично узнать, чем занимаются люди, и в то же время объединитель земли русской, славящийся своей жестокостью, т.е. варвар; Плеттенберг, наоборот — разум- ный правитель, умеющий найти общий язык с представителями различных слоев общества, строитель новой жизни в Ливонии, не чурающийся общения с простыми людьми, да к тому же ещё и олицетворение жертвенности, отказавшийся от личной жизни ради блага немецкого народа. Здесь опять отсылки к Гейзериху, к Гитлеру. Образ Плеттенберга, а с ним и образ Ливонского рыцар- ского ордена, предстают в некоей мистической ауре спасителей европейской цивилизации, наделённых могучей неземной силой в борьбе против русского царя: «Европа дрожала перед ним, князья BlunckH.F. Wolter von Plattenberg. Deutschordensmeister in Livland. Hamburg, 1938. S. 7. 2 Inid. S. 273. 3 Ibid. S. 274. 219
и короли вынуждены были искать его милости. Только немецкий орден в Ливонии осмелился выступить против царя».1 Весь настрой романа определяется необходимостью борьбы против «азиатского большевизма», несущего угрозу всему челове- честву, и только немцы в состоянии противостоять этой опасности. В стремлении провести параллели с современностью Блунк идёт настолько далеко, что вводит в роман персонаж татарского хана Бориса Уланова (сиречь Ленина), которого царь Иван III собирал- ся было казнить за то, что его войска не достаточно мужественно сражались под Новгородом, но благодаря заступничеству маршала Тёвдена, главного военного советника царя, отказался от своего намерения, о чём впоследствии очень сожалел, потому что считал Уланова хитрым военачальником, мечтающим с помощью России стать ханом всех татар.2 Сказать, что весь роман пронизан нацистской идеологией, было бы неправильно, ибо в основе его лежит старая погудка »Drang nach Osten«, но в интерпретации нацистов она обрела радикальный характер, когда за дело взялись не простые колонисты, а до зубов вооружённая армия. В этом контексте роман Блунка пришёлся как нельзя кстати, став, по словам нацистской критики, «символом для определения пути движения рейха»,3 «проясняющим и подтвержда- ющим литературными средствами на примерах прошлого сущность и жизнь нашего времени».4 Ганс Фридрих Блунк, несомненно, был значимой фигурой в годы нацизма. Певец «нордического Ренессанса» и «нижнегер- манской самости», понимаемой как выражение истинной расовой немецкости, он естественно вписывался своим творчеством в иде- ологический антураж национал-социализма, за что и был ценим тогдашними правителями. Блунк, пожалуй, был единственным писателем из стана фёлькиш-националов, кто воспринимал наци- онал-социализм таким, какой он есть, не беспокоясь, как это было свойственно Г. Гримму или Р. Г. Биндингу, о «чистоте» рядов партии, не говоря уже о какой-то иной формации нацистского государ- ства, как это мыслилось Э. Юнгером и другими представителями 1 BlunckH.F. Op. cit. S. 89. 2 Ibid. S. 91 3 Mulot A. Op. cit. S. 266. 4 Langenbucher H. Volkhafte Dichtung der Zeit. Berlin, 1944. S. 413. 220
«консервативной революции». Говоря другими словами, Блунк был составной частью национал-социализма. Тем не менее, после 1945 года Блунк называл себя «анти- фашистом в кресле Палаты письменности»1 и слал в 1947 году жалостливые письма Томасу Манну,2 а также Иоганнесу Р. Бехеру3 по поводу судебных преследований его за нацистское прошлое. Иоганнес Р. Бехер вообще отказался вести переписку с Блунком, а Томас Манн довольно резко отклонил просьбу Блунка вступиться за него, заявив, что «для меня, демонстративно порвавшему с Тре- тьей империей, было бы совсем не к лицу ходатайствовать перед оккупационными властями за представителя литературы и видного деятеля этой «империи».4 В этом же письме Т. Манн дал очень верную характеристику Г.Ф. Блунка как писателя и как человека: «Слишком велика там (в нацистской Германии. — Е. 3.) готовность стать на сторону зла — покуда кажется, что «история» подтверждает его правоту. Но писа- телю, художнику следовало бы знать, что, хотя жизнь и со многим мирится, безнравственности совершенной она не терпит».5 Несколько иначе строились отношения с национал-социализ- мом авторов фёлькиш-национальной ориентации Лулу фон Штра- ус- унд-Торней и Агнес Мигель, группировавшихся вокруг Бёрриса фон Мюнхгаузена, основателя Гёттингенского кружка, издававшего в 1898, 1900, 1901, 1905 и 1923 годах. «Гёттингенский альманах муз». Члены этого кружка исповедовали в пику натурализму, поэти- ке больших городов, идеи северогерманского неоромантизма, про- являя особый интерес к метафизике расы, мистике души, к родным 1 Sarkowicz Н. Auf der Sessel der Reichsschrifttumkammer. Der Internationalen PEN, der Schriftstel der Hans Friedrich Blunck und den Dunstkreis des Völkischen // Frankfurter Allgemeine Zeitung, 03.09.1988. 2 Блунк буквально засыпал T. Манна письмами, ища у него поддержки и защиты от судебного преследования. См. Mann Th. Tagebücher 1946-1948 / Hrsg. v. I. Jens. F / Main, 1989, a также Mann Th. Briefe 1948-1955 und Nachlese / Hrsg. v. E. Mann. Akkgäu, 1965. Писем было столько, что из них получилась настоящая книга »Tho- mas Mann und Hans Friedrich Blunck. Briefwechel und Aufzeichnungen. Hamburg, 1968». Еженедельник «Цайт» поместил в 1963 г. ответ Т. Манна на письма Блунка (Mann Th. An Hans Friedrich Blunck // Die Zeit, 20.09.1963.) Письмо И. Р. Бехера Т. Манну о просьбе Блунка дать ему положительную рекомен- дацию (Mann Th. Tagebücher 1946-1948 / Hrsg. v. I. Jens. F / Main, 1989. S. 505.). 4 Манн T. Письма / Под ред. CK. Апта. M., 1975. С. 200. 5 Там же. С. 201. 221
местам, к романтизму старой формации, что нашло своё выражение в их приверженности жанру баллады на темы преимущественно средневековой истории Германии. В массе своей это были истори- ческие анекдоты локальной значимости, выискиваемые из местных хроник и малоизвестные даже историкам. По большому счёту, эти баллады были прямым порождением Heimatdichtung и только доста- точно талантливая интерпретация этих анекдотов, освящённая пафосом фёлькиш-национального свойства, да общественно-по- литический настрой в Германии начала XX века способствовали известности этому жанру. Немногие прозаические произведения авторов Гёттингенского кружка также были посвящены прошлому, хотя и с элементами Heimatdichtung. Путь каждого из названных авторов к национал-социализму различен, и это служит лишним доказательством невозможности причислять каждого из представи- телей фёлькиш-националов к истовым сторонникам нового режима при сохранении общей идеологической близости их творчества национал-социалистским постулатам. Несомненно, вдохновителем и в известной степени идеологом авторов Гёттингенского кружка был барон Бёррис фон Мюнхгау- зен (Münchhausen, Börries, Freiherr von; 1874-1945), потомок того самого барона Мюнхгаузена, известного своими необыкновенными приключениями и получившего в Германии титул «барона-враля» (Lügenbaron). С 1895 по 1899 год Бёррис фон Мюнхгаузен изучал юриспруденцию в университетах Гейдельберга, Мюнхена, Гёттин- гена и Берлина, а после успешной защиты диссертации обратился к изучению философии и естественных наук. Прослушав курс лекций в Гёттингене, он собрал вокруг себя литературную моло- дёжь и даже основал литературную академию. Первая книга поэта «Стихи» (»Gedichte«) вышла в 1898 году, за ней последовали «Иуда» (»Juda«, 1900), «Баллады» (»Balladen«, 1901), «Книга рыцарских песен» (»Ritterliches Liederbuch«, 1903), «Сердце в латах» (»Das Herz im Har- nisch«, 1911). Эти стихи создали ему славу обновителя баллады, хотя Мюнхгаузен только возродил это «дремлющее королевское дитя немецкой поэзии», не добавив ему ничего нового, но и этого было достаточно для того, чтобы привлечь внимание читающей публики к молодому поэту. Конец XIX — начало XX веков в Германии отме- чены всеобщим повышенным интересом к древней истории немец- кого народа, и поэзия Мюнхгаузена пришлась как никогда кстати. Особая привлекательность его стихов заключается в языковой простоте, в отсутствии стилистических изысков, тёмных метафор, 222
сложных символов. Мюнхгаузен избегает подробностей, сразу же вводит читателя в курс дела, достаточно динамично развёртывает сюжет и заканчивает его чёткой, надолго запоминающейся фразой. Привлекательность баллад Мюнхгаузена строится в большей мере не на чтении текста, а на его произношении, что также придаёт этому жанру элемент стародавности, когда литература была про- износимой, а не читаемой. Если в первых стихах, посвященных мрачной героике севе- ро-германского эпоса (например, «Бешеная гонка Бодана», «Хельге», «Харальд») заметно ощущается сказовая интонация, опосредованная обильным цитированием из «Эдды» и других известных источников, то последующие стихи рыцарского цикла носят частично назидатель- ный (например, «Нашествие гуннов», «Восстание крестьян»), частич- но залихватский характер (например, «Бивачные песни времён Тридцатилетней войны», «Епископ-сквернослов» и «Сага о кожаных штанах»), что определяется историческим временным фактором. Епископ-сквернослов «Зовут в Италию. На кой? Влажна сия причуда!» — Епископ Крут сказал с тоской И по столу хватил рукой — Аж прыгнула посуда. «Мы в адском пламени сгорим Из-за поездки в чёртов Рим! Всё проклянёшь, покуда Дотащишься дотуда». До папы весть дошла, что Крут Ругается безбожно. И вот легат уж тут как тут И просит в Рим на папский суд Приехать неотложно... На сотню непотребных слов Дал отпущение грехов Прелату добрый духовник — И думал, что запас велик. Чуть свет карета седока Несёт по кочкам ходко. Внутри молчание пока. В окне трясутся нос, щека И складки подбородка. 223
Но мук подагры наконец Не выдержал святой отец: «Эй, кучер! Легче ты, баран! Без ног доставишь в Ватикан!» Прислужник в замке в нужный час Не вспомнил про побудку. «Дерьмо собачье!» В этот раз Всерьёз уменьшился запас — Прелат струхнул не в шутку! На въезде в Лемниц был овраг, И колесо в овраге — крак! Накладная поломка! Крут выругался громко... А вот и Мюнхен! Град хмельной! Гуляй на всю катушку! Цирюльник пьяною рукой На требник вывернул в пивной Епископскую кружку. Такого Круг спустить не мог: «Ах ты, мозгляк! Срамной стручок! Вонючая отрыжка! Тебе, мерзавец, крышка!» Но вскоре опустил кулак: Не говоря ни слова, За кружку заплатил «мозгляк», И Крут, хотя запас иссяк, Сиял, как пфенниг новый: «Мне Мюнхен люб! Случись сто бед — Нужды скупиться больше нет! Пусть в Риме духовенства цвет Потерпит, бес им в ногу! Не двинусь я, ей-богу Пока запас не обновят — Я слишком мало, верхогляд, Проклятий взял в дорогу!»1 Особый раздел представляет цикл стихов, навеянных цыган- ской романтикой и написанных Мюнхгаузеном в годы его стран- ствий с цыганским табором, и тематикой торы. За ним укрепилась слава «последнего рыцаря» высокой поэзии, для которого важен был не социальный статус героя, а его духовный аристократизм, и тут 1 Пер. Михаила Лукашевича. 224
возникает любопытный парадокс этнического свойства, который свидетельствует о двойственности натуры Мюнхгаузена как чело- века, как писателя и как политика. С одной стороны, как бы Мюнхгаузен ни открещивался от это- го, в нём «говорит высокомерный юнкер и феодальный властолю- бец, у которого совершенно отсутствует какое-либо социальное понимание»,1 хотя уже то обстоятельство, что «он различал три вида аристократов — аристократов меча, к которым причислял и себя; купеческих аристократов (Фуггеры) и евреев», называя последних «старейшими аристократами мира»,2 свидетельствует о его своео- бразном социальном мышлении. Более того, увлечение Мюнхгау- зена в эти годы идеями социал-демократов привело к тому, что он на какое-то время вышел из церкви и даже готов был отказаться от баронского титула, и, как следствие этих социальных шатаний, бродяжничество по Германии, хотя и непродолжительное, с цыга- нами и циркачами. Подобные настроения нашли своё выражение в его стихотворении «Колокол»: Колокол нынче гремит перед бурею, Нынче на улице ливень стеной, Но через эти предвестия хмурые Слышится издали голос иной. Вынутый из деревянного ящика, К небу охотничий рог вострубит, Будто застонет душа и расплачется: «Бог да простит тебя, Бог да простит!» Бог да простит тебя, белое рыцарство! Крепко стоит на земле мужичок, И силой тёмною, силой корыстною Будет ославлен твой герб и значок. Рыцарский замок сияет за облаком, Только однажды сюда подойдут, Как кузнецы, поработают молотом - И вековые врата упадут. Скажут хозяину: «С рыцарством кончено!», И между рёбер лопатой его. В ножнах останется меч остроточеный - Рыцарь не станет клеймить никого. Münchhausen В. von. »Der Ritterliche Dichter« // Die Neue Literatur. Dezember 1934. S. 761. Ibid. 225
Чёрное пламя под сводами рыскает, Рушатся стены, растоптан значок. Бог да простит тебя, бедное рыцарство! Крепко стоит на земле мужичок.1 С другой стороны, называя себя «не практикующим антисеми- том»,2 Мюнхгаузен считал евреев «самой древнейшей аристократи- ей» и восхищался античным иудаизмом, оставаясь при этом против- ником того, что «в немецкой литературе евреи занимают ведущее место», хотя, «как бы это ни было для меня невыносимо, место это они занимают по праву».3 Пожалуй, самым ярким примером его особого отношения к еврейской культуре является книга баллад «Иуда» (»Juda«, 1900), в которых воспеваются еврейские герои Моисей, Самсон, Энак, еврейские праздники. Книга, изданная в роскошном оформлении в стиле «модерн» с иллюстрациями еврей- ского художника Эфраима МозесаЛилиена (Lilien, Ephraim Moses), долгое время воспринималась в еврейских бюргерских семьях как знаменательный подарок молодым людям во время торжественного акта Бар Мицва, представляющего собой некий аналог христиан- ской конфирмации. Говоря о специфике «становления Мюнхгаузена на пути от пев- ца еврейской мощи и еврейских героев к фёлькиш-национальному барду», Сэмми Гронеман, близкий друг писателя, отмечал: «Он любил древний иудаизм и старых маккавеицев, укоренившихся в его традициях. Он ненавидел ассимиляцию и не понимал, как может еврей чувствовать себя иначе, чем аристократом».4 Выходящая в Берлине еврейская газета «Вельт» (»Die Welt«) писала в 1903 г.: «Всегда симпатичный барон фон Мюнхгаузен прямо и ясно выска- зывает своё мнение. Он называет сионизм пробуждением гордого аристократического сознания благородного народа. Он не верит в его реализацию, потому что плебеи, большинство плебеев ничего для этого не делают».5 1 Пер. Е. В. Лукина. 2 Deine Augen über jedem Verse, den ich schrieb. Börries von Münchhausen. Levin Ludwig Schücking Briefwechsel 1897-1945 / Hrsg. v. B.E. Schücking. 2001. S. 229. 3 GronemannS. Erinnerungen / Hrsg. v. J. Schlör. 2002. S. 49.— Цит. по: http:// de.wikipedia.org/wiki/Börries_Freiherr_von_Münchhausen 4 Ibid. S. 69. Цит. по: http://de.wikipedia.org/wiki/Borries_Freiherr_von_Munchhausen 226
Вероятно, поэтому Мюнхгаузен, придававший большое значе- ние аристократии как таковой, видевший в ней соль земли, столь яростно накидывался на евреев, писателей по цеху, воспринимая их людьми без роду и племени (Гофмансталь, Майринк вызывали у него «отвращение»), пытавшимся обустроиться в чуждом им мире. Именно поэтому период «бури и натиска» в специфическом Мюнхгаузенском исполнении длился недолго. Уже в 1911 году Мюн- хгаузен сблизился с Адольфом Бартельсом, главным антисемитом в немецком литературоведении. В письме к Бартельсу Мюнхгаузен дистанцируется от своего цикла баллад «Иуда» и предлагает ему создать некое тайное общество, которое занималось бы пробле- мой оттеснения еврейской культуры в Германии на задний план.1 Неслучайно Бартельс помещает Мюнхгаузена в 1922 году в раздел «Национализм» в своей книге «Немецкая литература от Геббеля до современности», замечая, что как «его баллады и исторические стихи,., так и он сам как личность, достойны внимания».2 Первая мировая война, в которой Мюнхгаузен принимал участие сначала в качестве офицера конно-гвардейского полка, а затем — сотрудника иностранного отдела Главного штаба, как и знакомство с Артуром Мёллером ван ден Бруком, Гансом Гриммом, Вальдемаром Бонзельсом и Фридрихом Гундольфом, являвшимися также сотрудниками этого отдела, укрепили в нём националистские консервативные взгляды, которые проявлялись и раньше в его творчестве. Поэтому Мюнхгаузен, начиная с 1923 года, уже более конкретно выражает свои политические взгляды: «Дело в том, что я немец, и поэтому могу полностью наслаждаться только немецким искусством».3 Подобные заявления, при сохранении на протяжении всей своей жизни тесных дружеских контактов с евреями, свиде- тельствуют о некоем разделении антисемитизма для внутреннего и внешнего употребления. В письме к Ине Зайдель в 1929 году Мюнхгаузен утверждает: «Вы знаете, я не антисемит, но верю в то, что всё же вынужден защищать немецкую самость в её отчаянной оборонительной борьбе против разрастания еврейского духа»,4 Münchhausen, Börnes Freiherr von // Deutsche Biographie / www.deutsche-bio- graphie.de Bartels A. Die deutsche Dichtung von Hebbel bis zur Gegenwart. Die Jüngeren. Leip- zig, 1921. S. 44. 3 Цит. по: Wulf J. Op. cit. S. 468. Цит. по: http://de.wikipedia.org/wiki/Borries_Freiherr_von_Munchhausen 227
а несколькими годами раньше в журнале «Дойчес Адельсблат» (»Deutsches Adelsblatt«) он же заявляет совершенно в расистском духе о том, что «брак между арийцами и евреями всегда порожда- ет ублюдков».1 Вообще 20-е — начало 30-х годов характеризуются в жизни Мюнхгаузена не столько творческими достижениями, их просто не было, сколько усилением политической деятельности. Мюнхгаузен становится публицистом, с 1925 года он занимает в журнале «Фольк унд рассе» (»Volk und Rasse«) пост редактора приложения «Фольк им ворт» (»Volk im Wort«). Именно в эти годы формируется политическая позиция Мюнхгаузена, обретают силу его ожесточённые нападки на современную литературу и искусство, преимущественно на экспрессионизм, как и на саму Веймарскую республику; именно в эти годы формируется костяк фёлькиш-на- циональной оппозиции под его идеологическим руководством, куда вошли Э.Г. Кольбенхайер, В. Шэфер, Г.Ф. Блунк, Г. Йост, Г. Гримм и Э. Штраус, который получил в преддверии прихода к власти нацистов название «Вартбургер крайс» (»Wartburger Kreis«, 1932). Его ежегодные встречи с присуждением серебряной Вартбургской розы лучшим представителям национальной литературы рассма- тривались как некое противопоставление не только литературному Берлину, но и всей секции поэзии Прусской академии искусств, подпавшей, как считали фёлькиш-националы, под влияние авторов «литературы асфальта». Более того, Мюнхгаузен планировал созда- ние Академии поэзии с резиденцией именно в Вартбурге, о чём он сообщил в ноябре 1932 года в памятной записке рейхсканцлеру Францу фон Папену. Как некое подобие этой фёлькиш-националь- ной академии с далеко идущими политическими амбициями можно рассматривать «Встречу немецких поэтов» (»Deutsche Dichterta- gung«), организованную по инициативе Мюнхгаузена и проходив- шую под патронатом наследного принца Генриха XLV фон Ройса 31 мая 1931 года в замке Остерштайн под Герой. Эта встреча была своеобразным конгрессом правых сил, а его документы некоей программой, предложенной ими будущим правителям Германии,2 неким призывом к сотрудничеству. 1 Цит. по: Klee E. Kulturlexikon zum Dritten Reich. Wer war was vor und nach 1945. Frankfurt / Main, 2007. S. 423-425. Подробнее об этом говорится в главах, посвященных собственно литературе Третьего рейха. 228
И призыв этот был услышан. В первые же месяцы после при- хода к власти нацистов Мюнхгаузен и все члены «Вартбургского кружка» вошли в состав «почищенной» от инородцев Академии поэ- зии, а сам глава этого объединения через год был избран сенатором академии. В 1933 году Мюнхгаузен был среди тех 88 писателей, подписавших клятву верности фюреру, Здесь опять проявилась двойственность характера Мюнхгаузена по отношению к нацистам, которая была присуща не только ему, но и вообще всем фёлькиш-на- ционалам любого склада — они хотели пользоваться всеми благами, открывшимися для них в союзе с нацистами, но не желали вмеша- тельства последних в литературные дела. Мюнхгаузен всеми силами старался, но безуспешно, уберечь академию от влияния Геббельса, отстаивая в пику Йосту и Блунку концепцию автономии академии, и в то же время активно интриговал против Бенна, усомнившись в его принадлежности к немецкой нации и немецкой поэзии. В своей печально знаменитой статье «Новая поэзия» Мюнхгаузен резко отозвался о поколении экспрессионистов, заявив, что «поко- ление это представляют в большинстве своём арестанты, дезерти- ры и преступники», а количество евреев «примерно в сто-двести раз превышает их количество по отношению к числу населения», и к числу их относится и Бенн.1 Более того, чтобы совершенно дис- кредитировать Бенна, Мюнхгаузен послал свою статью министру Русту с подробными комментарием касательно личности Бенна. Отношение Мюнхгаузена к новым властям было двойственным. С одной стороны, он восхищался Гитлером и поддерживал его поли- тику; с другой стороны, его, как и многих фёлькиш-националов, коробили жёсткие действия нацистов, особенно по отношению к евреям. Оставаясь верным сторонником нацистского режима, в последние годы существования Третьего рейха Мюнхгаузен ото- шёл от общественной деятельности, хотя продолжал публиковать собственные изыскания по истории собственно дворянской немец- кой литературы. В 1945 году, когда уже было ясно, что дни фаши- стской Германии были сочтены, он покончил жизнь самоубийством. Куда более консервативной и выдержанной выглядит позиция соратницы Бёрриса фон Мюнхгаузена Лулу фон Штраус-унд-Торней (Strauß und Torney, Lulu von; 1873-1956), автора многочисленных баллад, романов и рассказов. Писательница не принадлежала Münchhausen В. von. Neue Dichtung // Deutscher Almanach für den 1934. Leipzig, 1933. S. 28-36. 229
к истовым сторонникам нацистской идеологии (сказалось дворян- ское происхождение и высокая культура), но она во многом способ- ствовала становлению почвеннически-крестьянского романа, что и вызвало к ней почтительное отношение в годы фашизма. Романы и рассказы писательницы принадлежат к разряду Heimatdichtung высокого полёта, её даже, не без оснований, считали «наследницей... Аннете фон Дрёсте-Хюльсхоф».1 Предметом её интереса являлись история, быт и нравы Вестфалии. О приверженности литературе такого рода свидетельствует и специальная работа Л. фон Штра- ус-унд-Торней «Деревенские истории в современной литературе» (»Die Dorfgeschichte in der modernen Literatur«, 1906), в которой, наряду с обзором литературы «малой родины» всех регионов Герма- нии, высказывается ряд мыслей фёлькиш-консервативного толка, нашедших позднее своё выражение в нацистском крестьянском романе. Обеспокоенная воздействием города на быт и нравы деревни, Л. фон Штраус-унд-Торней видит задачу писателя в том, чтобы он «раскрывал старые обычаи, заинтересовывал ими чита- теля и раскрывал ему глаза на непредсказуемую и неоценимую нравственную значимость... Сила народа покоится по большей части на крестьянстве, оно является в известной мере основой его существования. Народный характер, который из-за сглаживающего воздействия городов легко стирается в современном человеке, всег- да сохраняется в самом чистом и правдивом виде в крестьянстве, которое находится в постоянном соприкосновении с природой... И с этой точки зрения следует рассматривать задачу писателей, пишущих о крестьянах, высокой и великой, вносящей свой вклад в дело сохранения и заботы о силе народа и отводящей ему, наряду с художественной, также и культурно-историческую значимость.2 Последнее обстоятельство с особой силой проявилось в сборни- ке новелл «Крестьянская гордость» (»Bauernstolz«, 1901), в рассказе «Двор на Бринке» (»Der Hof am Brink«, 1906), в романах «Люцифер» (»Lucifer«, 1907) и особенно в «Иуде» (»Judas«, 1911), переименован- ном в 1937 году на «Двор Иуды» (»Judashof«). Все эти произведения писательницы, обращены в прошлое — во времена Тридцатилетней войны, освободительной войны против Наполеона, Средневековья или во времена Великой французской революции. Главный герой 1 EloesserA. Op. cit. S. 565. 2 Strauß und Torney, L. von. Die Dorfgeschichte in der modernen Literatur. Leipzig, 1906. S. 39-40. 230
этих произведений — крестьянин, отстаивающий свои исконные права и ради этого идущий на смерть («Двор Иуды»), или наоборот, индивидуалист, потерявший свою связь с землёй, продавший свою душу дьяволу, отчего и нашедший свой конец на костре («Люцифер»). В романе «Двор Иуды» речь идёт о сохранении стародавнего наследства, которое явно идёт прахом, так как владелец его, Хинрих Харрекопф, погряз в пьянстве и в долгах. Его младший брат, Тен- нис Харрекопф, вынужден пойти к нему в услужение, чтобы как-то спасти хозяйство от разорения. События во Франции вкупе с рас- поряжением молодого графа повысить и без того высокие налоги, вызвали среди крестьян волнения, сопровождавшиеся стычками между ними и войсками. По решению суда старший брат был лишён наследства, которое перешло теперь к младшему брату. Однако местные крестьяне посчитали, что он повёл себя не по-родственно- му, не встав на защиту старшего брата, арестованного за участия в антиправительственных волнениях, т.е. предал его, и отвернулись от нового владельца двора. В отместку за это преступление, они все скопом потребовали от него выплатить старые долги старшего брата, хотя раньше относились к ним снисходительно. Не выдержав оскорблений и финансовых тягот, Теннис Харрекопф кончает жизнь самоубийством, однако двор его, получивший название двор Иуды, сохраняется за его малолетним сыном, и тем самым не прерывается крестьянский род Харрекопфов. Родовая преемственность сохраняется путём отказа от нововве- дений, которые могла бы принести Французская революция, и проч- ной приверженностью Тенниса Харрекопфа старым установлениям и верностью крестьянскому долгу. Возникшее противостояние власти и крестьян не связано напрямую с событиями во Франции, хотя подбили крестьян на эту акцию именно ремесленники из горо- да, прокламируя всеобщее равенство, но отголоски этих событий определяют весь ход романного действия. Крестьяне, выступив против налогового бремени, защищали старые порядки, к которым они привыкли, и любая попытка изменить их воспринималась ими как покушение на устоявшийся образ жизни, тем более что старый граф обещал им сохранить эти порядки без изменений. Но если Теннис выступал за то, чтобы крестьяне занимались своим делом, и поэтому отказался принимать участие в их акциях, то остальные крестьяне поддались на агитацию ремесленников, и больше прово- дили времени в кабаке и уличных стычках, чем в поле. 231
«Двор Иуды» примечателен тем, что в нём довольно чётко выражена одна особенность, свойственная всем крестьянским романам,— отсутствие какого-либо исторического развития при сохранении исторического колорита. Основная задача писателя сводится к тому, чтобы показать неотъемлемую связь крестьян с землёй и их приверженность сохранению чистоты расы, так что декларируемый историзм оборачивается псевдоисторизмом. Какие бы события ни происходили в жизни крестьянских семей, они заканчивались или сохранением испокон принадлежащего им добра или потерей этого добра в силу невозможности его сохра- нения, а порой и в силу собственного нерадения. В какой-то мере Л. Штраус-унд-Торней вышла за рамки романа «малой родины», придав ему судьбоносное звучание, высокий драматизм, чем литература подобного рода никогда не отличалась, ограничиваясь сугубо локальной тематикой, не меняющей радикально судьбы героев этих произведений. В этом смысле её творчество отличает- ся приверженностью суровой правде жизни, полной жестокости, которая оправдывается сложившимся укладом жизни. Главный герой романа «Двор Иуды», несмотря на справедливость его желания сохранить любой ценой наследство предков, становится изгоем, и гибель его косвенно оправдывается, потому что он пошёл против сложившихся устоев сельской общины, какими бы несправедливы- ми они ни были. Личность — ничто, община — всё. Эта парадигма вписывается в идеологические установки национал-социализма, а именно в постулаты идеологии «крови и почвы», и поэтому роман Л. Штраус-унд-Торней воспринимался официальной нацистской критикой как «книга судьбы народа», которая оказала значительное влияние на литературу подобного рода, хотя говорить о том, что писательница была провозвестницей нацизма было бы неверно.1 Будучи не только писательницей, но и владелицей известно- го издательства «Ойген Дидерихс» в Йене, Л. Штраус-унд-Торней проявляла лояльность по отношению к новой власти, и в октябре 1933 года она была среди тех, кто поставил свою подпись под клятвой верности Гитлеру.2 Однако какой-то чётко выраженной 1 Langenbucher H. Op. cit. S. 237. 2 Правда, Wikipedia утверждает обратное. Однако Й. Вульф приводит, согласно «Шлезвиг-Холыитайнер Цайтунг» от 26.10.1933, фамилии подписантов, и среди них была фамилия Л. Штраус-унд-Торней (WulfJ. Literatur und Dichtung im Dritten reich. Eine Dokumentation. Hamburg, 1966. S. 113). Но тут же Вульф замечает, что некоторые подписи были приведены партийными функционерами без согласия 232
привязанности её творчества к идеологии национал-социализма трудно обнаружить, если не считать её принципиальной привязан- ности к теме «крови и почвы», а также составленного ею в 1941 году по заказу «Института по исследованию и устранению еврейского влияния на немецкую христианскую жизнь» Народного завета, своего рода новой Библии, в духе «Мифов 20 столетия» А. Розен- берга, в котором провозглашалось явление «арийского Иисуса». Судя по всему, этот опус не вызвал у нацистов особого интереса, ибо каких-либо отзывов о нём не удалось обнаружить. Куда более привлекательными представлялись её романы и особенно баллады, в которых можно было усмотреть определённый налёт национализ- ма. Не случайно в сентябре 1943 года писательница была награжде- на медалью Гёте за заслуги в области искусства и науки, и хотя это награждение официально было связано с её 70-летием, в основе его лежит признание созвучия творчества Лулу фон Штраус-унд-Торней идеологии «крови-и-почвы». Эта близость с особой силой проявля- ется в балладах писательницы, настоянных на угрюмой романтике нижнемецкого фольклора, суровых северных сказаний, интерес к которым был связан с «северным ренессансом» в немецкой лите- ратуре начала XX века, отражавшим поиск фёлькиш-националами героического начала в истории немецкого народа в пику натура- листам. При этом речь идёт не столько о представителях высшего сословия, сколько о простых людях, преимущественно о крестьянах. В таких балладах как «Окко тен Броке», «Хертье фон Хёрсбюлль», «История о пожаре», «Письмо шкипера», «Мореплаватель», «Ночь божьей милости» и других история воспринимается как некий миф, в котором человек оказывается бессильным по отношению к иррациональным силам, правящим его судьбу. Поэтому жизнь надо принимать такой, какой она есть, не забывая По морскому обычаю каждый день, будь дома или на чужбине, носить свой саван при себе.1 Подобный настрой создаёт предпосылки поведенческого тол- ка, помогающий читателю переносить тяготы любых социальный и политических испытаний, будь то после 1914 или после 1933 годов. подписантов. Strauß und Torney L. von. Der Seefahrer / / Strauß und Torney L. von. Erde der Väter. Jena, 1939. S. 46. 233
Если северные баллады лишены каких-либо активных интен- ций, то последующие стихотворения писательницы, сохраняющие отчасти балладный настрой, посвящены воспеванию родного угла, »heimischer Schollen«, крестьянского труда, воспеванию крестьяни- на как главного человека на земле. Неслучайно в балладе «Либуше» героиня стихотворения выбирает себе супруга и правителя Богемии именно пахаря, а не кого-либо из окружающих её дворян, ибо так ей предназначено судьбой. Но ещё в большей степени писатель- ница придаёт значение образу «матери-земли» как первоосновы существования человека. Этот образ становится едва ли не основ- ной темой её поэзии. В одноимённом стихотворении «мать-земля» выступает как носительница начала и конца человеческой жизни: Святая мать, ты носишь всех нас! Ты смотришь на сменяющийся хоровод цветущих Поколений, встающих в свете утра, И, улыбаясь их кратким радостям и печалям, Тихо повергаешь усталых детей в молчание а затем и в сон.1 Это даже не гимн матери-земле, а какое-то экстатическое упоение самой темой единения земли и крестьянина, принима- ющее самые необычные формы, как это происходит, например, в стихотворении «Закрытое кладбище» (»Geschlossener Friedhof«), где рассказывается о том, как по прошествии ста лет после послед- него захоронения на месте кладбища колосятся хлеба, а благостные покойники радуются тому,.. ...что на нашем пристанище жизнь цветёт, что почва родная ростки даёт.2 В ещё большей степени эта экстатика проявляется в стихот- ворении «Родина отцов» (»Väterheimat«), где особенно чётко прояв- ляется тема «крови и почвы»: Странствуя в поисках вечных, Мельком по жизни скользим. Мысль о корнях и доме Смутно в сердцах храним. 1 Strauß und Torney L. von. Mutter Erde // Ibid. S. 59. 2 Strauß und Torney L. von. Geschlossener Friedhof // Strauß und Torney L. von. Op. cit. S. 65. 234
Словно кипучей волной Священной воды ключевой В сердце проникнув, зажглась Кровь перед отчим порогом, Землю родную познав.1 Постоянное обращение к теме «крови и почвы» вызвано не столько приверженностью писательницы родным краям, сколь- ко ощущением того, что сомнительные прелести городской жизни разрушают веками сложившиеся патриархальные устои сельской жизни. Эта тенденция особенно ярко проявилась в стихотворении «Прошлое» (»Einst«), основная мысль которого определяется наде- ждой на то, что летний ветер тысячелетних дней, которые забыты, таинственную сладость на крыльях принесут.2 Именно поэтому её творчество, как и творчество многих фёль- киш-националов, удачно отвечало идеологическим устремлениям нацистов, ориентированным на прошлое, хотя не все писатели этого круга были искренними почитателями нового режима. Однако в упоении прошлым таилась и определённая опасность. Многие фёлькиш-националы не всегда различали ту грань, которая отделяла их от собственно нацистской идеологии, и, вольно или невольно, поддавались националистической эйфории. Не избежа- ла этого и Лулу Штраус-унд-Торней. Её знаменитое стихотворение «Вечная Германия» (»Ewiges Deutschland«) — это своего рода песня песней новой, нацистской Германии. Несмотря на то, что в нём ни слова не говорится о Гитлере, именно это стихотворение было выбрано командованием вермахта в 1941 году для сборника «Фюре- ру. Слово немецких поэтов» (»Dem Führer. Worter deutscher Dichter«) с тем, чтобы каким-то образом укрепить в армии веру в народ и фюрера перед началом похода на Восток. Примечательно, что наряду с названием стихотворения, приведённом в этом сборнике, несколько изменён и текст оригинала, в нём более чётко выражена мысль о возрождении новой Германии. В этом стихотворении экстатическая взволнованность поэ- тики писательницы достигает небывалого размаха. Здесь говорит Strauß und Torney L. von. Geschlossener Friedhof // Strauß und Torney L. von. Op. cit. S. 64. 2 Ibid. S. 74. 235
не поэтесса, а проповедник, пророк, мессия. Представив в первой части стихотворения страдания народа, обрушившиеся на него после мировой войны, как царство темноты и разрушающих сил, поэтесса восклицает: Свет! Свет! Народ, не верь голосу вечной темноты! Подними голову, прислушайся и осмотрись вокруг - разве ты не видишь над полями зелёное сиянье, разве ты не видишь, как над горами в веянии весны встаёт утренняя заря святого будущего? Вчерашнее кануло, настоящее время вновь пришло к нам, оно поднимается, сияющее и свободное, над развалинами, построенный созидающими руками и творческим духом Священный Дом, вот как теперь Германия будущего называется! Вы видите, как она поднимается? Сбылась мечта ваших отцов! Всем своим детям даёт она кров и пространство, Всем своим детям даёт она хлеб и отдых, никто не стоит перед дверью, как забытый гость... Слышите ли вы мой призыв? Кто хочет быть мастеровым? Укладывать в священную стройку камень за камнем, взращивать на немецкой земле посевы будущего, преображать немецкий дух в поступок будущего? Созидающие руки и созидающие головы зову я, каждого, кто в вечную Германию верит! Каждого, у кого горит в жилах кровь, когда звучит это священное имя! Смотрите, смотрите, как ярко прорывается сквозь облака — Свет! Свет!»1 1 Strauß und Torney L. von. Licht! Licht // Dem Führer. Worte deutscher Dichter / Hrsg. v. A. F. Velmede. O. O. 1941. S. 42 (Tornisterschrift des Oberkommandos der Wehrmacht. H. 37). Cp. Strauß und Torney L. von. Ewiges Deutschland // Strauß und Torney L. von. Op. cit. S. 76-77. 236
Подобного рода стихотворений в творчестве Лулу фон Штраус-унд-Торней больше не встречается, ибо, по большому счёту, её поэзии не свойственна душевная экзальтация, о чём свидетель- ствует любовная лирика писательницы, полная тонкого понимания движений души, внутренней сдержанности, как это проявляется, например, в стихотворении «Что остаётся» (»Was bleibt«): Не повторяй слова и взгляды, что мы дарили, ты и я! Молчанием укрыть нам надо час дорого бытия. Тогда тоска утихнет чудом, исчезнет ожиданье бед. Я с благодарным сердцем буду без слов идти тебе вослед. Когда же свяжет души туго дыханье чудо-ветерка, мы сможем понимать друг друга без праздных слов, без языка.1 Учитывая совершенно явственные выражения рядом поэтов того времени своей приверженности нацистскому режиму, мож- но истолковать появление «Вечной Германии» как некий апофеоз фёлькиш-национальных умонастроений, не более, чего не скажешь, например, об Агнес Мигель, близкой приятельнице Лулу фон Штра- ус-унд-Торней, чьи книги выходили именно в её издательстве «Ойген Дидерихс». Если Лулу фон Штраус-унд-Торней можно назвать — и то с боль- шой натяжкой — попутчицей нацистов, то Агнес Мигель (Miegel, Agnes; 1879-1964) была страстной поклонницей идей национал-со- циализма и не менее страстной поклонницей Гитлера. Об этом доста- точно красноречиво говорит «послужной» лист писательницы: май 1933 года — избрание Мигель в «почищенную» от евреев и левых эле- ментов Академию поэзии; октябрь 1933 года — Мигель ставит свою подпись под «клятвой верности и повиновения» фюреру; 1937 год — Мигель становится членом женской национал-социалистской Strauß und Torney L. von. Was bleibt // Das Buch der Gedichte. Deutsche Lyrik von den Anfängen bis zur Gegenwart / Hrsg. v. M. Hochhut. Gütersloh, o. J. S. 190. (Пер. Р. Нудельмана). 237
организации «Фрауэншафт»; 1938 год — публикация сборника «Становление и труд», в котором, наряду со «знаменитым» стихотво- рением «К фюреру», многократно высказывается «радостное и сер- дечное признание Третьего рейха»; март 1939 года — рейхсляйтер Мартин Борман, личный секретарь и ближайший соратник Гитлера, произносит в Кенигсберге речь по случаю 60-летия писательницы; 1939 год — Мигель награждается золотым значком почёта «Гитле- рюгенд»; 1940 год — Мигель становится лауреатом премии имени Гёте; 1940 год — Мигель становится членом нацисткой партии; 1940 год—выход в свет сборника стихов «Восточная земля», прослав- ляющий захват нацистами Польши; апрель 1942 год — публикации в сборнике «Переустройство наших жизненных законов» политиче- ских статей; 1942 год — провозглашение Мигель «наиболее ценимой немецкой поэтессой», 1944 год — внесение Мигель в «список богов- дохновенных» (Gottbegnadeten-Liste), включающий в себя наиболее выдающихся писателей нацистской Германии, куда вошли, кроме неё, Г. Гауптман, Г. Каросса, Г. Йост, Э.Г. Кольбенхайер и И. Зай- дель; освобождённые от воинской и трудовой повинности, они, тем не менее, должны были принимать участие в пропагандистских мероприятиях в армии и на заводах. Творчество Мигель является ярким примером того, как три- виальная, якобы лишённая политических амбиций областническая литература может обрести политическую значимость в пропа- гандистских надобностях нацистов. Казалось бы, всё начиналось вполне пристойно. Молодая учительница, уроженка Кенигсберга (ныне Калининград), сконцентрировавшая всё своё внимание на воспевании самой отдалённой части Восточной Пруссии, сра- зу же привлекла внимание публики своими стихами, среди которых особое место занимали баллады или, как она их называла, «эпиче- ские стихи», посвященные деяниям времён Средневековья и более ранних эпох, происходившим в этих краях. Затем последовали рассказы, очерки, исторические статьи, посвященные прошлому и культуре Восточной Пруссии, публиковавшиеся в «Остпройсише цайтунг» (»Die Ostpreußische Zeitung«), а затем в «Кёнигсбергер алльгемайне» (»Königsberger Allgemeine«), отличавшихся особым фёлькиш-национальным настроем, так что у стороннего человека могло сложиться впечатление о появлении талантливого художника, искренне влюблённого в свою «малую родину». Однако эта влюблён- ность была особого рода. Интерес Мигель к прошлому Восточной Пруссии, особенно к обычаям и нравам исчезнувших народов 238
и тех, которые ещё сохранились, носит историко-этнографиче- ский характер, не более. Она воспринимает это прошлое так же, как европейцы воспринимают различные проявления культуры африканских народов (маски, обрядовые танцы) с некоторой долей снисходительности и удивления по поводу того, как такие отсталые народы могли создавать предметы повседневной жизни, вызыва- ющие восхищение и в наше время. Причина её столь пристального интереса к прошлому народов, населявших Восточную Пруссию, кроется в их принадлежности к нордической расе. Именно этим обстоятельством объясняется, по мнению Мигель, благостное воз- действие на судьбы этих народов приход в эти края Тевтонского ордена, который «после долгой и тяжёлой борьбы победил этот умный и смелый крестьянский народ, а не «уничтожил».1 В этой связи на первый план выходит не столько воспевание народного искусства, о котором Мигель пишет вдохновенно, этого нельзя отрицать, сколько возвеличивание славного прошлого деяний немецких рыцарей, пришедших на эти земли как завоеватели, как поработители, жестоко расправившиеся с местны-ми народами и племенами, иначе не сохранилось бы это «нордически-германское» искусство.2 Предположить, что народное искусство пруссов, литов- цев, кашубов, Мазуров и других племён могло сохраниться именно вопреки давлению захватчиков, Мигель, конечно, не могла, как не могла она и воспринять эти народности равными немецкой расе. Недаром в своём рассказе «Моя жизнь» (»Mein Leben«, 1937) Мигель прямо заявляет, что она, «как почти все настоящие жители Восточной Пруссии, является настоящей колонизаторской немкой, являя собой смесь всех немецких и некоторых других племён». Отсю- да понятно её восторженное восприятие романа Г. Гримма «Народ без пространства» и не менее восторженное описание стремления немцев обретения новых пространств.3 Писательница с гордостью заявляет, что среди её предков были представители разных немец- ких земель и европейских стран, «но только не поляки и литовцы».4 Эта же мысль звучит и в эссе «Сновидения» (»Traumgeschichte«, 1 Miegel A. Ostpreußische Seele // Wille und Macht. Führerorgan der nationalsozialis- tischen Jugend. Berlin, 01.09.1940. S. 6. 2 Miegel A. Ibid. Miegel A. Der Globus // Miegel A. Kinderland. Heimat- und Jugenderinnerungen / Hrsg. v. K. Plenzat. Leipzig, 1937. S. 42-43.— Статья эта была написана в 1924 г. 4 Miegel A. Mein Leben // Miegel A. Ibid. S. 5. 239
1943), где, говоря о жителях Кенигсберга, Мигель замечает, что «наличие прохожих на улицах города больше не производит впе- чатления, что здесь живут только немцы... здесь можно увидеть латышей, литовцев, иногда лица монгольского типа, но никаких поляков!»1 Колонизаторская составляющая восприятия всего, что связано с Восточной Пруссией, ощущение тревоги за целостность завоёван- ного края определяет и тональность всего творчества Мигель. В её балладах и прозе напоминание о славе прежних лет постоянно сопряжено с мыслью о защите завоёванного, о предчувствии возможных потерь захваченных ранее земель, о претензиях при- балтийских государств к Германии и вообще об угрозе с Востока, читай, от России. Недаром любимый образ писательницы «восточ- ный ветер» гуляет по всем её произведениям как напоминание о грядущей опасности с Востока. Уже в первых стихах поэтессы эта мысль обретает вполне чёткое выражение. В балладе «Нибелунги» (»Die Nibelungen«, 1907), написанном по мотивам германского эпоса, боги выступают в роли пассивных и даже в какой-то степени боязливых восприемников будущего. В тёмном зале они «сгрудились у огня», их гнетёт необъ- яснимый страх: Сказал король Гунтер: «Тяжело мне на сердце, я слышу, как стонет восточный ветер! Шпильман, возьми свою скрипку, спой нам о радостных временах.2 А времена эти будут залиты кровью, и шпильман Волькер рассказывает не о прошлом, а о том, что будет с богами, о «жажде человеческой крови», о «зависти, зовущей к убийству», о «мании мести». Каждая строка его песни заканчивается восклицанием: «О горе тому лону, которое меня породило!»3 Несмотря на то, что в основе этой баллады лежит эпизод, предшествующий трагическим событиям в «Песне о нибелунгах», всем своим настроем она обращена к современности, и не случайно Кримхильда, прослушав песню шпильмана, восклицает: «Никогда 1 Цит. по: Piorreck A. Agnes Miegel. Ihr Leben und ihre Dichtung. München, 1990. S. 107. 2 Miegel A. Balladen und Lieder. Jena, 1919. S. 1. 3 Ibid. S. 2. 240
я не слыхала такой песни,/которая бы так меня порадовала»,1 ибо она ощутила воинственный порыв, и в силу своей молодости не думала о трагических последствиях, ожидавших её в далёком будущем, «восточный ветер» будет побеждён. Примечательно, что это стихотворение, помещённое в начале второго сборника сти- хов поэтессы, вышедшего уже в 1919 году, т.е. после катастрофы 1918 года, продолжало сохранять свою актуальность, ибо сохра- нялась опасность с Востока, но сохранялась и надежда победить Восток. Правда, в другом стихотворении «Спящие боги» (»Die schla- fenden Götter«), написанном уже после окончания Первой мировой войны, прежний воинственный запал угас, и поэтесса сетует на то, что «никогда не разбудит их призыв жизни», потому что в прах разбиты их последние жертвенные стада... С давних пор, так давно, что люди перестали на них молиться, и забыты имена спящих богов.2 Неким напоминанием о людях, которые чтили этих богов и занимались богоугодными делами, является сборник новелл Мигель «Истории времён древней Пруссии» (»Geschichte aus Alt- preussen«, 1928). Среди них особое место занимает знаменитая новелла «Поездка семи членов рыцарского ордена» (»Die Fahrt der sie- ben Ordensbrüder«), повествующая о событиях времён покорения пруссов рыцарями Тевтонского ордена. Семь членов этого ордена, среди них француз и англичанин, во главе с настоятелем-комтуром заблудились в лесах Самланда (район расположения Кенигсберга), и им пришлось заночевать в поместье одного из прусских князей, где они стали свидетелями его смерти и связанных с этим событием страшных погребальных обрядов. Новелла лишена описания каких-либо батальных сцен, хотя в разговорах героев новеллы слышны отклики сражений; нет и намёка на жестокое обращение с покорёнными народами, зато упоминания о сопротивлении пруссов сопровождаются расска- зами о том, как они «прибивали рыцарей гвоздями к деревьям... и зажаривали их в рыцарских доспехах»,3 что не мешает настояте- лю-комтуру отзываться с уважением о вождях пруссов. Когда один 1 MiegelA. Balladen und Lieder. Jena, 1919. S. 3. 2 Ibid. S. 56. 3 MiegelA. Die Fahrt der sieben Ordensbrüder. Jena, 1939. S. 7. 241
из рыцарей предположил, что во время битвы под Кристбургом вождь пруссов Скурдас «удрал» с поля боя, настоятель-комтур попра- вил его: «Храбрый Скурдас не удрал. Он отступил и опустошил свою страну. При этом полегла ещё часть его последних бойцов. С ними и его брат Скоманд. Это был по-рыцарски благородный господин, я часто у него гостил».1 Вся новелла выполнена в духе благородного сосуществования покорителей и покорённых, рыцарского почита- ния героев покорённых племён, уважения их обычаев, восхищения их культурой. Не случайно один из героев новеллы резко осаживает рыцаря из Эльзаса, заявившего о том, что «эти дикари... ничего не умели делать.— Они умели делать всё ещё до войны... Всё умели, и ещё больше, чем франки».2 Подобное отношение к бывшим врагам заметно отличается от расхожих писаний на эту тему, например, Вильгельма Котц- де-Коттенродта или Вернера Янсена, и вызвано в значительной мере как достаточно глубокими знаниями Мигель истории Восточ- ной Пруссии, так и её стремлением обойти молчанием истинные причины покорения рыцарями народов этого региона. Не слу- чайно писательница представляет Тевтонский орден как некое воспитательное прибежище для сыновей немецкой знати, а не как военизированное формирование, ведущее захватнические войны под предлогом христианизации язычников, да и сами эти войны, когда порой заходит о них речь, в восприятии писательницы при- нимают облик стихийного бедствия, отчего тональность повество- вания обретает некий демонический характер — рыцари борются не с реальными силами, а с заклятием, поразившим эти земли, прус- сы не просто народ, а колдуны, обладающие сверхчеловеческими способностями, отчего война с ними приобретает такой затяжной и жестокий характер: «Когда здешняя земля трижды вберёт в себя столько немецкой крови, сколько она вобрала судаитской, только тогда снимется с неё проклятие, и она снова станет такой же пло- доносной, как и раньше».3 Однако этот демонизм сплошь и рядом обретает реальную подоплёку, суть которой состоит в завоевании орденом простран- ства для немецких поселенцев, а не изгнание демонов. Отсюда стремление, несмотря на внешне корректное отображение жизни 1 MiegelA. Die Fahrt der sieben Ordensbrüder. Jena, 1939. S. 28. 2 Ibid. S. 7. 3 Ibid. S. 37. 242
и быта пруссов с поправкой на их языческие обычаи (человеческие жертвы в связи со смертью последнего князя пруссов), подчеркнуть разницу в общечеловеческом смысле между пруссами и немецкими поселенцами, и, прежде всего, на расовом уровне. Хотя Мигель рас- сматривает пруссов как родственников германцев, пускай и очень дальних (она относит их к нордическому собратью племён, отсюда и постоянное подчёркивание голубоглазости пруссов, стремление их знати походить на немцев),1 все они, в отличие от немецких поселенцев, лишены некоей религиозной ясности, лучезарности, жизнеутверждающего настроя. Даже внуки умирающего князя, представленные Мигель как ангелы во плоти, принявшие безогово- рочно многие проявления немецкой цивилизации, язык, рыцарство, приносятся наряду с породистыми лошадями и собаками в жерт- ву уходящему вместе с князем миру пруссов. Этому красивому, но страшному миру противопоставлены светлые и радостные образы детей колонистов, истинных немцев, хотя и происходящих от смешанных браков, что, по мнению писательницы, и есть выра- жение той благости, которую принесли на землю Восточной Пруссии рыцари ордена. Представляя одного из них, Мигель не без гордости отмечает: «Это было хорошее, светлое, белое лицо с удлинённой узкой головой... Мальчик стоял прямо, с выражением собственного достоинства, как это свойственно детям свободных людей».2 Кажется, что эти слова взяты из учебника по расовой гигиене и явно выпадают из общего контекста повествования, но именно эта мысль о расовом смешении близких по крови народов лежит в основе новеллы «Поездка семи членов ордена», как, впрочем, и других новелл сборника «Истории времён древней Пруссии», и поэтому заключительные страницы новеллы являются своего рода апофеозом, восхвалением деяний рыцарей Тевтонского ордена на земле пруссов. Не случайно эта повесть в годы войны входила в серию книг, предназначенных для фронта. Надо сказать, что проза Мигель, в отличие от её стихов, как бы ими ни восхищались любители балладной эпики, наиболее поэтична. Многочисленные сборники рассказов писательницы пользовались успехом у читателей, и, что любопытно, в большинстве своём они посвящены сугубо мелким, домашним событиям, внутреннему МиРУ детей, их восприятию жизни, природы Восточной Пруссии. 1 MiegelA. Op. cit. S. 17, 18, 46, 54, 62, 68, 78. 2 Ibid. S. 79. 243
Это даже не идиллии частной жизни, а какие-то зарисовки, импро- визации, обретающие форму поэтического рассказа. Разительное несоответствие непоэтической поэзии, лишённой образности, тяжеловесной, неуклюже политизированной, и поэтической про- зы, по-настоящему раскрывающей неброскую красоту Восточной Пруссии,— вот две стороны творчества Агнес Мигель. Было бы неверным воспринимать Мигель в ранний период её творчества как чистого апологета национал-социалистской идео- логии, тем более Мигель времён 20-х годов, ибо тогда ею правила идеология фёлькиш-национального толка, основные постулаты которой — национал-шовинизм, проблематика «малой родины» — она, в силу несомненного таланта, умела передать, особенно в про- заических произведениях, в приемлемой форме, далёкой на первый взгляд от политической проблематики времени. Однако постепенно фёлькиш-национальная тенденции в творчестве писательницы начинают приобретать радикальные черты, что, несомненно, свя- зано с обострением политической ситуации в Германии. В преддверии прихода к власти нацистов выходит новый сбор- ник стихов Мигель «Осенние песнопения» (»Herbstgesang«, 1932), который по своему духу, по националистическому настрою сви- детельствует о смене парадигмы в творчестве поэтессы. Недаром подзаголовок к нему гласит «Новые стихи» (»Neue Gedichte«). Они действительно новые как по форме (тяжеловесные, с претензия- ми на александрийскую строфику), так и по содержанию, полные откровенных политических интенций. Здесь Мигель выступает в образе матери-защитницы Восточной Пруссии, как её потом и станут величать, ибо первая часть сборника — это некая про- грамма для будущих властителей Германии по сохранению и даль- нейшему завоеванию восточных земель. Пока поэтесса не называет конкретных адресатов, к кому обращены её страстные призывы, но читателю тех лет и так было ясно, что в виду имелись нацисты, а не социал-демократы или — horribile dictu — коммунисты. После Первой мировой войны Кенигсберг вместе с прилегающими к нему землями был отрезан от Германии, и поэтому главная мысль, про- низывающая большинство стихотворений этого сборника, это отчаянный призыв к Германии, выступающей в облике Пруссии, воссоединить любыми средствами (потом и вполне конкретными) Кенигсберг с родиной (»Patrona Borussiae«)1: 1 MiegelA. Herbstgesang. Neue Gedichte. Jena, 1943. S. 12. 244
О мать, о мать, не оставляй нас одних! ...Спрячь нас в складках твоего плаща и никогда не заставляй нас оставаться подвластными чужеземцам. Эта же мысль пронизывает и стихотворения «Восточная Пруссия» (»Ostpreußen«), «Кенигсберг» (»Königsberg«), «Годовщина» (»Der Jahrestag«). В стихотворении «Там, за Вислой» (»Über der Weich- sel drüben«), являющимся парафразом известной песни немецких колонистов «На Восток мы стремимся» (»Nach Ostland wollen wir reiten«), Мигель пытается напомнить немцам, а с ними и будущим властителям Германии, о славной истории колонизации восточных земель, страдавших от «жёлтых татар, насильно увозивших наших юных дочерей», от «белого царя, убивавшего наших юных сыно- вей», от «заносчивых старост».1 Ко всем этим бедам прибавилась и «красная опасность»: На Востоке видно красное сиянье Просыпайтесь, дети, время пришло! Время бежать, мама, ты видишь зарево огня!2 И отчаянный призыв: Там, за Вислой, отчизна, услышь нас! ...Протяни нам твою руку, потому что только она одна нас сможет сохранить, Германия, святая страна, отчизна!»3 В стихотворении «Гинденбург» (»Hindenburg«) вход идёт и напо- минание о способах разрешения проблемы — применение силы. Мигель поёт осанну «великому старцу», под чьим руководством немецкие войска нанесли поражение русской армии генерала A.B. Самсонова в битве под Танненбергом в Первой мировой войне. Это событие рассматривалось фёлькиш-националами как ответ на разгром немецкого ордена соединёнными войсками Литвы и Польши в 1410 году именно здесь, под Танненбергом. Из восторженной поклонницы красот и древностей Восточной Пруссии Мигель преобразилась в стихах этого сборника в некую 1 MiegelA. Herbstgesang. S. 14. 2 Ibid. S. 15. 3 Ibid. S. 15. 245
деву-воительницу, призывающую немцев не забывать свою коло- низаторскую миссию на Востоке. Эта же тенденция, но значитель- но усиленная, проявилась в следующем сборнике стихов Мигель «Восточная земля» (»Ostland«, 1940), который, пожалуй, ярче, чем в каком-либо другом произведении поэтессы, раскрыл её истин- ные политические предпочтения. Фактически она поставила себя на службу национал-социализму, став своего рода глашатаем захватнических идей Гитлера. «Восточная земля» — своего рода поэтический концентрат политических ожиданий Мигель, ибо основу его составляют не новые стихи (их там всего три), а собра- ние из всех предыдущих сборников стихотворений определённой направленности, которую можно выразить старинным немецким лозунгом »Drang nach Osten«. В этом смысле примечательно стихотворение «Хоровод празд- нества солнцеворота» (»Sonnenwendreigen«), написанное Мигель в 1939 году в Данциге аккурат к началу нападения Германии на Польшу. Воодушевлённая передачей Литвой Германии Мемеля (Клайпеды) и всей мемельской области, происшедшей под сильным давлением нацистов, но и не без корыстных надежд самих литов- цев, желавших в ответ на эту уступку с помощью Германии вернуть свою столицу Вильнюс, входившую тогда в состав Польши, Мигель создаёт произведение-прокламацию, призывающее к возвращению прежних немецких владений в Восточной Пруссии: Сестра Мемель, ты, столь долго печалившаяся, заводи танец! ...Я, Кенигсберг, твоя коронованная сестра, веду тебя! ...наконец обрела ты родину! ...Данциг, тебя призывает Штеттин! ...О прекраснейшая из всех нас, Войди в наши ряды, сестра!. На призыв отвечает Данциг: ...Смотрите, я стою, обряженная невеста, Без страха ожидаю того, кому я посвящена. Тому, кто водит солнце, знает то время, Когда придёт мой рыцарь и освободит меня, изгнанную!1 1 Miegel A. Sonnenwendenreigen // Weimarer Blätter 1940. Festgabe zur großdeutschen Bücherwoche. Leipzig, 1940. S. 57-58. 246
И рыцарь в лице Гитлера явился вскоре после написания это- го стихотворения, начав войну с Польшей, за что Мигель, полная неописуемого восторга, обратилась к нему в послании «К фюреру» (»An den Führer«) с прочувственными словами: Пресильная Наполняет меня смиренная благодарность за то, что я это переживаю, Что я могу ещё Тебе служить, служить немцам Моим даром, которым наградил меня бог! Те мои близкие, Мои павшие, любимые спутники детства, Те мёртвые, которые ждали Твоего прихода, Те предки, чья оставленная родина Вернулась благодаря Тебе,— Все они, Живущие в моей душе, в моей крови, Вместе со мной благословляют Тебя!»1 Оба эти стихотворения были опубликованы по распоряжению Геббельса в «Веймарских листках 1940 года», выпущенных по слу- чаю «великогерманской недели книги», что говорит не только о при- знании своевременности такой поддержки со стороны творческой интеллигенции милитаристских устремлений нацистов, но и о пол- ном переходе Мигель на службу нацистской пропаганде. Здесь уже следует говорить не об «огромном заблуждении» писательницы, как это пытается доказать Анни Пиоррек (Piorreck, Anni), биограф Мигель,2 а о сознательном поступке человека, увидевшего в наци- онал-социализме силу, способную — не забудем, что гитлеровские войска стояли уже на границе с Советским Союзом — возродить былую славу Восточной Пруссии, вернуть в рейх Кенигсберг, отрезанный от Германии польскими провинциями, и обеспечить его безопасность, как это представлялось тогда, на века. Этим, собственно, в значительной степени объясняется столь страстная приверженность Мигель к национал-социалистскому режиму. Опять, как это было и с другими фёлькиш-националами, на первое место выступали причины местного характера, не определявшие сущность нацистского «движения» как такового, в данном случае 1 MiegelA. An den Führer // Weimarer Blätter 1940. Festgabe zur großdeutschen Bucherwoche. Leipzig, 1940. S. 3-4. 2 Piorreck A. Op. cit. S. 190. 247
защита Кенигсберга, «малой родины»,1 однако у Мигель эта степень приверженности к преступному режиму в конечном итоге обрела некую истерическую патетику, питавшуюся ощущением вселенской катастрофы — с неминуемым падением Кенигсберга неминуем и конец света. Поэтому она с таким восторгом восприняла нападе- ние Германии на Польшу, увидев в этом практическое исполнение своих заветных мечтаний. В стихотворении «К молодёжи Герма- нии» (»An Deutschlands Jugend«) эта война представлена как некое празднество юности, как апофеоз силы и мощи армии... ...единения народа, познавшего себя, следующего призыву фюрера борющегося впервые не как только супруги и братья, но и как женщины и дети, мы боремся, взяв на себя, как и они, все тяготы войны. Молодость Германии! С песнями перед народами Вступаешь ты в свой день, в день будущего! ...Но судьба Участь нашего народа, отмеченная изначально Рунами борьбы, бросает вновь в стальные шлемы Как приговор обломки жезел,— и вновь уж улицы дрожат От поступи колонн армейских, от танков грохота, Дрожат уж небеса над хлебными полями опять от пронзительно осиного звона эскадрилий.2 1 Достаточно вспомнить австрийского писателя Франца Тумлера (1912-1998), надеявшегося с помощью нацистов вернуть в лоно Австрии Тироль, входивший после Первой мировой войны в состав Италии. Тумлер был членом различных пронацистских и нацистских организаций, правда, там он долго не задержался. Его произведения издавались огромными тиражами, сам автор, учитывая его молодость, был отмечен небывалым количеством премий, а его имя стояло в т.н. «списке фюрера», согласно которому он подлежал освобождению от службы в армии ввиду высокой культурной значимости его творчества. Тирольский национализм Тумлера сыграл с ним злую шутку, ибо в профессиональном и стилистическом отно- шении его произведения резко отличались от официальной нацистской литературы, и Геббельс использовал это обстоятельство в полной мере как подтверждение рас- цвета литературы в нацистском государстве. Однако вскоре Тумлер осознал свою ошибку и всеми силами старался вырваться из пропагандистских оков нацистов на фронт, что ему и удалось после трёхкратного обращения к фюреру. Фронт как искупление вины, однако, после 1945 г. не был принят во внимание, и несколько лет писатель был лишён права публиковать свои произведения. Последующее творчество Тумлера свидетельствует о решительном осуждении писателем ошибок молодости, и его книги заняли достойное место в литературе современной Австрии. 2 MiegelA. Ostland. S. 48-49. 248
Примечательно, что стихи Мигель этого времени обращены преимущественно к молодёжи, в них она видит ту силу, которая не только воссоединит Кенигсберг с родиной, но и завоюет весь мир. Именно на этот период приходятся её частые выступления на встречах гитлерюгенд, именно в это время её призывные стихи публикуются в журнале «Вилле унд Махт» (»Wille und Macht«), «веду- щем органе национал-социалистской молодёжи», шеф-редактором которого был лидер немецкой молодёжи Бальдур фон Ширах. Вос- певание героического начала в молодёжи, её превосходства над другими воинами особенно проявилось в стихотворении «Юный германец» (»Junger Germane«, 1940), написанном под впечатлением посещения Ватикана, где на одном из рельефов изображён «Юный германец, одетый в звериную шкуру». Если от античных скульптур веет холодом, а... ...глаза богов и героев пусты и в никуда протянута повелевающая рука Цезаря... ...то внезапно в лучах солнца явившаяся поэтессе фигура мальчика из прошлых времён вызвала у неё восторг: Вот улыбаешься ты, ко мне шагнувший Как будто из молодого весеннего леса родины! О милый образ! Ты, мальчик-воин, прекраснейший из всех германцев! Босой, словно ребёнок за сбором ягод, О, побеждённый победитель, ты, столь цветущий, Избран быть бессмертным, вечно не стареть! ...Рука художника, вызволившая тебя из безгласного камня, Чтоб славу триумфатора возвесть И то, что ты и все твои друзья всегда вокруг него стоите, Он вместе с вами в вечность вовлечён... Овеянное славой имя, отзвучало Словно звук трубы, и от трофеев, битвы и победы Осталось только это — Образ, созданный римлянином, Нашей светловолосой юности, которая сокрытой На Севере росла и утром всех народов В сиянье из лесов явилась!1 Miegel A. Junger Germane // Wille und Macht. Berlin— H.17. 01.09.1940. S. 1-2. 249
Столь лестные сравнения для юных сердец, тронутых безмер- ной нацистской пропагандой, судя по всему, имели успех. Об этом сообщает в своём письме с фронта ефрейтор Хериберт Менцель (Menzel, Herybert; 1906-1945), известный нацистский бард, поздрав- ляя Мигель с присуждением ей 28.08.1940 года премии имени Гёте: «Я знаю, что Вас ничто так не радует, как интерес, проявляемый молодёжью к Вашему творчеству... Они осаждают Вас просьбами приехать в их лагеря, в их замки. И Вы являетесь частой гостью у них. Где Вы ещё найдёте более внимательных, благодарных и исполненных уважения слушателей?..Очень многие молодые люди, некогда слушавшие Вас, стали теперь солдатами. Дорогая госпожа Агнес Мигель, ни с чем нельзя сопоставить тот факт, что именно Вы были тем человеком, который так пламенно и жгуче закалил сердца этих молодых солдат во время похода на Польшу, придал атакую- щим колоннам порыв и неудержимый наступательный дух. Ваш призыв из Восточной Пруссии к отчизне за Вислой: «Протяни нам твою руку, потому что только она одна нас сможет сохранить», он затронул больше всего нас, молодых. Мы с удовольствием сделали бы это раньше, как восторгались мы, когда фюрер отдал приказ при- ступить к нападению, к освобождению, к возвращению на родину наших братьев. И вот теперь весь немецкий Восток свободен! Как Вы должны быть счастливы!»1 Незадолго до падения Кенигсберга Мигель удалось покинуть осаждённый город. Какое-то время она провела в замке своего собрата по творчеству Бёрриса фон Мюнхгаузена, и закончила свой жизненный путь в городе Хамельне. Стихи этого периода посвя- щены Восточной Пруссии, прощанию с любимым городом, и надо отдать должное Мигель, именно эти стихи, например. «Прощание с Кенигсбергом», несмотря на некую взвинченность, близкую к исте- рике, пожалуй, наиболее искренние, и искренность эта понятна, ибо с потерей Кенигсберга для неё рушился весь мир, и всё остальное уже не имело никакого значения: «Тебя, мой отчий город, коронованный, смерть пригласила к факельному танцу. И перед тем как нам с Тобой расстаться, Тебя мы видели в пылающих одеждах, и реквием прощальный, без надежды, 1 Menzel Н. Gruß an Agnes Miegel // Wille und Macht. H.17. 01.09.1940. Berlin. S. 23-24. 250
Тебе — что семь веков назад основанный! — колокола с разбитой древней башни надрывно пели. Видеть было страшно, как Прегель тёк, от горя почерневший, вдоль свай обугленных и вдоль Твоих сокровищ в складах, горящих жертвенным огнём. И смерть плыла девицей ошалевшей от злой добычи; с нею сонм чудовищ безумных в чёрных лодках белым днём. Таким мы видели Тебя. И все, что, как мать ребёнку, нам принадлежало,— теперь в руинах горестных лежало. Наш город, как разрушенный ковчег, взывал летящей голубиной почтой к нам пеплом, болью, пролитою кровью... Он, в своем призрачном наряде вдовьем, безлюдный, погибал, как человек. Сейчас Тебя мы, плача, покидаем — и Ты нам вслед, истерзанный, дымишься. ... Пускай Тебя увидеть нам вовек не суждено, пусть мы погибнем — знаем: Ты заново из пепла возродишься. Так будет. Ты бессмертен, Кенигсберг!»1 Несмотря на приверженность нацистской идеологии (о раская- нии не могло быть и речи), А. Мигель была лауреатом литературной премии Баварской академии прекрасных искусств (1957) и счи- талась, особенно в землячестве выходцев из Восточной Пруссии, великой поэтессой. Правда, мнения на этот счёт очень разнятся, потому что нацистское прошлое Мигель легло несмываемым пятном на всё творчество писательницы. В этой связи есть смысл обратиться к творчеству Ины Зайдель (Seidel, Ina 1885-1974), одной из самых известных писательниц Третьего рейха, имя которой постоянно связывают с её прочувство- ванными словами по случаю 50-летия Гитлера и прославляющей его высокопарной одой «Храм света» (»Lichtdom«). О значимости Мигель А. Прощание с Кенигсбергом // Агнес Мигель, поэтесса из Кенигсберга. Калиниград, 1992. С. 18-19. Пер. С. Симкина. 251
Зайдель в литературе тех лет свидетельствует тот факт, что она являлась одной из шести авторов, чьё имя было внесено самим Гитлером в 1944 году в знаменитый «список боговдохновенных». В своём «Секретном отчёте» (»Geheimreport«, 1943-1944) писа- тель Карл Цукмайер отнёс Зайдель к разряду «индифферентных, непрозрачных, расплывчатых, спорных» лиц с пометкой «отрица- тельно»,1 а в более пространном изложении представил её вкупе с Агнес Мигель как «занимающихся литературой учительниц жен- ской школы и посетительниц дамских салонов».2 Что же касается их преклонения перед Гитлером, которого они почитали «богом посланным спасителем Германии», то Цукмайер объясняет это «помутнением рассудка», свойственным «женщинам и матерям» по причине «недостаточной деятельности желёз».3 Объяснение, прямо скажем, само на грани «помутнения рассудка», если за этим не кроется желание представить обеих писательниц (особенно Зайдель, с которой Цукмайер поддерживал дружеские отношения) невинными овечками с тем, чтобы спасти их от преследований за приверженность нацистской идеологии. Если у А. Мигель «деятельность желёз» приняла необратимую форму и до последних дней писательница оставалась привер- женной нацистской идеологии, то И. Зайдель достаточно быстро излечилась от этой «болезни». Нельзя сказать, что Зайдель являлась истовой поклонницей национал-социализма. Она никогда не состо- яла в нацистской партии, хотя и была в числе тех, кто подписал знаменитую клятву верности фюреру. Её участие в политических манифестациях ограничилось печально знаменитым стихотворени- ем по случаю 50-летия Гитлера. И, тем не менее, творчество Зайдель, не имевшее, как это было свойственно авторам фёлькиш-нацио- нальной направленности, прямого выхода на проблематику совре- менной действительности, а нацистской в особенности, оказалось созвучным ряду политических постулатов национал-социализма, в частности, воспеванию величия Пруссии и жертвенной доли женщины-матери. Здесь опять сказалась специфика формирования 1 Zuckmayer С. Geheimreport / Hrsg. v. G. Nickel und J. Schrön. Göttingen, 2002. S. 16.— Отчёт этот был написан по просьбе американского Отдела стратегической службы (Office of Strategic Services), входившего в состав разветвлённой системы сбора сведений о наиболее значимых лицах Третьего рейха. 2 Ibid. S. 164. 3 Ibid. S. 164-165. 252
нацистской идеологии по принципу схожести независимо от того, какие обстоятельства послужили возникновению той или иной идеологемы, а последующее вовлечение в политический оборот заимствованного толковалось настолько расширительно, что суть первоначального материала искажалась до неузнаваемости, и здесь всё зависело от проницательности источника заимствования — оставался ли он на прежних позициях, игнорируя прельстительные авансы нацистов, или включался в игру по новым правилам. В слу- чае с И. Зайдель произошло последнее, правда, длившееся не столь долго и не в таких размерах, как это было свойственно её коллеге по «болезни» А. Мигель. Ина Зайдель родилась в Галле в семье врача. Вся последующая жизнь писательницы связана с известным семейством Зайделей: она вышла замуж за пастора и писателя Генриха Вольфганга Зай- деля (1876-1945), сына писателя Генриха Зайделя (1842-1906), и это обстоятельство сыграло значительную роль в становлении её мировосприятия, основанного на протестантском этосе, что, в свою очередь, нашло яркое проявление в её творчестве. Первые сборники стихов Зайдель — «Наряду с барабанами» (»Neben der Trommel her«, 1915), «Всемирная душевность» (»Weltinnigkeit«, 1918) — появились благодаря поддержке Бёрриса фон Мюнхгаузена, увидевшего в неоромантических интенциях лирики поэтессы родственную душу. Правда, в отличие от Мюнхгаузена и его сподвижниц Лулу фон Штраус-унд-Торней и Агнес Мигель, Зайдель была далека от воспевания германских древностей и воспринимала мир через призму мистически-религиозного духа. Подобная направленность поэзии Зайдель особенно ярко проявилась в её двояком отношении к войне. С одной стороны, она порицает войну, став на сторону Женщин, ибо их ни одна победа на земле никогда не сможет утешить...1 ...с другой стороны, она рассматривает войну как некое явле- ние природы, находящееся в ведении бога, и поэтому война как таковая понимается поэтессой как некая форма служения богу, которую надо принимать со смирением: Бог проявляется в танце железа, бог проявляется и в сильных бурях. 1 Seidell. Neben der Trommel her. Berlin, 1915. S. 4. 253
Буре дай, дуб, срывать листья, Приноси жертву, Германия, как он того хочет! Относись спокойно к твоему мстителю, к твоему спасителю, который зажигает тебя новым блеском!»1 Стихи Зайдель лишены каких-либо антивоенных настроений, но в них отсутствует и восхваление войны. Поэтесса восприни- мает войну как неотъемлемую сторону женской судьбы, как тот мир, где женщина может наиболее ярко проявить свою жертвен- ность. Эта мысль здесь ещё только обретает свои контуры. Своё полное воплощение она обретёт в романе Зайдель «Желанный ребёнок» (»Das Wunschkind«, 1930). В центре обширного — свы- ше 1000 страниц — повествования, охватывающего события с 1792 по 1813 годы, находится история жизни Корнелии Эхтер фон Меспельбрун, решительной, энергичной и в то же время глубоко религиозной женщины, которая вопреки всем жизненным невзго- дам и политическим потрясениям остаётся верной своему высокому предназначению немецкой матери и патриотки. Весь роман пред- ставляет собой апологию материнства. Основная посылка романа состоит в том, что женщина должна заменять убитых на войне, не прерывая жизни на земле, ибо тем самым, она не только служит отечеству и всему немецкому народу, но и выполняет некое боже- ственное призвание к жертвенности. Как писала сама И. Зайдель, «когда мы, принесённые в жертву, становимся жертвующими, мы обретаем дорогу к сердцу вещей и бога».2 Подобная жертвенность обретает в романе некую иррациональ- ную окрашенность. Героиня романа всегда предчувствует прибли- жение смерти своих близких, и эта необыкновенная проницатель- ность мобилизует её детородную потребность, что как-то выпадает из тональности беллетристического повествования, придавая ему черты пособия для матерей в их будущем жертвоприношении. Подобная деловитость, психологически ничем не обоснованная, явно не вписывается в фактуру времени (наполеоновские войны) и социального статуса героини, представительницы старинного 1 Seidell. Weltinnigkeit. Berlin, 1918. 2 Seidel I. Über die Entstehung meines Romans »Das Wunschkind« // Seidel I. Dichter, Volkstum und Sprache. Ausgewöhlte Vorträge und Aufsätze. Stuttgart, Berlin, 1934. S. 187. 254
прусского рода. В первых же главах романа Корнелия сталкива- ется с двумя смертями — умирает её первенец, а через несколько дней в боях с французскими войсками погибает и её муж. Отец озабочен не столько смертью ребёнка, сколько тем, что у него перед отъездом в армию в этот момент «нет возможности ещё раз побыть с ней [с Корнелией] наедине»,1 и мысль эта гнетёт его, потому что он понимает, что и его мать и его жена предчувствуют его скорую гибель: «...если случилось одно, думали они, за ним последует и дру- гое».2 В ночь смерти ребёнка Корнелия, «лишённая каких-либо жела- ний, кроме одного — воли к плодотворению»,3 приходит в спальню мужа, и далее следует довольно откровенное эротическое описание соития, сопровождаемое картинами религиозных, космогонических и природных катаклизм. После этой бурной ночи предчувствие смерти мужа у Корнелии перерастает в уверенность, она уже считает себя вдовой, и уверен- ность эта зиждется на том, что он выполнил свой отцовский долг, продолжил род, надобность в нём отпала. Не случайно Зайдель, характеризуя Корнелию, замечает, что её муж «занял такое же место в её жизни, как и короткая, взрывающая льды северная весна».4 На его место пришло другое чувство — любовь к будущему сыну: «Её любовь была сродни тёмнокалёному пламени и покою, страстному томлению, направленная на то, чтобы предмет любви всесторонне охватывать, оберегать, питать — это была материнская любовь».5 Подобная позиция объясняется писательницей привержен- ностью героини прусскому восприятию жизни, к родному углу: «...но что она больше всего любила, так это очаг и дом, едкий молочный запах хлева, сильный аромат хлеба, исходящий по пят- ницам из печи, и терпкий запах костра из сухой картофельной ботвы, застывший в кристально холодном воздухе октябрьского вечера. Это было то, что означало родину, потому что земля тогда называется родиной, когда она становится по-матерински родной. А матерински родной Корнелия ощущала теперь только улыбку той 1 Seidell. Das Wunschkind. Stuttgart, Berlin, 1930. S. 11. 2 Ibid. S. 14. 3 Ibid. S. 19. 4 Ibid. S. 30. 5 Ibid. S. 29. 255
земли, из которой брали своё начало отпрыски её рода. И следуя не поэтическим соображениям, а тёмным влечениям крови, она переезжает на последнем месяце своей беременности из Потсдама в Хёлькевизе... в родной клочок отцовской земли»,1 с тем, чтобы обеспечить будущему сыну наследственное владение. Вся последующая жизнь Корнелии посвящена воспитанию сына, Кристофа, в духе верности крови и почве предков, прусской верности воинскому долгу: «В его имени, Эхтер фон Меспельбрун, словно журчал древний источник давней немецкой поэзии; в его крови жили также те предки вендов и ободритов маркграфства Мекленбург, которые неохотно покорились западному рыцарско- му ордену и приспособились к нему с тем, чтобы потом, слившись воедино, создать вместе с ними ту прусскую сущность, которая когда-то определила основу немецкого народа».2 И когда Корне- лия узнаёт о смерти сына, погибшего во время освободительной войны против Наполеона, то это известие означает для неё нечто большее, чем потеря дорогого ей человека, ибо его героическая смерть трактуется в романе как завершение её жертвенного слу- жения богу. В ответ на слова одного из героев романа о том, что «наступит день,., когда слёзы женщин обретут такую силу, что их поток навечно погасит огонь войны. День, когда дух — голубь — воспарит под святой радугой, сообщая о возрождённой земле...», «тогда,— завершает Корнелия мысль собеседника,— сын возложит на главу матери корону».3 И опять всё начинается сначала, ибо Корнелия берёт на воспитание трёх сыновей офицеров, павших в борьбе против французов. Вот, собственно, и вся содержательная и идеологическая осно- ва романа «Желанный ребёнок». При всей своей беллетристической заурядности, при всей кажущейся обращённости к прошлому, она находится в прочной связи с современностью. Современность эта была особого толка, ибо роман И. Зайдель вызвал восторг не толь- ко у фёлькиш-националов, уже строивших планы союза с нацио- нал-социалистами, но и в стане самих нацистов, увидевших в этом романе довольно ясное изложение их понимания роли женщины в «новой» Германии. Сама того не желая, Зайдель вложила в руки 1 Seidell. Das Wunschkind. Stuttgart, Berlin, 1930. S. 50. 2 Ibid. S. 815. 3 Ibid. S. 1013-1014. 256
нацистов достаточно чётко обоснованный тезис о предназначении женщины в жизни общества, безотносительно его политического и социального устройства, и нацистам оставалось только придать этому тезису соответствующую форму, что Гитлер и сделал в своей речи, выступая в 1934 году на партийном съезде в Нюрнберге: «То, что мужчина жертвует в борьбе своего народа, жертвует и женщи- на, борясь за сохранение этого народа в каждом отдельном случае. То, что мужчина доблестно совершает на полях сражений, совер- шает и женщина в своей вечной жертвенности, в вечно кротком страдании и терпении. Каждый ребёнок, которого она производит на свет, есть битва, которую она совершает в борьбе своего народа не на жизнь, а на смерть».1 Роман «Желанный ребёнок» вызвал восторженные отклики. Бёррис фон Мюнхгаузен, стоявший у истоков творчества Зайдель, назвал его «одним из самых величайших произведений нашей новой письменности». Особый восторг роман вызвал у критиков нацио- нал-социалистской направленности. Вильгельм Вестэкер считал роман Зайдель «памятником лучшего всеобъемлющего пруссаче- ства и высокой песней материнства», ему вторил Вернер Дойбель, увидевший в писательнице провозвестницу новой Германии: «Не чувствуем ли мы, что эта женщина призвана обратиться как раз в этот решительный момент к Германии, к молодёжи? И что она обладает могущественным призывным словом, чтобы бороться за Германию? И что к этому слову прислушиваются? Ждут его?»2 Трудно сказать, какова была реакция молодёжи на этот роман, но тот факт, что его тираж составил более миллиона экземпляров, что он был переведён почти на все европейские языки (правда, в годы оккупации Европы нацистами), свидетельствует если не о восприятии политического призыва, то, по крайней мере, об интересе к самой фабуле романа. В какой-то мере «Желанный ребёнок» соперничал с бестселлером Маргарет Митчелл «Унесённые ветром», изданным в Германии дважды в 1937 и 1941 годах. После 1933 года нацистская критика выразила более конкретно своё отношение к роману Зайдель. X. Лангенбухер писал в 1940 году, что «Желанный ребёнок» сегодня для нас в особой мере значим, ибо 1 Цит. по: Bleuel Н. Р. Das saubere Reich. Bergisch Gladbach, 1979. S. 76-77. Цит. по: Dür E. Ein Denkmal des besten weilweiten Preußentums — Zum 30. Todes- tag der deutschen Schriftstellerin Ina Seidel am 2. Oktober 2004 // Der literarische Zaunkönig. Nr. 3/2004. S. 6-7. 257
мы переживаем объединение этих плодотворных немецких проти- воположностей, прусской сущности и германского рейха, в единый рейх... это материнская книга, но одновременно это и благодетель- но мужская книга... »1 Своеобразным продолжением «Желанного ребёнка», хотя и не в такой эпической форме, стал роман И. Зайдель «Путь без выбора» (»Weg ohne Wahl«, 1933), посвященный событиям, предшествующим Первой мировой войне, в котором человеческие судьбы просматри- ваются уже в контексте современности с сохранением прежней посылки — материнство и война. Роман заканчивается примеча- тельными словами: «Поезд с востока проходил под сводами вокзала, окна вагонов были заполнены молодыми людьми, они махали руками, кричали и пели. «Сыновья,— подумал с содроганием Эрасмус.—Да, сыновья. Пришло время рожать новых сыновей, уже сейчас, так как вскоре каждый день Европы будет отмечен стольким же количеством мёртвых солдат, сколько в нём заключено минут...»2 Хотя критики удивились смене тональности повествования, отмеченного «резким бескомпромиссным присутствием повсед- невности», однако выразили удовлетворение наметившейся в творчестве писательницы тенденции,3 полагая обрести в её лице правоверного союзника, и их надежды в какой-то степени, хотя и ненадолго, оправдались. На волне всеобщего восторга в 1932 году И. Зайдель была избрана в Прусскую академию искусств, став второй, после Рикар- ды Хух, женщиной, вошедшей в это собрание писателей. После 1933 года нацисты подтвердили её членство в «почищенной» от неу- годных авторов Академии поэзии, признав тем самым её творчество отвечающим основным постулатам идеологии национал-социализ- ма. Правда, ещё в 1932 году во время дискуссии о книге Пауля Фехтера «История немецкой литературы» Зайдель, выразив своё отрицательное отношение к автору, высказала опасение по поводу того, что академия таким образом втянет себя в «партийные дряз- ги», и, сама того не желая, «развернёт пропагандистскую кампанию 1 LangenbucherН. Ina Seidel // Nationalsozialisti