Эстетика немецких романтиков м 1982

Название: Эстетика немецких романтиков

Составление, перевод: Михайлов А. В.

Москва: Искусство, 1987.- 736 с.

Серия: История эстетики в памятниках и документах

Язык: Русский

Формат: DjVu/PDF 

Сборник знакомит читателей с философско-эстетическими произведениями немецких романтических мыслителей различных творческих направлений, написанными в первые два десятилетия XIX века. Включенные в сборник тексты это документы духовного подъема периода наполеоновских войн, они проникнуты национально-освободительными идеями, их отличает универсальность подхода к проблемам искусства, стремление синтезировать философское, научное, историко-культурное знание, попытки диалектического постижения жизни и искусства.

Издание оставление, перевод, вступительная статья и комментарий)подготовлено выдающимся русским знатоком немецкой классики и филологом А. В. Михайлов (1938-1995).

ОГЛАВЛЕНИЕ

А. В. Михайлов.

ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ИДЕИ НЕМЕЦКОГО РОМАНТИЗМА

7

Раздел I.

ФРИДРИХ ФОН ГАРДЕНБЕРГ (НОВАЛИС)

44

Раздел II.

ЙОЗЕФ ГЁРРЕС. КЛЕМЕНС БРЕНТАНО. ДИСКУССИЯ О НАРОДНОЙ ПОЭЗИИ

ЙОЗЕФ ГЁРРЕС

Афоризмы об искусстве

58

Афоризмы об органономии

202

Сполохи и другие статьи из журнала «Аврора»

205

Экспозиция физиологии

268

Немецкие народные книги

269

Мифология азиатского мира

282

Рецензии из «Гейдельбергских ежегодников» «Времена Рунге»

284

«Волшебный рог мальчика»

298

О сочинениях Жана Поля Фридриха Рихтера

311

Рецензия перевода Оссиана

341

Кёльнский собор

341

Старонемецкие песни

344

КЛЕМЕНС БРЕНТАНО

Фрагмент об идеальном периоде в истории государств

345

Годви

346

Различные чувства, испытываемые перед морским пейзажем Фридриха

358

Объяснение эмблематическим рисункам

364

Хроника странствующего школяра

374

ЛЮДВИГ АХИМ ФОН АРНИМ

О народных песнях

376

О НАРОДНОЙ ПОЭЗИИ. ИЗ ПИСЕМ И СТАТЕЙ РОМАНТИЧЕСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ

(Арним, Якоб Гримм, Вильгельм Гримм, Йозеф фон Эйхендорф)

407

Раздел III.

ФИЛИПП OTTO РУНГЕ. КАСПАР ДАВИД ФРИДРИХ

РОМАНТИЧЕСКАЯ ЭСТЕТИКА В ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОМ ИСКУССТВЕ

ФИЛИПП OTTO РУНГЕ

Из писем

448

ХЕНРИК СТЕФФЕНС

Ф. О. Рунге

481

АДАМ МЮЛЛЕР

Нечто о пейзажной живописи

490

КАСПАР ДАВИД ФРИДРИХ

Письмо профессору Шульцу

492

КАРЛ ГУСТАВ КАРУС

Фридрих-пейзажист

497

КАСПАР ДАВИД ФРИДРИХ

Высказывания при осмотре собрания картин

505

ГОТТХИЛЬФ ГЕНРИХ ШУБЕРТ

Взгляды на ночную сторону естественной науки

523

Раздел IV

ФРАНЦ БААДЕР

528

Комментарии

564

ДОПОЛНЕНИЯ

702

Краткие биографические справки

709

Синхронистическая таблица

714

Именной указатель

727

Эстетика немецких романтиков [Текст]

Карточка

Экспресс-заказ фрагмента

Эстетика немецких романтиков [Текст] / [сост., пер., вступ. ст., и коммент. А. В. Михайлова]. — Москва : Искусство, 1987. — 733 с.; 21 см.

Указ.

Шифр хранения:

FB 1 87-27/331-3

FB 1 87-27/332-1

FB 1 87-27/333-Х

Описание

Заглавие Эстетика немецких романтиков [Текст]
Коллекции ЕЭК РГБ Каталог документов с 1831 по настоящее время
Дата поступления в ЭК 27.02.2002
Каталоги Книги (изданные с 1831 г. по настоящее время)
Сведения об ответственности [сост., пер., вступ. ст., и коммент. А. В. Михайлова]
Выходные данные Москва : Искусство, 1987
Физическое описание 733 с.; 21 см
Примечание Указ.
BBK-код Ш5(4Г)52-304,0
Ю8г(4Г),0
Язык Русский
Места хранения FB 1 87-27/331-3
FB 1 87-27/332-1
FB 1 87-27/333-Х

Эстетика немецких романтиков

Передняя обложка

Изд-во Санкт-Петербургксого университета, 2006 — Всего страниц: 574

Результаты поиска по книге

Содержание

Фридрих фон Гарденберг Новалис

5

Йозеф Гёррес

17

Клеменс Брентано

227

Авторские права

Не показаны другие разделы: 12

Часто встречающиеся слова и выражения

Библиографические данные

Название Эстетика немецких романтиков
Авторы С. Я Левит, Александр Викторович Михайлов
Издатель Изд-во Санкт-Петербургксого университета, 2006
Владелец оригинала: Университет штата Индиана
Оцифровано 7 май 2010
ISBN 5288038066, 9785288038068
Количество страниц Всего страниц: 574
   
Экспорт цитаты BiBTeX EndNote RefMan

Эстетика немецких романтиков

Место издания Москва
Издательство Искусство
Серия История эстетики в памятниках и документах
Год издания 1987
Физическая характеристика 736 с.
Тематика Literatur auf deutsch / Переводы с немецкого

Дата поступления 2020-01-18

Электронное издание glarus63

Электронное воспроизведение книги в распознанном текстовом pdf файле с
сохранением фотографического чёрно-белого, или, если необходимо, цветного изображения страниц книги. Текст находится под изображением,
и его можно копировать для цитирования.

PDF : 32.74 Mb

Эта страница просмотрена 2168 раз(а).

Помочь библиотеке: ежемесячный патронаж: Стань покровителем библиотеки! или разовая поддержка различными другими способами

                    ЭСТЕТИК
НЕМЕЦКТ
РОМАНТИК В


ИСТОРИЯ ЭСТЕТИКИ В ПАМЯТНИКАХ И ДОКУМЕНТАХ
ЭСТЕТИКА НЕМЕЦКИХ РОМАНТИКОВ МОСКВА «ИСКУССТВО» 1987
ББК 87.8 Э87 Редакционная коллегия Председатель м. φ. Овсянников А. А. АНИКСТ к. м. долгов А. Я. ЗИСЬ А. Ф. ЛОСЕВ А. В. НОВИКОВ В. П. ШЕСТАКОВ Г. М. ФРИДЛЕНДЕР Составление, перевод, вступительная статья и комментарий А. В. МИХАЙЛОВА Рецензенты: доктор философских наук, профессор А. А. АНИКСТ Ю. Н. ПОПОВ 0302060000-054 025(01 )-87 1β"β7 © Издательство «Искусство», 1987 г.
СОДЕРЖАНИЕ А. В. Михайлов ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ИДЕИ НЕМЕЦКОГО РОМАНТИЗМА 7 Раздел I ФРИДРИХ ФОН ГАРДЕНБЕРГ (НОВАЛИС) 44 Раздел II ЙОЗЕФ ГЁРРЕС. КЛЕМЕНС БРЕНТАНО. ДИСКУССИЯ О НАРОДНОЙ ПОЭЗИИ ЙОЗЕФ ГЁРРЕС Афоризмы об искусстве 58 Афоризмы об органономии 202 Сполохи и другие статьи из журнала «Аврора» 205 Экспозиция физиологии 268 Немецкие народные книги 269 Мифология азиатского мира 282 Рецензии из «Гейдельбергских ежегодников» «Времена Рунге» 284 «Волшебный рог мальчика» 298 О сочинениях Жана Поля Фридриха Рихтера 311 Рецензия перевода Оссиана 341 Кёльнский собор 341 Старонемецкие песни 344 КЛЕМЕНС БРЕНТАНО Фрагмент об идеальном периоде в истории государств 345 Годви 346 Различные чувства, испытываемые перед морским пейзажем Фридриха 358 Объяснение эмблематическим рисункам 364 Хроника странствующего школяра 374 5
ЛЮДВИГ АХИМ ФОН АРНИМ О народных песнях 376 О НАРОДНОЙ ПОЭЗИИ ИЗ ПИСЕМ И СТАТЕЙ РОМАНТИЧЕСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ (Арним, Якоб Гримм, Вильгельм Гримм, Йозеф фон Эйхендорф) 407 Раздел III ФИЛИПП OTTO РУНГЕ. КАСПАР ДАВИД ФРИДРИХ. РОМАНТИЧЕСКАЯ ЭСТЕТИКА В ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОМ ИСКУССТВЕ ФИЛИПП OTTO РУНГЕ Из писем 448 ХЕНРИК СТЕФФЕНС Ф. О. Рунге 481 АДАМ МЮЛЛЕР Нечто о пейзажной живописи 490 КАСПАР ДАВИД ФРИДРИХ Письмо профессору Шульцу 492 КАРЛ ГУСТАВ КАРУС Фридрих-пейзажист 497 КАСПАР ДАВИД ФРИДРИХ Высказывания при осмотре собрания картин 505 ГОТТХИЛЬФ ГЕНРИХ ШУБЕРТ Взгляды на ночную сторону естественной науки 523 Раздел IV ФРАНЦ БААДЕР 528 Комментарии 564 ДОПОЛНЕНИЯ 702 Краткие биографические справки 709 Синхронистическая таблица 714 Именной указатель 727
ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ИДЕИ НЕМЕЦКОГО РОМАНТИЗМА I. Литературно-общественное движение немецкого романтизма приходится на период между самым концом XVIII века и антинаполеоновскими освободительными войнами 1813— 1815 годов. Это относительно недолгое время его активного существования, производства новых идей. Собственно в литературе, поэзии начало и конец романтизма отмечаются изданием двух эссеистических сборников В.-Г. Вакенродера (при участии Л. Тика) — «Сердечные излияния монаха — любителя искусств» и «Фантазии об искусстве»,— увидевших свет в конце 1796-го и в 1799 году, и журнала «Атенеум», редактировавшегося братьями Августом Вильгельмом и Фридрихом Шлегель, который выходил в 1798—1800 годах,— это начало романтизма, и публикацией романа Йозефа фон Эйхендорфа «Предчувствие и действительность» (1815) — это конец романтизма. Разумеется, слова «начало» и «конец» в применении к живому процессу развития общественной мысли достаточно условны; как можно будет убедиться в дальнейшем, особенно неопределенен и условен «конец» романтизма. Романтизм не был только литературным, поэтическим движением. Романтизм претендовал на универсальность взгляда на мир, на всеобъемлющий охват и обобщение всего человеческого знания, и он в известной мере действительно был универсальным мировоззрением. Его идеи относились к философии, политике, экономике, медицине, поэтике и т. д., причем всегда выступали как идеи чрезвычайно общего значения. Вклад романтического движения в эстетику характеризуется именно тем, что эстетика никогда не понималась как отдельная частная дисциплина; эстетика для романтических мыслителей есть в самом общем смысле лишь определенный ракурс всего их совокупного и целостного мировоззрения, связанный с красотой в искусстве и в жизни, с проблемой художественного смысла и художественного знака. Романтизм возник в обстановке общественного брожения, вызвавшего крайнее напряжение всех духовных сил немецкого народа. В усло- 7
ЭСТЕТИКА НЕМЕЦКИХ РОМАНТИКОВ виях раздробленности общественной жизни Германии любое движение, оформлявшее достаточно широкие интересы, складывалось весьма постепенно и преодолевая множество трудностей самого различного плана. Романтизм был реакцией на события французской революции, реакцией острой, однако замедленной и в своем выражении опосредованной. Романтизм немыслим без энтузиазма, вызванного революцией в сознании передовых, наиболее открытых новому слоев немецкого общества, без возвышенных исторических перспектив, которые открывала сама идея революции в тот момент, когда она начала осуществляться. Этот энтузиазм жил в немецких умах — как зажженный свет, который уже не потушить. Однако романтизм в Германии сложился уже тогда, когда французская революция прошла круг своего самоисчерпания, когда в самой действительности не осталось ни одной светлой идеи, надежды разбуженной революцией, которая не была бы попрана, раздавлена, извращена реальным ходом дел. Результаты революции, по словам Ф. Энгельса, «оказались злой, вызывающей горькое разочарование карикатурой на блестящие обещания просветителей» '. «Государство разума потерпело полное крушение. Общественный договор Руссо нашел свое осуществление во время террора, от которого изверившаяся в своей политической способности буржуазия искала спасения сперва в подкупности Директории, а в конце концов под крылом наполеоновского деспотизма. Обещанный вечный мир превратился в бесконечную вереницу завоевательных войн. Не более посчастливилось и обществу разума. Противоположность между богатыми и бедными, вместо того чтобы разрешиться во всеобщем благоденствии, еще более обострилась...» 2. Итак, энтузиазм и глубокое разочарование. Идеал и реальность истории. В лекциях по философии истории Гегель говорил о французской революции: «...только теперь впервые человек дошел до признания, что мысль должна управлять духовной действительностью. Это был величественный восход солнца. Все мыслящие существа радостно приветствовали наступление новой эпохи. Возвышенный восторг властвовал в это время, и весь мир проникся энтузиазмом духа, как будто совершилось впервые примирение божественного начала с миром» 3. В сознании романтических мыслителей — свидетелей заката французской революции — идеал и реальность истории располагаются однако в разных плоскостях. Идея, идеал бесконечно выше, существеннее реальности. Идеи, разбуженные революцией, составляют утопи- 1 Маркс /С., Энгельс Ф. Соч., т. 19, с. 193. 2 Энгельс Ф. Анти-Дюринг. М., 1983, с. 260. 3 Hegel G. W. F. Werke. Bd.9, В., 1837, S. 441. Здесь цит. по кн.: Энгельс Ф. Анти- Дюринг, с. 378. Энгельс приводит это место в книге «Развитие социализма от утопии к науке». 8
ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ИДЕИ НЕМЕЦКОГО РОМАНТИЗМА ческий потенциал мысли. Реальность не разрушает идеал, но разрывает связь между происходящим в современной истории и идеалом. Реальность и ее уроки учат начаткам нового исторического мышления, отрывающийся от всего «земного» идеал, напротив, подкрепляет старинное, традиционное, восходящее к мифологии дуалистическое представление о противоположности небесного и земного, богов и людей, неба и земли. Идеал для романтиков — это орудие критики исторической реальности с позиции идеала. Романтические мыслители критикуют реальную революцию за тот совершающийся в ней разрыв идеального и реального, который сами же воспроизводят в своем сознании умозрительно: сфера всего идеального, отрываясь в сознании романтика от реального хода истории, замыкается в себе и сливается со всеми вековыми представлениями об идеальном, сливается со всей их совокупностью. Таким образом, мысль романтика становится полем, на котором противоречиво сосуществуют старое и новое: с одной стороны, громадная традиция культурной истории, идеал как вневременной полюс бытия, с другой стороны, самый свежий опыт истории и непосредственное переживание происходящего. Одно реально опосредуется — обогащается, направляется другим: опыт истории вливается в романтический идеал. Однако в сознании романтического мыслителя одно продолжает спорить с другим. В распоряжении романтического мыслителя нет таких средств — таких представлений, понятий,— которые могли бы преодолеть зазор между идеалом и действительностью, между опытом творимой людьми истории и надысторической сферой идеальности, между традиционным языком искусства, который в своей сущности воспринимается как залог осмысленности, как сфера вечного, хотя и развивающегося смысла, и окружающей действительностью в ее конкретности и непосредственности. Обобщенный образ истории возносит романтика над его временем, которое он чутко переживает. Идеи цикличности бытия, времена года, мифы о Небе и Земле, о творении мира из первозданных стихий могут становиться такими формами, в которых романтик — философ или поэт — передает свое очень четкое и весьма обобщенное представление о человеческом существовании: постоянство вечного — в союзе с конкретностью переживания. Романтический мыслитель — это воплощенное противоречие, противоречие неразрешенное; весь романтизм — это такое задержанное противоречие, которое возникает от расхождения идеала и исторической практики. Это противоречие парадоксально: не чем иным, как новым историческим опытом, заряжается и наполняется историческая мысль романтика, однако романтик непременно подключает такой свой опыт к «вечности» — к идеалу как обобщенной старине, как готовому смыслу, даже математическому пределу развития. Романтик, таким образом, не 9
ЭСТЕТИКА НЕМЕЦКИХ РОМАНТИКОВ способен понять историческую реальность своего времени как собственно момент исторического развития; он постигает его, прилагая к нему отвлеченную меру. Новое в своей идеальности вызывает восторг романтика, но и потребность в том, чтобы, присовокупив его к сумме идеального, противопоставить его новому в его реальности, в его узком бытии, в том, что представляется отпадением от идеала, от истинного бытия. Поэтому, пока романтический мыслитель находится в плену своего основного противоречия, он выступает как своего рода реакционер. Новое вызывает в нем реакцию возвращения к старому, но, что крайне существенно, к старому в его обобщенном виде. Это — старое, но только озаренное светом нового! Это — не эмпирическое бытие былых эпох, а идеальная сущность всего накопленного человечеством; если можно так сказать, это — вечность как культурное достояние человечества, культура как форма бытия вечного. Все шедевры художественного творчества, равно как язык и миф, выступают как форма бытия вечного — первозданного, истинного. Старина влечет романтика не как «старый режим», но именно как пребывание изначально-истинного. Если же мыслитель оказывается на деле убежденным сторонником «старого режима» и готов теоретически обосновывать социальные отношения, какие существовали в Европе XVIII века, оправдывая их по букве, то такой ретроградный мыслитель — с самого начала вне пределов романтизма; таким был Карл Людвиг Галлер, автор книги «Реставрация наук о государстве», подвергнутый критике романтиками, затем Гегелем, затем Марксом. Романтик выступает как своего рода реакционер — именно своего рода: он, безусловно, не ретроград, но человек, вынужденный возводить все новое к обобщенной старине — возвращать новое в лоно идеализированного старого. Парадокс — тонкая и неустойчивая основа. Между тем романтизм довольно долго остается в своем парадоксальном состоянии. Романтический мыслитель не может выйти из своего исторически сложившегося, очень острого противоречия и вынужден свыкаться с ним. Вот причина, почему немецкий романтизм, едва лишь возникнув, переходит в такие формы, которые исследователями романтизма обычно рассматриваются как «поздние». Немецкий романтизм почти немедленно приобретает такие формы, в которых ощутима известная законсервиро- ванность внутри себя. «Поздний» романтизм — это романтизм мыслителей, переставших ясно ощущать ту историческую конкретность конца XVIII века, которая в определенном сознании эпохи преломлялась в виде основного романтического противоречия. Романтизм беспрестанно выражает это свое противоречие — в литературных жанрах (сказке, мифе, повести), в философских рассуждениях, в научных теориях. Романтизм очень быстро осваивает свою ситуацию, в этом отношении 10
ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ИДЕИ НЕМЕЦКОГО РОМАНТИЗМА познает себя — не свои исторические корни, но именно то, что он представляет, к чему стремится внутри своей деятельности. Поздний романтизм рефлектирует не столько реальные исторические моменты, порождающие противоречие, сколько литературные и философские оформления этого противоречия. В конечном счете романтический мыслитель, особенно поздний, отражает в себе слепоту истории, непознанную суть исторического развития. Однако содержание романтической мысли таково, что в ней всегда сказывается живое, напряженное движение истории. Романтический мыслитель, пока он не стал совсем «поздним» и еще не убаюкан привычными для себя мыслительными ходами и образными представлениями, воплощает в себе борьбу, спор и единство старого и нового. Для него французская революция как событие, как источник идей — это призыв к человеческому и общечеловеческому, общественному, совершенству. Имени® поэтому романтики выступают против «филистера», за которым скрывается буржуазный человек нового, капиталистического уклада, или, чтобы быть ближе к языку романтизма, человек, отпавший от вечного идеала, плоский и пресный, пресмыкающийся в низменной эмпирии обыденной жизни, озабоченный подлыми материальными интересами. Антибуржуазность романтизма, о чем немало написано, есть следствие того, что к современной социальной действительности романтики прилагают — продолжают прилагать меру вечного; исторически развивающееся они продолжают рассматривать как момент в вечной «вертикали» смысла. И тем не менее это исторически развивающееся служит им же опорой, когда они заново выстраивают свою вертикаль. Как пишет современный исследователь немецкого романтизма, «авторы «Атенеума» противопоставляют капиталистическим отношениям положительную программу новых моральных норм и связей, программу, формулировки которой звучат удивительно ново, но — коль скоро социальная действительность исключена из рассмотрения — неизбежно остаются утопией, чистым постулатом и мировоззренческой дискуссией в узком кругу» 4· В «Атенеуме» Ф. Шлегель опубликовал одно известное, поразительно многозначительное и многозначное свое высказывание (1798; «Фрагменты», № 216): «Французская революция», «Наукоучение» Фихте и «Мейстер» Гёте — величайшие тенденции эпохи. Кто противится этому сопоставлению, кто не считает важной революцию, если она не протекает шумно и в материальных формах, тот не поднялся еще до широкой и высокой точки зрения истории человечества...» 5 4 Heinrich G. Das «Athenäum» als Programmzeitschrift der deutschen Frühromantik.— Athenäum. Auswahl. 2.Aufl. Leipzig, 1984, S. 423. * Шлегель Φ. Эстетика, философия, критика. Т. 1, М., 1983, с. 300. 11
ЭСТЕТИКА НЕМЕЦКИХ РОМАНТИКОВ Шлегель рассматривает свою культурную эпоху как революцию» и притом революцию такого масштаба, что революция, совершающаяся «материально», только эпизод в ней, только одно из отражений высоты, достигнутой историей человечества; социальная революция — момент культурной истории. Можно думать, что впоследствии романтические мыслители утрачивают подобную четкость и широту взгляда — в какой мере она (на какой-то миг) была присуща Шлегелю,— однако опыт исторического развития осваивается ими, и воздействие его все углубляется (хотя бы в косвенных, опосредованных формах). Романтики продолжают свою «нешумную» революцию, революцию взгляда на мир, и, насколько можно судить по итогам, их противоречивая деятельность принесла свои важные, неотъемлемые от всей позднейшей культуры плоды. Если же рассматривать деятельность романтиков в ней самой, то тут происходит выявление основного романтического противоречия и складывается язык его выражения, язык, который до известной степени стабилизируется. Этот романтический язык — в первую очередь язык художественный. Немецкий романтизм отнюдь не сводится к искусству, литературе, поэзии, однако и в философии и в науке он не перестает пользоваться языком художественно-символическим. Эстетическое содержание романтического мировоззрения заключено равным образом и в поэтических созданиях и в научных опытах. Эстетическое здесь — это определенный взгляд на мир как на противоречие, спор, единство вечного и временного, общего и исторически-конкретного, языка искусства и культуры «вообще» и их нового содержания. Символически-художественный язык романтизма был всегда выявлением его общей универсалистской, натурфилософской в своей основе позиции. Критика романтического экономизма в «Манифесте коммунистической партии», развитая затем в статье В. И. Ленина «К характеристике экономического романтизма» (1897), имеет принципиальный характер, поскольку раскрывает противоречие романтизма в целом, в единстве мировоззрения. В «Манифесте коммунистической партии» К. Маркс и Ф. Энгельс анализировали «мелкобуржуазный социализм»: он «прекрасно умел подметить противоречия в современных производственных отношениях», «но по своему положительному содержанию этот социализм стремится или восстановить старые средства производства и обмена, а вместе с ними старые отношения собственности и старое общество, или — вновь насильственно втиснуть современные средства производства и обмена в рамки старых отношений собственности, отношений, которые уже были ими взорваны и необходимо должны были быть взорваны. В обоих случаях он одновременно и реакционен и утопичен» 6. 6 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 4, с. 450—451. 12
ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ИДЕИ НЕМЕЦКОГО РОМАНТИЗМА Говоря о «мелкобуржуазном социализме», Маркс и Энгельс называли главным его представителем известного романтического мыслителя Сисмонди (1773—1842). «Реакционность» Сисмонди, принимавшего участие и в общеэстетическом романтическом процессе7, отнюдь не означает какой-либо абстрактной характеристики исторической личности. Такая характеристика относится именно к основному противоречию всякого романтизма вообще и не перечеркивает ценности романтического мировоззрения. Об этом специально писал Ленин, критикуя экономический романтизм Сисмонди: «Исторические заслуги судятся не по тому, чего не дали исторические деятели сравнительно с современными требованиями, а по тому, что они дали нового сравнительно с своими предшественниками»8. Отмечая заслуги Сисмонди, Ленин связывает его заблуждения с известной нормативностью его мышления — с такой нормативностью, которая к конкретной ситуации прилагает заданную, готовую, отвлеченную от конкретной ситуации меру «вечного», моральную норму. Ленин писал: «...заслуга Сисмонди состояла в том, что он один из первых указал на противоречия капитализма. Но, указавши на них, он не только не попытался анализировать их и объяснить их происхождение, развитие и тенденцию, но даже взглянул на них, как на противоестественные или ошибочные уклонения от нормы. Против этих «уклонений» он наивно восставал сентенциями, обличениями, советами устранить их и т. п., как будто бы эти противоречия не выражали реальных интересов реальных групп населения, занимающих определенное место в общем строе современного общественного хозяйства. Это — самая рельефная черта романтизма: принимать противоречие интересов (глубоко коренящееся в самом строе общественного хозяйства) за противоречие или ошибку доктрины, системы, даже мероприятий и т. д.» 9 И Ленин подробно разъяснял, в чем именно состояла «реакционность» Сисмонди — это «не желание восстановить просто-напросто средневековые учреждения, а именно попытка мерить новое общество на старый патриархальный аршин, именно желание искать образца в старых, совершенно не соответствующих экономическим условиям порядках и традициях». «И реакционером признают Сисмонди вовсе не за то, что он хотел вернуться к средним векам, а именно за то, что в своих практических пожеланиях он «сравнивал настоящее с прошлым», а не с будущим, именно за то, что он «доказывал вечные нужды общества» посредством развалин, а не посредством тенденций новейшего развития» ,0. 7 См. об этом, в частности: Реизов Б. Г. Между классицизмом и романтизмом. Л., 1962, с. 191—210. β Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 1, с. 178. 9 Там же, с. 226—227. 10 Там же, с. 236, 237. 13
ЭСТЕТИКА НЕМЕЦКИХ РОМАНТИКОВ Анализ мировоззрения Сисмонди вполне соответствует тому, что совершается в мысли каждого романтика: реакционность романтика — в том, что он исторически новое и прогрессивное возводит к старому, незыблемому и вечному. Таким романтиком-реакционером был и Новалис (Фридрих фон Гарденберг), и на несколько десятилетий переживший его Франц фон Баадер, мыслитель поколения Сисмонди, и, разумеется, много других мыслителей того времени. Баадер был «реакционером»-утопистом — в той мере, в какой его критика капитализма содержала также и определенный социальный идеал и советы по претворению такого идеала в жизнь. Суть этого идеала и смысл этих советов можно определить одним словом: это патриархальность всего жизнеустройства, патриархальность, которая заключается не в возвращении к не тронутым критикой былым отношениям, но в установлении гармонии межчеловеческих отношений через преодоление всех кризисных моментов, будь то в личных, будь то в социальных, производственных отношениях. Баадер не закрывает глаза на складывающиеся в жизни, в производственной деятельности людей отношения, на взаимоотношения предпринимателей и пролетариев, но так или иначе предлагает лечить ситуацию восстановлением гармонического согласия сторон, восстановлением органически-естественного хода дел. Ленин писал: «Планы» романтизма изображаются очень легко осуществимыми — именно благодаря тому игнорированию реальных интересов, которые составляют сущность капитализма» ". Вся жизнь при капитализме может рассматриваться с внешней стороны — не как выражение некоторой экономической сущности общественного строя, но как нарушение некоторой нормы — нормы в конечном счете эстетической, эстетически-органической, что связано с присущим романтику мышлением любого целого как организма. Таким же романтиком-утопистом выступает уже в конце ХѴШ века Новалис. У него утопия сознательно отрывается от реальной исторической действительности: между историей и идеалом предполагается скачок магического пресуществления. Историческое прошлое изображается как такая магическая идеальность, современность — как отпавшее от нее бытие распада и развала. Так это в статье «Христианский мир или Европа», которую братья Шлегель не решились поместить в журнале «Атенеум», поддержанные в этом самим Гёте. Отождествив магическую действительность со средневековьем, Новалис создает миф, а при этом вводит в заблуждение любого читателя. Замысел статьи «провокационный» — испытать на читателе «чудо» пресуществления: поверит ли читатель в то, что автор именно в виде такой идиллии гармонически-органического мира представляет себе средневековье, или будет теряться в недоумении... Особенная смелость Новалиса в том, что " Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 1, с. 234. 14
ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ИДЕИ НЕМЕЦКОГО РОМАНТИЗМА он смешивает реальность и миф в слове; это для него чрезвычайно важно, так как дает ему ощутить волшебную силу подлинного Слова — хотя бы в дальнем отражении. «Вера и любовь», маленький сборник афоризмов H овал и с а,— почти такой же эксперимент, в центре которого — магическое натурфилософское государство-организм. Только здесь Новалис уже не переносит его в прошлое, но зато заставляет думать, что такое государство стоит на пороге своего реального осуществления. Новалис как бы переносит утопию в реальность своего времени — и он не настолько наивен, чтобы думать, что утопия осуществится от таких словесных заклинаний! Напротив, реальная Пруссия конца XVIII века столь разительно не похожа на утопическое государство-организм, а вступивший на трон король Фридрих Вильгельм III настолько не похож на идеального правителя такого государства, что весь сборник или цикл афоризмов вполне допустимо считать утонченной формой критики немецкого, прусского государства — критикой издевательской, поскольку она преподнесена в виде небывало откровенного панегирика! Но мерой идеального вновь выступает прошлое, причем несравненно более далекое, нежели европейское средневековье: государство-организм Новалиса — это сразу же и идеальная монархия и идеальная республика, которые сливаются в едином организме, где король, патриархальный царь,— это «живой закон», nomos empsychos, эллинистических представлений '2; всякое волеизъявление царя уже потому справедливо, что это волеизъявление царя, то есть живого закона,— акт воли и творит закон, что, по всей видимости, оказалось близко мыслителю конца XVIII века, с его переживанием творческого начала в индивидуальной человеческой личности. Коль скоро в этих афоризмах Новалиса все время производится отождествление крайностей, противоположностей, можно предполагать, что автор именно так и задумывал свое весьма необыкновенное произведение — как панегирик и как самую дерзкую сатиру. Независимо от того, как следует читать этот сборник афоризмов, «Вера и Любовь» Новалиса — это знаменательное для всего немецкого романтизма произведение. Прежде всего это свидетельство универсалистских установок романтизма — думать обо всем, и обо всем сразу, о поэзии, политике, истории, причем взятой с предельным размахом и мыслимой широтой, и, наконец, думать обо всем как о целом — об органическом, живом целом, существующим по своим внутренним законам. Далее, это характерная для романтизма реакционная утопия, где «реакционное» означает, однако, подведение исторически-конкретного (например, прусского государственного строя конца XVIII века) под нечто внеисторически нормативное (какова идея государства-организма). И, наконец, это произведение есть художественно-символи- 12 См.: Бикерман Э. Государство Селевкидов. М., 1985, с. 13. 15
ЭСТЕТИКА НЕМЕЦКИХ РОМАНТИКОВ чес кий, эстетический миф, в котором противоречие романтизма заполнено плотью художественных образов и в котором все идеальное и все реальное сходятся в пределах одной действительности. Йозеф Гёррес в своих произведениях, написанных уже после смерти Новалиса, следует тем же «формулам» романтического творчества, однако вполне своеобразно; в сравнении с Новалисом Гёррес — убежденный «прогрессист», так как верует в вечный прогресс общества и в прогресс искусства. Однако и его динамически-стихийный образ истории все же зависит от прежнего языка культуры (от «вечного», от «нормы»): все динамическое предстает в некой вторичной «застылости» — извечны «стяжение и растяжение»; «беспрестанное противоборство», «битва», «раскол». Все эти понятия приобретают свойства чего-то извечного и скорее выражают своеобразную и неизменную геометрию бытия в его развитии, чем свойства самого бытия и его движения. Не бытие развивается через противоположности, а противоположности действуют в бытии как своем материале! Как раз работы Гёрреса 1800—1810-х годов показывают нам, что романтическое представление об истории начинает все более напрягаться между крайностями ·— история как «вечность» и история как имманентное развитие, история как замкнутый в себе «организм» бытия и история как движение. Романтическая мысль не может здесь переломить себя; у Гёрреса она впоследствии скорее регрессирует — учение Гёрреса о «мировых эпохах» Гегель подверг критике как произвольное и надуманное построение: умозрительная схема накладывалась на исторический процесс І3. Но, во всяком случае, романтизм усваивал идею развития, идею исторического процесса — и только не мог перешагнуть через пределы, положенные ему,— как бы по определению, данному самой историей. Представление об органическом одновременно служило и стимулом и препятствием к познанию развития в природе и в истории. Такая противоречивость вновь соответствует характеру романтизма как глубоко противоречивого явления. Эта сторона противоречия особенно важна нам вследствие того, что эстетика романтизма есть, в самом общем виде, эстетика организма, эстетика натурфилософски понятого организма. Идея «органического» не была сформулирована романтиками: освоение органического шло широким потоком и нарастало в течение всего XVIII века. «Идеи к философии истории человечества» (1784— 1791) И.-Г. Гердера были уже капитальным обобщением — философией истории на основе органики: весь мир, все творение мира, с уровня геологического и до высших созданий человеческого духа, понято 13 См.: Hegel G. W. F. Werke. Bd. 17. Berlin, 1835, S. 249—279. В этой блестящей рецензии Гегель вполне отдает должное Гёрресу как мыслителю. 16
ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ИДЕИ НЕМЕЦКОГО РОМАНТИЗМА здесь как единство, как единство наслаивающихся друг на друга в своем переходе пластов. Монументальное сочинение Гердера как бы пролог к романтически-натурфилософским синтезам, в то время как философия Гегеля — эпилог к ним. Естественнонаучные исследования всесторонне раскрывали феномен органического — А. фон Галлер, Ш. Бонне, К.-Ф. Вольф, И.-Ф. Блуменбах и другие. Шеллинг новую эпоху в естествознании исчислял с речи Ф. Кильмейера «О соотношении органических сил» (1793). «Жизнь» и присущее ей движение оказывается фундаментальным свойством всего сущего (впрочем, свойственный тогдашней науке «витализм» по своей сути значительно разнится от программно «идеалистического» неовитализма XX века в его различных вариантах), а растительная и животная жизнь, жизнь живого организма, с его целесообразностью и ростом-метаморфозой,— аналогией всякого бытия вообще, всякого «целого». Эстетика немецкой классики, неогуманизма рубежа веков (Гёте),— это тоже «эстетика организма», где акцент сделан на пластической замкнутости всего сущего в себе. Но и эстетика романтизма не перестает быть эстетикой органической, в истории самого понятия органического будучи лишь одним ответвлением; в понимание органического, организма романтические мыслители вносят много своего, в частности много чисто экспериментальных моментов, гипотез,— как бы философствуя о природе в неизбежной для них форме художественного произведения — мифа. Идею органического романтики тоже склонны додумывать до крайнего предела, до того, что, как в романтических сновидениях Новалиса, у них все начинает превращаться во все. Все мыслится в некоторой нерасчленимой целостности, слитности. Акцент — уже не на пластике формы, спокойной в себе, а на развитии и росте, которые разве что в последний миг удерживаются рвущимися, беспокойными контурами целого. Романтический «организм» переполняется развитием, беспокойными энергиями превращения. Карл Густав Карус, один из последних романтических натурфилософов, обнимает весь огромный круг дисциплин, который можно обозначить его термином — «жизнь Земли» (Erdleben); Земля — это то целое, которое вбирает в себя все пласты планетарной биологии, от камня и до «ноосферы» (если воспользоваться термином В. И. Вернадского), которая органически неотрывна от материальных сфер бытия и еще указывает на будущее существование человека; собственные занятия живописью Карус вполне способен переживать как часть целостной «жизни Земли» 1\ 14 Упомянем в качестве чрезвычайно важной аналогии к взглядам романтиков на искусство, что романтической натурфилософии был чужд позднейший дарвиновский подход к эволюции живых форм, хотя наука и опробует в это время различные частичные эволюционные идеи. Романтическая натурфилософия и здесь не может расстаться с «вечностью» как законом всех превращающихся форм. Дарвиновская теория могла возникнуть лишь на почве позитивной науки, признающей имманентный ход эволюции, 17
ЭСТЕТИКА НЕМЕЦКИХ РОМАНТИКОВ Теперь нам известно основное противоречие романтизма, его мысли, противоречие, которое с внутренней стороны определяет романтизм в его историческом существовании и которое ведет к реакционности романтической идеологии — эту реакционность необходимо понимать конкретно-исторически и видеть в ней продукт исторической Диалектики. Можно сказать так: романтические мыслители — это не самотождественные реакционеры, и только, но реакционеры по непоследовательности — исторически обусловленной — своих прогрессивных взглядов. Такими были романтики в пору активного проявления романтической идеологии — примерно до 1815 года. В позднейшее время, с наступлением в период после освободительных войн самой настоящей политической реакции, с началом Реставрации, реакционная составляющая романтических взглядов начинает иногда гармонировать с отнюдь не диалектической реакционностью правящих политических кругов. В 1840-е годы Маркс и Энгельс дают весьма резкие отзывы о деятельности Гёрреса и Баадера как представителей позднего баварского «государственного» романтизма. Между тем генезис взглядов того и другого мыслителя исключительно своеобразен и не дает никакой возможности просто отождествлять их с какой-либо партией 1840-х годов (см. об этом подробнее ниже). Сама возможность такого отождествления — печальный факт из истории романтического движения, следствие того, что явление, ограниченное в себе, не познавшее себя, начинает неверно функционировать в резко изменившейся культурной и политической обстановке. Так случилось прежде всего с Гёрресом. С другой стороны, прекрасно известно, сколь дифференцированные оценки давали классики марксизма даже весьма враждебным им политическим деятелям. Так, в 1860-е годы Маркс писал об английском публицисте, «романтике-реакционере» Д. Уркарте: «Субъективно он безусловно реакционер (романтик) (хотя, конечно, не в том смысле, в каком реакционна любая действительно реакционная партия, а, так сказать, в метафизическом смысле), но это нисколько не мешает руководимому им движению в области внешней политики быть объективно революционным» ,5. Таким образом, как можно видеть, Маркс отличает «действительную реакционность» от реакционности в метафизическом смысле. Г. М. Фридлендер, комментируя высказывания Маркса об Уркарте, замечает: «...к любым течениям общественной мысли Маркс и Энгельс подходили дифференцированно, учитывая между тем как натурфилософия, рассматривая иерархию бытия, иерархию живых форм, не могла расстаться с диалектикой «скачка», резкого перехода-метаморфозы. Новая, специализированная наука середины XIX века на первых порах утратила очень многое, и Ф. Энгельс в своем позднейшем анализе развития науки учел все подобные моменты (см. об этом также ниже). 15 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 30, с. 451. 18
ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ИДЕИ НЕМЕЦКОГО РОМАНТИЗМА всякий раз их историческое содержание в данных общественных условиях, принимая во внимание при их оценке не только их субъективную сторону, но и их объективную роль в исторической борьбе классов данного периода» 16. Такой совершенно конкретный подход к оценке деятельности романтиков нужно иметь в виду всякий раз, когда анализируются и оцениваются их произведения, их историческая роль. «Реакционность» романтиков — понятие, в котором надо было давно перестать слышать «негативный» смысл и которое необходимо понимать исключительно в плане исторической диалектики,— это, во всяком случае в активный романтический период, не «действительная реакционность», но реакционность, диалектически возникающая как преломление непоследовательно-прогрессивной идеологии. Всему виною ограниченность романтической идеологии, ограниченность, присущая всякому романтическому мыслителю как бы по определению, почему для Маркса слово «романтик» и выступает как синоним «реакционера». В этом конкретно-историческом смысле всякий романтик есть безусловный реакционер, и точно так же он не «действительный» реакционер. Такая итоговая реакционность как характеристика романтизма в целом не мешает романтикам быть объективно прогрессивными во многих важных областях их деятельности. Это справедливо подчеркивал итальянский философ-марксист А. Банфи |7. Есть по меньшей мере две области, в которых романтизм сыграл исключительно важную роль и, более того, в которых все заслуги принадлежат исключительно романтизму. И каждый раз эта роль отвечает внутренней двойственности романтической мысли, той борьбе и той слитости, неразъятости старого и нового, которой отмечена романтическая мысль. Одна область — это область художественно-эстетического сознания, в которой романтизм, и только романтизм (при всей недолговечности своего существования) готовит почву для реалистического мировоззрения середины XIX века, причем не только в литературе, но и в науке. Именно романтическая мысль выступает здесь в роли не вполне добровольного проводника, который от традиционной культуры, от еще универсальной науки прошлого и от риторической словесности ХѴШ века ведет сознание к историзму и конкретности, непосредственности, усвоенным в первой половине XIX века. Между романтической натурфилософией и специализированной позитивной наукой середины XIX века, между романтической эстетикой и романтическим художественным творчеством, с одной стороны, и реализмом середины XIX века 16 Фридлендер Г. М. К. Маркс и Ф. Энгельс и вопросы литературы. Изд. 3-е. М., 1983, с. 447. 17 Banfi A. Filosofia deU'arte. Roma, 1962. 19
ЭСТЕТИКА НЕМЕЦКИХ РОМАНТИКОВ с другой,— отношения одновременно резкого сдвига и плавного перехода. Принципиальные различия, расхождения двух сторон не мешают тому, что историзм, эволюционные приемы мышления, внимание к непосредственному факту и окружающей реальности сформировались внутри ограничившего такие моменты, даже боровшегося с ними романтизма. Вторая область — это область культурного наследия. Это близко связано и с первой заслугой романтизма. Благодаря романтизму все культурное наследие прошлого в принципе выводится из сферы действия внеисторических схем и переводится в план последовательного исторически-конкретного рассмотрения. Это означает, что вырабатывается совершенно новый, почти не существовавший ранее даже в самых зачатках взгляд 18 на культурное наследие и что вместе с тем складывается совершенно новое понятие культурного наследия. Все это было достигнуто романтизмом в принципе, то есть весьма нередко даже с внутренним противодействием этому новому. И тем не менее достигнутое — велико! Впервые создания искусства прошлого стали рассматриваться в некотором историческом, временном — живом, не формально-хронологическом ряду; история стала живой историей, при этом историей развивающейся, не с простой сменой форм, стилей, но с их внутренним переходом, с многообразием взаимозависящих исторических факторов. Коль скоро так, все эпохи прошлого должны были осваиваться заново. Это касается и средневековья, и античности, и менее известных эпох и культурных регионов. История начинает постигаться как процесс, причем разворачивается прежде всего как бы от настоящего к прошлому и от более известного к менее известному. В этом эпохальном по своей значимости освоении истории принимает участие романтизм, выступавший как очень смелый, порой слишком дерзкий первооткрыватель культурных миров — именно живых, целостных образований. Как в целом совершалось это освоение истории на протяжении XIX века, замечательно писал К. Маркс в письме Ф. Энгельсу от 25 марта 1868 года: «В человеческой истории происходит то же, что в палеонтологии. Даже самые выдающиеся умы принципиально, вследствие какой-то слепоты суждения, не замечают вещей, находящихся у них под самым носом. А потом наступает время, когда начинают удивляться тому, что всюду обнаруживаются следы тех самых явлений, которых раньше не замечали. Первая реакция на французскую революцию и связанное с ней Просвещение, естественно, состояла в том, чтобы видеть все в средневековом, романтическом свете, и даже ιθ Непосредственным предшественником романтизма выступал в этом отношении И.-Г. Гердер; романтические мыслители — преемники его, впрочем, сильно перестроившие круг его идей. 20
ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ИДЕИ НЕМЕЦКОГО РОМАНТИЗМА такие люди, как Гримм, не свободны от этого. Вторая же реакция,—и она соответствует социалистическому направлению, хотя эти ученые и не подозревают о своей связи с ним,— заключается в том, чтобы заглянуть за пределы средневековья в первобытную эпоху каждого народа. И тут-то они, к своему изумлению, в самом древнем находят самое новое, вплоть до поборников равенства, идущих так далеко, что это привело бы в ужас самого Пру дона» 19. Этот процесс раскрытия истории назад, к ее истокам, ее археологическим слоям, начался с романтизма, но, естественно, не прекратился вместе с ним. Романтическая реакция, как это можно было видеть, предполагает обращение к прошлому и его идеализацию: идеализируется не «буква» прошлого,— из прошлого, как было сказано, извлекается его утопический потенциал. Средние века нередко становились предметом увлечения романтиков. Однако нельзя приписывать романтикам непременный культ средневековья. Если и существовало что-то подобное «культу», то у не слишком далеких писателей-беллетристов второй половины XVIII века, а затем и у беллетристов романтической эпохи. Эти писатели получили в наследие от готического романа ХѴШ века такой стилизованный образ средневековья, с определенным репертуаром тем, сюжетов, занимательных ситуаций, с эстетикой страшного, в котором не было ничего романтического в строгом смысле слова. Нет оснований смешивать эстетику «готического» с романтическим движением в исторически-конкретном смысле. Романтические мыслители, с их приверженностью Средним векам, способны были видеть в этой эпохе определенный этап исторического развития, отнюдь не замкнутый в себе и тем более отнюдь не «беллетризованный» в стиле готического романа. Й. Гёррес уже намечает в 1805 году целую программу культурно-исторических исследований, которая в поколении самого Гёрреса могла быть исполнена лишь в самом общем виде. Гёррес писал тогда так: «Вся европейская культура покоится на греческой, а греческая — на азиатско-мифической. Как поначалу боги достались грекам оттуда, так впоследствии великие картины мира. <:...> И точно так же, как вся европейская история покоится на азиатской, так и духовное развитие во всех своих формах искусства и науки и жизнь восходят к азиатскому мифу и могут быть полностью поняты только на основании его»20. В 1810 году Гёррес публикует «Мифологию азиатского мира», одновременно научное исследование и вдохновенную рапсодию — обзор пути культуры из Азии в Европу. Этот процесс нового освоения истории (процесс, в котором своеобразная поэтическая и научная «влюбленность» в Средние века могла быть лишь случайным моментом) привел позднее к созданию работ Бахофена 19 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 32, с. 43—44. 20 Carres J. Gesammelte Schriften. Bd. 3. Köln, 1926, S. 440. 21
ЭСТЕТИКА НЕМЕЦКИХ РОМАНТИКОВ и Моргана, которые тщательно изучали Маркс и Энгельс. Этот же процесс продолжается и поныне. Наконец, можно назвать еще и третью область, в которой заслуги романтизма несомненны и велики. Однако она взаимосвязана с двумя первыми, не может быть отделена от них и, кроме того, лежит столь глубоко, что, кажется, затрагивает самое непосредственное существо, «нутро» человека. Это так и есть: романтизм был свидетелем и главным участником таких культурных перемен, которые повлияли на самые непосредственные, жизненно-практические формы отношения человека к действительности. Речь идет о таком поистине всемирно- историческом процессе, в котором человек впервые открывает для себя свои чувства — как именно свои, безраздельно принадлежащие ему, не опосредованные никакими отвлеченностями — и впервые открывает для себя свой внутренний мир — как именно свой, всецело принадлежащий ему, находящийся в ведении его самого и никому не подотчетный. Ясно, что поворот такого масштаба был сопряжен с мучительными кризисами личности, «я»,— и романтизм, литература и поэзия романтизма прежде всего, в основном вынесли на себе и испытали на себе все эти кризисы, которые отразились и не могли не отразиться в глубочайшей противоречивости романтических созданий. Романтическое творчество — это носитель кризисов, нечто переходное, внутренне во многих отношениях страшно неустойчивое, неуравновешенное. Можно даже думать, что все эти кризисы, внутренние противоречия в целом снижали уровень романтического творчества, поскольку романтический художник или писатель никак не мог сосредоточиться собственно на художественной деятельности, на мастерстве 21, но должен был обременять свое творчество наползающими массивами жизненных и философских проблем. Да еще таких, которые именно романтизм и не мог разрешить — пока оставался романтизмом! Однако если в середине XX века еще можно было спорить о том, романтик или реалист Стендаль, то сама возможность такого спора уже свидетельствует о громадных и (в масштабах человеческой истории) молниеносных достижениях романтизма: на последней грани перехода явление как бы двоится, но очевидно, что перед художником, поэтом, писателем теперь открылась как доступный материал его творчества, во всем своем богатстве непосредственная ткань жизненных явлений, всего совершающегося в окружающей действительности и в эту ткань можно теперь всматриваться и углубляться, можно погружаться и совершенно уходить в ее многообразие,— задачей и проблемой стало 31 Классик-неогуманист — современник романтизма, например, Гёте, находится в несравненно лучшем положении: он сознательно не допускает до себя все кризисы эпохи, тем более в обнаженном виде, и они сказываются в его творчестве в конструктивно- опосредованных формах. 22
ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ИДЕИ НЕМЕЦКОГО РОМАНТИЗМА теперь обобщение этой вечно изменчивой и вечно развивающейся ткани, и это уже проблемы и задачи нового искусства — реализма середины XIX века... Великое достижение романтического искусства, романтической эстетики, романтической мысли состоит, следовательно, в том, что они сумели пробить путь всему этому новому и сумели в этом процессе — преодолевая громадную инерцию собственного противоречия — превратиться в нечто иное, нежели они сами. Немецкие романтические мыслители — это консерваторы и реакционеры и в то же время передовые деятели немецкой культуры. Это — живое противоречие, и оно лежит за пределами личностей, в самом историческом положении романтизма, который собирал, обобщал, накапливал вековой фонд знаний, который собирал и перестраивал все культурное наследие Европы и не только Европы, который сжился с традиционными ценностями культуры, который был хранителем и охранителем всего этого традиционного наследия и стоящего за ним образа мира и который в то же самое время столь же активно, интенсивно и самозабвенно работал над основами нового отношения к действительности в науке и искусстве и способствовал становлению нового воззрения на мир. Это в романтизме не смешано, но диалектически соединено. Романтики продолжили тот процесс, который начался в XVIII веке — с нового прочтения Гомера, что произошло в Англии. Гомер впервые был понят не как ученый поэт и создатель аллегорий. Нужно было учиться читать поэзию и видеть живопись свежим взглядом — как непосредственный смысл, как излияние чувств, эмоций, как собственно человеческое содержание. Здесь в Германии большие заслуги принадлежат И.-Г. Гердеру, а вслед за ним Вакенродеру и всем романтикам. Романтики способствовали «очеловечиванию» культурных ценностей, доведению их до человека и до его души, превращению их во внутренние ценности. Совершенно особый жанр всего переходного романтического времени — лекции романтиков по истории поэзии и искусства. Эти лекции выполняли тем самым поручение истории, а именно: литература должна была превратиться из ученого занятия в предмет «сердца», из раздела знания — в душевную потребность, из «словесности» вообще — в поэзию, в «человеческую» поэзию. Из ведения каталогов и пособий — компендиумов она должна была перейти в ведение органической истории. Такое поручение романтики блестяще выполнили. Можно назвать курсы лекций А.-В. Шлегеля — «Об изящной литературе и искусстве» (Берлин, 1801 — 1804), «О драматическом искусстве и литературе» (Вена, 1808), «Теория и история изобразительных искусств» (Берлин, 1828), затем «Историю древней и новой литературы», курс, прочитанный Ф. Шлегелем в Вене 23
ЭСТЕТИКА НЕМЕЦКИХ РОМАНТИКОВ в 1812 году, и, наконец, изысканные по слогу курсы Адама Мюллера — «О немецкой науке и литературе» (Дрезден, 1806), «О драматическом искусстве» (Дрезден, 1806), «Об идее красоты» (Дрезден, 1807—1808). Особенность всех этих курсов — в том, что они не были университетскими лекциями, а были рассчитаны на широкую образованную публику и вызывали к себе очень большой интерес. Их задача была не ученая, не филологическая, не историческая в первую очередь и даже не критическая (оценки писателей и произведений как таковые),— они призваны были продемонстрировать возможность личного отношения (впрочем, на фундаменте прочного знания) к писателям и произведениям, возможность думать и переживать вместе с ними — все это в исторической последовательности и с сообщением необходимого запаса фактических сведений. «По моей характеристике наиболее значительных писателей легко заметят, что я занимался ими много и часто»,— писал Ф. Шлегель 22. В России успешным последователем немецких романтиков выступил С. П. Шевырев с его историко-литературными работами. Нетрудно заметить, что задачу внутренней перестройки литературы взяли на себя в основном филологически ориентированные романтики самого первого поколения. Благодаря этому романтики следующих поколений, романтики так называемого «гейдельбергского» круга 23, Гёррес, Брентано, Арним, могли идти в глубь истории, в гущу литературного процесса,— как Гёррес с его «Немецкими народными книгами» (1807), где был сделан первый обзор доступных тогда произведений этого жанра — «народной книги». Именно Гёррес отчетливо ощутил грань, на которой оказалась в это время вся европейская культура,— он нашел для ее выражения аналогию в мифе: «Не только у входа в Рай поставлен пламенеющий херувим, но и на всякой границе, где одна эпоха переходит в другую, грозит нам огненный меч»24. Ощущение крутого поворота в культурном развитии — изгнание человека из очередного круга «невинности», рост самосознания поэтического творчества и вместе с тем понимание того, что таких поворотов в истории культуры было, видимо, немало,— все это вошло в опыт романтиков. Вот двойственность романтизма: заботясь о сохранении органического бытия, очень часто даже — сложившегося уклада жизни и быта, при всех его изъянах, романтики на деле разрушали представление о таком органическом бытии как иллюзию. Разрушению способствовал 22 Schlegel F. Sämmtliche Werke. Bd. 1. Wien, 1922, S. XVII. 23 О «гейдельбергских» романтиках см. сохраняющие свое общее значение работы акад. В. М. Жирмунского: «Религиозное отречение в истории романтизма. Материалы для характеристики Клеменса Брентано и гейдельбергских романтиков» (М., 1919); «Проблема эстетической культуры в произведениях гейдельбергских романтиков» (11914). В кн.: Жирмунский В. М. Из истории западноевропейских литератур. Л., 1981, с. 62—75). 24 Görres J. Gesammehe Schriften. Bd. 3, S. 440. 24
ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ИДЕИ НЕМЕЦКОГО РОМАНТИЗМА уже сам открывавшийся мир исторических форм — открывавшийся за^ ново, подобно поэзии, искусству, в своей непосредственности, в своей доступности чувству и переживанию. Везде романтизм открывал «органические» формы; однако, понимая, что искусство прошлых эпох всякий раз есть органическое произрастание и совершенно непосредственно зависит от своей почвы, романтические мыслители непременно должны были постепенно усваивать и иное: существование искусства в истории непременно влечет за собой отрыв искусства от такой органической почвы. Обращаясь к искусству прошлого как искусству «органическому», романтизм как передатчик традиционных культурных ценностей и должен был осваивать их совсем по-новому, именно как ценности в совершенно иной для самого искусства среде. Но ведь именно романтики и осуществляют такой процесс — во всемирно-исторических масштабах. Здесь начинают переосмысляться художественные создания прошлого, здесь разрабатываются способы обобщенного восприятия искусства прошлого — восприятия, отвлеченного от его естественной среды, от его природного бытия. Благодаря романтизму наследие древности, средних веков, барокко и т. д.— это не мертвое бремя, оставшееся по ту сторону исторического водораздела, а живое культурное наследие человечества. Это именно романтизм выработал такие формы переживания искусства, благодаря которым, по существу, впервые историческое наследие культуры стало неотъемлемой частью культуры настоящего. Это же относится и к всемирной литературе, которая была открыта именно здесь. Само понятие мировой, всемирной литературы появляется у Гёте во вторую половину 1820-х годов не без уроков романтической мысли, то есть не без учета всего произведенного романтиками в начале XIX века. А открытие всемирной литературы соединялось с новым открытием своей национальной истории, культуры, литературы. Романтизм научился ценить отечественное культурное достояние и обратился к творчеству народа как источнику эстетических ценностей, как к творческому праисточнику. В романтизме берет начало эстетическая категория народности — это стало возможным лишь благодаря тому, что вообще всякое искусство стало в принципе восприниматься и пониматься как произведение своих культурных условий и вместе с тем как общечеловеческое достояние, а не только как принадлежность своего времени и своего места, не только как чужая экзотика. Ощущение и осознание национальной целостности культуры было большим достижением романтизма. И именно у романтиков — вопреки тому, как часто представляют себе положение вещей,— понятие национальной и народной культуры 25 лишь очень редко приобретало черты националистической 25 Это понятие особенно трудно было выработать в Германии — с сугубой разобщенностью ее культуры, с дробностью культурных центров, их независимостью, с ее социаль- 25
ЭСТЕТИКА НЕМЕЦКИХ РОМАНТИКОВ ограниченности. Понятно, почему это так: «тело» нации — это в конечном итоге лишь преходящий, частный момент во всеобщем организме бытия, истории, культуры, момент преходящий, но и столь же необходимый. Само осознание национального характера культуры, творчества, литературы, поэзии внутренне требует осознания идеи общемирового, общеисторического целого — мировой литературы, культуры с их закономерным и последовательным развитием 26. Взаимосвязь представлений о национальном и общечеловеческом смысле искусства подтвердилась уже в 1810-е годы — тяжелое для немецкой культуры время, когда освободительные войны вызвали большой общественный подъем и вместе с тем способствовали укреплению националистических предрассудков на волне патриотизма, привели к возникновению иллюзии общенационального единства и наступлению реакции уже в эти годы патриотического подъема, к созданию Священного союза. Живые импульсы романтической мысли гаснут в обстановке открытого политического действия, и очень характерно, что все немецкие националисты 1812—1815 годов держатся решительно в стороне от романтического движения, а затем подвергаются репрессиям со стороны официальных властей, как и многие романтики. Зато наступившая позднее эпоха Реставрации могла привлечь к себе не одного романтика — видимостью своего наднационального духовного и политического единства. Во всей этой деятельности романтиков по переосмыслению культурного наследия нет и следа какой-либо реакционности,— все это совершенно необходимый и сложно протекавший культурный процесс,— но надо знать, что как «реакционная» утопия, так и художественная «прогрессивность» романтизма, переводящего культуру прошлого на новый, единый язык, восходят к одним и тем же его противоречиям. О романтизме всегда спорили и спорят. Большим достижением нашей науки можно считать преодоление поверхностного, основанного на примитивном социологизме противопоставления «реакционных» и «революционных» романтиков. «Те, кого зачастую именуют консервативными, реакционными (или в лучшем случае пассивными) романтиками, нередко оказывались глубже и проницательнее революционных романтиков в понимании противоречий эпохи, в предвидении будущих путей искусства ным расслоением и, наконец, с прямым противостоянием католических и протестантских культурных регионов. Зато именно в Германии это понятие и складывалось как насущное, как подлинная потребность, складывалось напряженно и порой не без естественных в таких условиях иллюзий» не без известной отвлеченности. 26 Такое осознание общемирового культурного единства возникало не сразу, но, с другой стороны, оно есть прямая предпосылка перечисленных выше лекционных курсов братьев Шлегель. Течение мирового культурного развития они должны были переосмыслять как развитие, как органический процесс. 26
ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ИДЕИ НЕМЕЦКОГО РОМАНТИЗМА (Новалис, Гофман), а своими произведениями совершали настоящую художественную революцию (Вордсворт, Клейст)»27. Несколько десятилетий назад Г. О. Винокур писал в не опубликованной тогда статье: «...было бы недопустимым пренебрежением к истории полагать, будто всякий политический реакционер есть реакционер и больше ничего. Политические убеждения исторического деятеля могут и не совпадать, например, с его точкой зрения на те или иные вопросы культуры — это одно из противоречий, которые порождаются вполне объективными причинами, разрешаются в процессе диалектического развития и являются движущей силой культурной истории» 28. Эти слова, сказанные о Карамзине, вполне уместно применить к немецким романтикам. Что же касается собственно политических убеждений романтиков, с которыми художественная и теоретическая деятельность их связана диалектически, то противоречия, сугубые противоречия прослеживаются и здесь. Нужно знать, что почти все романтики пережили свой «левый», радикальный период — все были увлечены идеями революции, все испытали горькое разочарование ее итогами. Дольше всех держался Гёррес, и если Баадер — самый «правый» среди идеологов зрелого и позднего романтизма, то Гёррес — самый левый, и как друзья, так и враги не забывают припоминать ему «якобинство» конца XVIII века. Зарубежный якобинец существенно отличался от исторического французского — недаром Толстой мог определять своего Пьера Безухова и как якобинца и как бонапартиста сразу. Гёррес ближе к историческим корням явления: немецкий якобинец, безусловно, разделяет идеи революции, одобряет революционный террор, но обычно лишен возможности принять участие в революционной практике. Отсюда несколько идеализированное представление даже и о революции. Гёррес представляет нам революционера-якобинца в ту пору, когда революция была «завершена» в самой Франции официальным декретом от 15 декабря 1799 года — цели ее были объявлены достигнутыми. Гёррес призывает революцию на родные берега Рейна, готов отдать рейнские области Германии — Франции и разочаровывается, лишь испытав на деле все прелести чужеземного правления. Но и впоследствии Гёррес остается классическим типом «оппозиционера», не идущего на компромиссы с властями. Именно поэтому как публицист он достигает больших высот, когда издает в 1814— 1816 годах газету «Рейнский Меркурий», когда вся Германия была объята как бы единым порывом вдохновения и голос, обличавший угнетателей, мог раздаваться почти свободно — невзирая на явную неприязнь властей. Едва закончились войны с Наполеоном, газета была запрещена, 27 Тертерян И. Романтизм как целостное явление.— «Вопр. лит.», 1983, № 4, с. 152. 28 Винокур Г. О. Язык литературы и литературный язык.— В кн.: Контекст — 82. М., 1983, с. 268. 27
ЭСТЕТИКА НЕМЕЦКИХ РОМАНТИКОВ а между Гёрресом и прусской администрацией, управлявшей теперь рейнскими областями, выявились непреодолимые противоречия. После издания книги «Германия и революция» (1819) Гёррес был вынужден бежать в Страсбург, его бумаги были конфискованы. И поздний Гёррес не изменил своим взглядам: он стал теперь идеологом католицизма, сделавшись им постепенно и почти незаметно для самого себя — защищая свободу совести от грубых посягательств государства — Пруссии. Каспар Давид Фридрих в Дрездене восславил тогда Гёрреса как неукротимого борца за свободу и право, создав картину «Могила Гуттена» (1823— 1824): среди руин церкви стоит саркофаг со склонившейся над ним фигурой мужчины. Среди надписей на саркофаге — «Гёррес 1821». Воображаемое надгробие Гуттена служило художнику памятной доской славных дел, совершенных во имя народной свободы, и символика многозначительна: в 1823 году исполнилось триста лет со дня смерти Гуттена, 1821-м годом датируется сочинение Гёрреса «Европа и революция»,— как и Гуттен, Гёррес был вынужден искать убежища в Швейцарии. Для патриотически настроенного дрезденского художника борьба Гёрреса за свободу мысли была общим делом всего народа. Фридрих увидел в Герре- се единомышленника, несмотря на все то, что разделяло протестанта с севера Германии и католика из рейнских областей. Очевидная антиреволюционность Баадера не мешала тому, чтобы он очень чутко осознавал новые социальные проблемы. Он хотел бы разрешать их в духе извечной, патриархальной справедливости, но именно решать, не пренебрегать ими, не откладывать их в сторону, как предпочитали поступать политики-прагматики. Сам же Баадер был не только идеологом Реставрации, но и ее критиком — с позиций вечного, превышающего и человеческую личность и человеческую историю религиозно-политического идеала. Баадер претендовал в 1815 году на роль главного теоретика Священного союза, однако его старания не были оценены по заслугам, и понятно почему: ведь Баадер предлагал такое глубокое духовное обоснование деятельности Союза, которое вступило в противоречие с его прямыми и корыстными политическими целями. Баадер предлагал обоснование глубоко реакционное и во всем глядел назад, в прошлое,— однако в нем же воплотились и утопические устремления романтика, так что все его стремление к органике бытия привело бы к превращению Священного союза в орудие романтической утопии, а этого вовсе не хотели практически мыслящие политические деятели. Впрочем, Баадер отделял свою утопию от любой формы «реставрации средневековья». Его мировоззрение заключало в себе и ту сторону, о которой он пишет в дневнике 1792 года: «Отличайся даже манерами и языком от аристократической черни. «Права женщин» мисс Мэри Уолстон- крафт29 поразили меня в самое сердце, пелена спадает с моих глаз! 29 Мэри Уолстонкрафт была женой английского писателя-утописта У. Годвина. 28
ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ИДЕИ НЕМЕЦКОГО РОМАНТИЗМА Любое употребление во зло силы, любая узурпация должны прекратиться в гражданском обществе, если только добродетель, то есть истина, должна сохраняться в нем и впредь. Оно либо рассыплется на куски, либо вынуждено будет обрести новую органическую форму» 30. Социальная справедливость — это и впоследствии составная часть теократического идеала Баадера. Социальная и универсалистская направленность мировоззрения Баадера напоминает (при всех различиях, в том числе стилистических) мысль Новалиса, подкрепляя впечатление об известном, хотя в первую очередь скорее скрытом, единстве всего романтического движения. II Романтическая эстетика в ее центральную, «гейдельбергскую» пору — это живая эстетика образа. Она тяготеет не к теоретическому положению и тезису, но к зримой картине, которая должна служить объяснением самой себе и в то же время уводить в бесконечность, от частного — к общему смыслу, от вещи — к бытию, от зримого — к незримому. В 1825 году русский поэт Д. В. Веневитинов опубликовал текст, озаглавленный «Утро, Полдень, Вечер и Ночь». Основная часть этого текста гласит: «Врата востока открываются перед нами — все в природе с улыбкою встречает первое утро; луч денницы отражается светом и озаряет одно — беспредельное — вселенную. Как пленителен в эту минуту юный житель юной земли; — первое его чувство — созерцание, чувство младенческое, всем довольное, ничего не исключающее. Послушаем первую песнь его, песнь восторга безотчетного; она так же проста, так же очаровательна, как первый луч света, как первое чувство любви.— Но он простирает руку к светилу, его поразившему, и оно для него недостигаемо. Он подымает взор к небу, душа его горит желанием погрузиться в это ясное море; но оно беспредельным сводом простирается высоко, высоко над его главою. Очарование прекратилось; он изгнан из этого рая,— два Серафима, память и желание, с пламенными мечами воздвигаются у заветных врат, и тайный голос произносит неизбежный приговор: «сам создай мир свой». И все оживилось в Фантазии раздраженного человека.— Чувство гордости и желание действовать в одно время пробудились в душе его. Он отделяется от природы и везде ищет самого себя. Всякий предмет делается выражением его особенной мысли. Горы, леса, воды — все населяется произведениями его воображения, и обманутое усилие выразиться совершенно — везде открывает строгий закон необходимости, слепо управляющий миром. 30 Baader F. Sämmtlichc Werke. Bd. II. Leipzig, 1850, S. 201. 29
ЭСТЕТИКА НЕМЕЦКИХ РОМАНТИКОВ Настает полдень — чувствуя в себе силу, чувствуя волю, человек покидает колыбель свою; обманутый надеждой поработить себе природу,— он хочет властвовать на земле и обоготворить силу. Стихии для него не страшны, Океан не граница; он любит испытывать себя и ищет противоборника в природе. Каждой страсти воздвигнут олтарь, но и в бури страстей человек не забывает своего высокого предназначения. Небо, утром безмятежное, покрылось в полдень тучами, но природа не узнала тьмы; ибо молния в замену солнца, хотя минутным блеском, рассекала густой мрак. Все утихает под вечер дня: страсти гаснут в сердце, как следы солнца на небосклоне. Один луч ярким цветом брезжит на западе; одно чувство, но сильнейшее, воспламеняет человека. Вечером соловей воспевает любовь в тени дубрав и песнь любви повторяется во всей природе. Любви жертвует сила своими подвигами. Небо говорит человеку голосом любви, а на земле цветок из рук прекрасной подруги — венец для героя. Но долго взоры смертного перебегали все предметы, наконец, усталые вежды сокрыли от него все явления, тишина ночи склонила его ко сну — к воззрению на самого себя. Только теперь душа его свободна. Предметы, пробудившие ее к существованию, не останавливают ее более; они быстро исчезают перед нею и она созидает свой собственный мир, независимый от того мира, где все ей казалось разноречием. Только теперь познает человек истинную гармонию.— Уста его открываются, и он шепчет такие звуки, которые привели бы в трепет младенца, но которые мыслящий старец записал бы в книгу премудрости.—- О, с каким восторгом пробудится он, когда новый луч денницы воззовет его к новой жизни,— когда, довольный тем, что он нашел в самом себе, он перенесет чувство — из мира желаний в мир наслаждения!» 31. О чем этот текст? Конечно же, о человеческой жизни. Но не только: это четыре времени дня, это и история всего человечества, начиная с жизни в раю на «юной земле». Три плана совмещены: времена дня — возрасты жизни — история человечества (философия истории в наикратчайшей форме). Этот замечательный текст русской литературы, написанный превосходным языком, может одновременно рассматриваться как резюме немецкой романтической эстетики. Эстетики натурфилософски-поэтической. Именно в качестве такого резюме он и приведен здесь. У Веневитинова пропущен еще только четвертый план — времен года. Немецкие романтики с тремя первыми обыкновенно совмещают и его. Текст Веневитинова — это не перевод и не заимствование. Он — результат глубокого проникновения в романтическую мысль, итог творческого сомышления — невзирая на границы. Между этим текстом 31 Ураяия на 1826 год. М., 1825. с. 77—80. 30
ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ИДЕИ НЕМЕЦКОГО РОМАНТИЗМА и работами Гёрреса обнаруживаются удивительные, далеко заходящие параллели, которые можно было бы прослеживать долго: прежде всего следует обратить внимание на статью Гёрреса «Вера и знание», его же рецензию цикла Ф.-О. Рунге, на отрывок из лекций Г.-Г. Шуберта. Романтик находит в природе образ постоянства, возвращающегося (день и ночь, времена года), а в этот образ постоянства вмещает уникальное — человеческую жизнь — и сквозь этот образ начинает пропускать нить всеохватного исторического движения. Не только складывается очень характерный для романтизма образ, но в самом его строении — формула романтического: движение и постоянство, история и иерархия мироздания. Развивая такой образ, романтический мыслитель может помещать внутрь его свое натурфилософское знание — о жизни Земли, начиная с первородного хаоса стихий; все это волнует романтика не как что-то далекое, не как отвлеченное знание, но как непосредственно его затрагивающее обстоятельство: сегодняшнее состояние Земли, земной жизни — это конкретный итог непрерывного движения, длящегося от начала мироздания. Способность заражаться и волноваться, болеть такими научно «отвлеченными» проблемами — это свойство романтических мыслителей и черта их эстетики. При этом романтика одинаково увлекает и зачаровывает как непрестанность и всеобщность движения в мире, так и упорядоченный иерархический строй мироздания, с его низом и верхом, небом и землей. Эстетическое — это для романтика не столько прекрасное, сколь живое — в мире, понятом как организм. Не жизненное, то есть конкретное проявление окружающей действительности, но именно живое — органический элемент мироздания и момент всеобщего, проходящего сквозь все бытие движения. У Гёрреса «Афоризмы об искусстве» предваряли «Афоризмы об органономии» и служили введением к ним. Почему так,— коль скоро учение об искусстве опирается на натурфилософские положения (о всеобщем движении и о борьбе двух начал в мире)? Очевидно, от искусства ближе к идеальному, ближе к обзору всего мирового целого, к охвату его начал и концов; в искусстве жизнь Земли достигает высшего уровня духовности, и не случайно конец и гибель мира, где все движение должно застыть в точке совершенства (бесконечно удаленной и тем не менее, по Гёрресу, реальной), легче увидеть, рассуждая об искусстве и представляя созданием искусства само же мироздание — управляемое жесткой закономерностью математического порядка. Кроме того, искусство настолько тесно связано с органикой человеческого существа, что, говоря об искусстве, нельзя одновременно не говорить о теле, о трех уровнях человеческого существа (тело — душа — дух) и не разъяснять их физиологическую, материальную основу,— как и укорененность человека в сфере идеи. 31
ЭСТЕТИКА НЕМЕЦКИХ РОМАНТИКОВ Дух — это потенция сублимированной материи, материя — отпечатление духа, все в мире едино, взаимосвязано — как преемство и борьба двух начал. Искусство подытоживает у Гёрреса всю человеческую органику, в искусстве человек выходит в историю и встает на путь, ведущий к идеалу. Эстетический взгляд Гёрреса весьма показателен как типический вариант романтической эстетики. Для традиционного взгляда на мир не было ничего более высокого, как рассмотрение мира в качестве творения. Романтизм вносит в такой подход новизну. Восхищаясь пейзажами дрезденского романтика Каспара Давида Фридриха, мы, конечно же, отдаем себе отчет в том, чем отличаются они от реалистических пейзажей середины и второй половины XIX века — от созданий, например, дюссельдорфской школы в Германии или от полотен русских передвижников. Различие — в том, что, во-первых, все изображенное Фридрихом существует не по собственной мере, как в самой реальности, но в знаковой взаимосвязи, сопряженности всего отдельного. Изображение символично, или скрывает в себе символ. Во-вторых, все изображенное, все одушевленное и неодушевленное: и люди, и деревья, и трава, и сама голая земля, горы, развалины старинных зданий — в особом смысле живет. В-третьих, сами люди на этих картинах ничуть не более живы, чем вещи и стихии. Скорее, они даже более схематичны, чем вещи. В-четвертых, все это живущее общей взаимосвязной жизнью все-таки живет не «своей» жизнью, но такой общей, которая предшествует жизни всего отдельного. Всякая вещь и все они вместе — все они, как знаки, указывают на внутреннее, что стоит за ними и им предшествует. Однако отношение — не абстрактное: знак здесь — сигнатура, шифр, очертание внутреннего, его видимая поверхность, зримый образ того, что скрыто и находится внутри вещей, всякая вещь выводит наружу то, что иначе осталось бы без образа и без имени. Кроме того, это отношение — живое: знак не прибавлен к вещи или к сущности, и он не в стороне он нее, но вещь как знак есть сама же проросшая, означившаяся ее сущность. Таковы деревья — они поднимаются из земли и уходят в землю и, обретая в ней питание для себя, растут как предстающая в зримом облике сущность скрытого в земле, невидимого. Деревья, прорывая поверхность земли, выносят наружу явный и в то же время загадочный образ внутреннего. Точно так же ночью смотрят на землю звезды — эти «глаза неба»: они прорастают поверхность небес и глядят на нас изнутри невидимого. Разумеется, это черта не только живописи Фридриха, но и несравненно более широкого культурного контекста. Слово «земля» можно было бы писать и с заглавной буквы, так как и деревья, растущие из земли, и звезды, глядящие на землю, растут на земле и глядят на землю — планету, которая, собственно, как и они, растет как единое тело, коренясь в том внутреннем, что дает ей силу роста 32
ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ИДЕИ НЕМЕЦКОГО РОМАНТИЗМА и что выходит наружу — и выговаривается — в ее внешнем облике. Радуга встает зримым мостом, соединяя «земное» и «божественное», «небесное». И так всякая вещь, все изображенное выходит изнутри сущности и уводит взгляд,— скорее, уже мысль — внутрь. Все внешнее как сигнатуру можно рассматривать в качестве аллегории, иносказания. Но это аллегория особого свойства — это иносказание вещи о своей же сущности. Небо уводит в ту даль, в которой скрыта тайна сущности, в которой заключена неизведанность грядущего и время смыкается с вечностью. Ценя работы Фридриха, мы понимаем, что эта «метафизика» вполне выражена в его работах, что качество живописи связано с этим кругом представлений и что именно они существенно возвышают ее, придавая живописи особую значительность, впечатляющую, «магическую» силу. Реалистическое же искусство в это самое время ищет способа передать реальную сущность вещей, жизни в их «посюсторонности», стремится постичь бытие и историю в их имманентном существе, в реальности развития. О космических пределах бытия, которые так близки уму и сердцу романтика, оно тогда невольно или сознательно забывает. Для него рассматривать природу в плане заданных смыслов — нелепо, противоестественно, это подмена здравого взгляда иллюзорно-религиозным. А романтическая действительность — какой существует она для художника-романтика, для философа и поэта — все еще скрывается за пеленой иллюзий, традиционных верований, метафизических представлений. Романтическая мысль погружена в конфликт — между традиционным мифологическим и поэтически-риторическим образом мира, в какой мере он досуществовал до начала XIX столетия, с одной стороны, и резко проявляющейся в искусстве тягой к «посюсторонности» — с другой. Между искусством Фридриха и реализмом середины века одновременно существует острое противоречие и гладкий, плавный переход-превращение. Сильная сторона романтизма состояла в понимании всего бытия и его истории в единстве и живой взаимосвязанности. Это — сильная сторона живой эстетики романтизма, которая лежит в основе его художественных воплощений и осмысляется им теоретически. Разумеется, эта сильная сторона романтизма ощутима тогда, когда мы берем романтизм в его принципиальной сути, а не довольствуемся (как очень часто бывает) вторичными отражениями этого существа в литературном, полубеллетристическом романтизме. Напротив, и все фрагментарное обретает свою целостность,— если мы способны читать романтический фрагмент как элемент романтической натурфилософии. Известное четверостишие Й. фон Эйхендорфа «Волшебная лоза» (1835) может восприниматься как вполне непосредственное лирическое высказывание; как таковое оно производит чарующее впечатление: 2-2615 33
ЭСТЕТИКА НЕМЕЦКИХ РОМАНТИКОВ «Мир всего лишь заколдован: В каждой вещи спит струна, Разбуди волшебным словом — Будет музыка слышна». (Перевод А. Герасимовой) Однако стихотворение это — отнюдь не «чистая» лирика. В нем натурфилософский взгляд перенесен в язык лирики, и такое четверостишие — не что иное, как воплощенная натурфилософская романтическая эстетика. В нем даже нет ничего, что было бы выражено условно и метафорически,— ведь и представление о том, что «в каждой вещи спит струна», соответствует одному из натурфилософских, гипотетических способов рассматривать мир как своего рода музыкальный инструмент (вариант древней «гармонии сфер» и кеплеровской «гармонии мира»). Но, конечно, это представление передает в первую очередь более общий натурфилософский принцип: мир понимается как органическая иерархия перерастающих один в другой уровней-слоев, исчерпывающих все содержание бытия и его истории. Мир видимых вещей — один из таких слоев, притом самый доступный для нас. Здесь, на грани видимого и невидимого, внешнего и внутреннего, сущность вещей прорастает сквозь их поверхность (как уже говорилось), выходит наружу как образ-шифр, как сигнатура, конфигурация смысла вещи, ее воплощение и зримый знак. К тому же это знак, который требует величайшей умственной и душевной концентрации для своего уразумения и пробуждает к жизни все те силы чувства и эмоции в человеке, которые в искусстве XIX века получили затем столь полное выражение, столь полную свободу, центральное, по сути дела, положение в нем. Отсюда адекватность лирического выражения содержанию натурфилософской мысли. «Лирическое» — это естественный, непосредственный способ «простого» выражения смысла, но здесь смысл — сложен, перегружен, о четверостишии Эйхендорфа можно утверждать, что «невидимый» в нем идейный базис колоссален по объему. В лирическом способе выражения утаивается многосложный генезис натурфилософских представлений: совершенно новое романтическое осмысление органического, живого прибавляется ко всей массе традиционного, символического знания. Вот это традиционное знание с его языком символов долгое время недооценивалось в своем значении. Из-за невнимания к алхимически- герметической традиции, которая задолго до романтизма синтезировала мифологическое и научное знание, многое в философии и литературе попросту непонятно. Недоступным в конкретности своего содержания оставался, к примеру,— если выйти за пределы романтизма — образ Духа Земли в «Фаусте» Гёте, который заимствован именно из традиции герметического знания, обогатившейся в XVIII столетии еще и понятиями 34
ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ИДЕИ НЕМЕЦКОГО РОМАНТИЗМА ньютоновской физики (у И.-К. Диппеля, Ф. Этингера) . Романтические тексты содержат в себе немало подобных же загадок, требующих тщательного изучения традиционного языка символов — как системы 33. Этим языком в значительной мере предопределяется образно- терминологический строй мысли Гёте, а также и романтиков, прежде всего Гёрреса. Систола и диастола (стяжение и растяжение) относятся к числу основных понятий-представлений Гёте, здесь весьма близкого к романтизму, с которым его связывает общность традиции. Швабский философ Ф. Этингер писал (1765): «Язык Бога — это притяжение и отталкивание»; «В согласии с философией электричества, а также и с философией Ньютона повсеместно происходит систола и диастола, или же вдыхание и выдыхание духов и эфира»34. На первых же страницах «Афоризмов об искусстве» Гёрреса говорится: «Стяжение и растяжение — биение пульса природы, природа сильна и крепка, пока пульс бьется»... Следует иметь в виду и иное — именно то, что та же самая традиция прямо касается «лирического», поэтического способа выражения — благодаря тому, что традиция мистического философствования, которое почти никогда не приобретало в европейской культурной жизни официального статуса, способствовала на протяжении веков становлению культуры «внутреннего», души, учила «переживанию» вещей и заготовляла соответствующие умения впрок — до той поры, пока они не заняли в культуре общепризнанного места 35. Не удивительно, что традиция мистической философии была столь важной для натурфилософии рубежа веков. Чувственно-эмоциональное освоение мира играло значительную роль в романтически-натурфилософском синтезе, а, сверх того, прежде оттеснявшаяся на обочину европейского культурного развития «мистика» была естественным носителем эзотерического натурфилософского знания, включавшего и алхимию, магию, астрологию, и мифологическую образность, и элементы позднейшего рационального научного знания, и, наконец, в ее рамках опробовались всякие нетривиальные ходы мысли — как это было у Якоба Бёме, «предвестника грядущих философов», по вы- 32 См.: Wachsmuth Α. Geeinte Zwienatur. Aufsätze zu Goethes naturwissenschaftlichem Denken. Berlin, Weimar, 1966, S. 166—167. 33 См. изданные в последние годы работы: Рабинович В. Л. Алхимия как феномен средневековой культуры. М., 1979; Возникновение и развитие химии с древнейших времен до XVII века. М., 1983; Рабинович В. Л. Мир в зеркале алхимии: цвет и свет.— В кн.: Культура и искусство средневековья. М., 1981, с. 203—212, 34 Цит. по кн.: Wachsmuth A. Op. cit., S. 43. 35 Напомним, что немецкое слово Erlebnis, «переживание», предполагающее внутреннее, душевное освоение всего внешнего и восстановление любого «объекта» в качестве уже внутренне испытанного, эмоционально претворенного, утвердилось начиная с конца 1820-х годов вместе с осознанием такого способа «мироотношения», ставшего столь значительным для культуры XIX века. 2* 35
ЭСТЕТИКА НЕМЕЦКИХ РОМАНТИКОВ ражению Ф. Энгельса36. Романтическая натурфилософия подводила итоги всей этой восходящей к временам седой древности традиции, обрабатывала ее отчасти уже новыми научными приемами и начинала переводить в круг складывающегося специфически научного знания все рациональное, что несла в себе традиция. Однако традиция заключала в себе и нечто иное — возможности лирико-поэтического языка выражения для раскрепощенной, освободившейся от риторических правил человеческой души, и это пришлось как нельзя кстати в эпоху романтизма. В поэзии Эйхендорфа (о котором, как мало о ком, можно сказать, что он мыслил лирическими формами и в них) соединена лирика открытого чувства и мифологически-натурфилософская образность. Как романтическая поэзия, так и натурфилософия — важнейший этап в истории культуры в целом. «Застывший характер старого воззрения на природу создал почву для обобщающего и подытоживающего рассмотрения всего естествознания как единого целого: французские энциклопедисты, еще чисто механически — одно возле другого;— затем в одно и то же время Сен-Симон и немецкая натурфилософия, завершенная Гегелем»,— писал Ф. Энгельс 37. Самое существенное для обобщения всего знания под знаком организма как ведущей идеи совершилось в тот исторический момент, когда прежняя «застылость» сдвинулась с места, когда в неподвижность были внесены ферменты движения, как это было в натурфилософии Гёрреса, еще раньше — у Шеллинга. Науке позднейшего XIX века, углубленной в специальные вопросы, натурфилософия рубежа веков стала представляться совершенной нелепостью — взгляд, который не изжит до конца поныне. Ф. Энгельсу пришлось защищать натурфилософию от нападок позитивистов: «Гораздо легче со скудоумной посредственностью... обрушиваться на старую натурфилософию, чем оценить ее историческое значение. Она содержит много нелепостей и фантастики, но не больше, чем современные ей нефилософские теории естествоиспытателей-эмпириков, а что она содержит также и много осмысленного и разумного, это начинают понимать с тех пор, как стала распространяться теория развития. [...] Океан в своей концепции первичной слизи и первичного пузырька выставляет в качестве постулата биологии то, что потом действительно открыто как протоплазма и клетка. Что касается специально Гегеля, то он во многих отношениях стоит гораздо выше современных ему эмпириков...»38. «Натурфилософы,— по словам Энгельса,— находятся в таком же отношении к сознательно-диалектическому естествознанию, в каком утописты находятся к современному коммунизму» 39. 36 К. Маркс и Ф. Энгельс об искусстве. Т. 1. Изд. 4-е. Мм 1983, с. 407. 37 Энгельс Ф. Диалектика природы. М., 1982, с. 11. 38 Энгельс Ф. Анти-Дюринг, с. 7. 39 Там же, с. 7—8. 36
ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ИДЕИ НЕМЕЦКОГО РОМАНТИЗМА Можно назвать характерные для романтической натурфилософии, с одной стороны, и позитивистского эмпиризма — с другой, оппозиции: философия — антидиалектическая метафизика отвлеченные принципы — конкретность наблюдения априоризм — позитивизм, культ «факта» фантазия — индукция на основе фактов диалектика — односторонний «эволюционизм» универсализм — специализация Подобные оппозиции имело смысл привести, так как они демонстрируют не только противоположность тенденций в самой науке, но и стоящие за ними общемировоззренческие различия. Поэтому они в не меньшей мере проявляются в эстетическом отношении к действительности и в самом творчестве, в поэзии. Немецкая натурфилософия, по словам Ф. Энгельса, пыталась «втиснуть объективный мир в рамки своего субъективного мышления» 40,— именно это характеризует и романтических мыслителей и поэтов; всякий раз в их творчестве традиционно- символический образ мира пересекается с все более ясно заявляющими о себе тенденциями реального, реалистического освоения мира. Надо отметить, что еще в 1802 году, в книге «Афоризмы об искусстве», Гёррес проницательно рассуждал о необходимости преодоления противостоящих друг другу отвлеченной натурфилософии шеллинговского толка и тогдашнего естественнонаучного эмпиризма,— правда, гёрресов- ская идея их синтезирования оставалась по необходимости абстрактной, не находя для себя развернутого научного материала. Одновременно на поколение Гёрреса приходится и самый пик синтезирования натурфилософии с художественно-эстетическими формами сознания. Ученый с большим, хотя и хаотическим запасом знаний, Гёррес стал одним из самых видных представителей романтической натурфилософии. Автор «Афоризмов об искусстве» (1802) и «Афоризмов об органономии» (1805) разработал на натурфилософской основе своеобразное эстетическое учение, лишь отчасти вобравшее в себя импульсы шеллинговской философии и иенского романтизма. Особенность его эстетики — это прежде всего ее натурфилософская база с очевидно выраженными диалектическими элементами, затем — ее открытость, при которой значение придается не неподвижным тезисам, но непрестанному переходу от естественнонаучных данных к уровню поэтической мифологии. Яркий романтический отпечаток — на этом типичном для Гёрреса и его натурфилософии неразложимом сращении научного знания и поэтического языка. Со временем Гёррес развивает в тех же формах поэтической мифологии и романтическую философию истории. Одновременно Гёррес выступает и как литературный критик, пользующийся специфическими приемами, главный из которых — постоянное проецирование содержания поэтиче- 40 Энгельс Ф. Диалектика природы, с. 33. 37
ЭСТЕТИКА НЕМЕЦКИХ РОМАНТИКОВ ских произведений в жизнь, создание поэтически-жизненного мира. Литературное произведение рассматривается как такой поэтический мир, продолжающий и преломляющий мир реальный. Вершина критической деятельности Гёрреса — большие рецензии, написанные им в 1808— 1810 годах для «Гейдельбергских ежегодников»41. Именно в таких обширных рецензиях Гёррес нашел жанр, вполне отвечающий и его взгляду на мир: весь мир, а стало быть, и всю современность, и историю, и литературное творчество пронизывает динамика творческого начала, действующего во всем,— эта динамика требует выражения в формах мифа, и художественное творчество причастно к такой динамике, определяющей прогрессивное развитие в мире — развитие, в которое Гёррес верует безраздельно. Гёрреса не просто влекло к художественной манере выражения, подобно Шеллингу, но все его мышление пропитывается образностью, обнаруживая при этом всю свою непреложность. Образное и «мифологическое» мышление Гёрреса выступает как исторически предопределенная задача: миф в этом случае — весьма адекватная форма выражения напряженной до последней крайности научной и одновременно художественной мысли, достигающей натурфилософского единства на самом пороге его распадения. Вообще говоря, за миф, за мифологию никогда нельзя принимать какое-либо необязательное, беллетристически-праздное фантазирование на темы древних мифов, придумывание условных фабул и досужее варьирование архетипических ситуаций; совсем напротив, мифология в романтизме, когда о ней вообще уместно вести речь,— это в целом выражающее сокровенный и не до конца ясный смысл, настойчивое и как бы навязчивое комбинирование элементов традиционного символического знания. Такое знание, обобщаемое натурфилософией периода романтизма (об этом шла речь), в эту пору начинает освобождаться от своих вековых внутренних прочных связей и проявляет свою поэтическую потенцию, становясь более доступным вольной фантазии. В частности, и алхимические мифы в это время сохраняют свой смысл и соответственно свою способность внутренне закономерно сочетать знание и сферу образности (обязательной, непременной — «навязчивой»)« «Афоризмы» Гёрреса (обе книги) должны были логически выстроить некоторые самые основные динамические принципы бытия в его разворачивании, принципы математически выверенные, на которых Гёррес основывал в эти годы свою веру в прогресс человечества. Искусство же оказывается для него той областью, в которой эти принципы и законы выявляются и прослеживаются наиболее ясно и убедительно. Это эстетика непрестанного развертывания, борьбы и преодоления противоречий. Вообще разрешение противоречий через синтезирование противополож- 41 Три такие рецензии (с небольшими сокращениями) публикуются в нашем издании. 38
ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ИДЕИ НЕМЕЦКОГО РОМАНТИЗМА ностей приобретает эстетический смысл, так что искусство и эстетика — это и вершина проявления закономерностей бытия. Во всяком разрешении противоречий, как представлялось Гёрресу,— шаг к грядущей идеальности. Романтический мыслитель, охватывая всемирную историю как обозримое целое, непременно ставит в ее конце абсолютное совершенство — это «царствие Божие» Φ. Шлегеля, «золотой век» Новалиса, «вечный мир» 42 Гёрреса. С традиционно-ограниченным полем истории (в духе библейской традиции) Гёррес сумел совместить новое представление о бесконечности развития. Однако Гёррес, как и всякий романтический мыслитель (пока он вообще остается романтиком!), задерживается на своем синтезе традиционного символического знания и нового постижения развития (как имманентного принципа бытия). Он останавливается на самом пороге реалистического мировоззрения XIX столетия, которое, как и другие романтики, внутренне и даже против воли подготавливает. К. Маркс писал в работе «К критике гегелевской философии права»: «Критика религии освобождает человека от иллюзий, чтобы он мыслил, действовал, строил свою действительность как освободившийся от иллюзии, как ставший разумным человек; чтобы он вращался вокруг себя самого и своего действительного солнца» 43. То, что в переводе передано словами «освобождает от иллюзий», «освободившийся от иллюзии», соответствует в подлиннике крайне нетривиальному, многозначительному, этимологизирующему употреблению глагола «enttäuschen» (собственно, «ent-täuschen»),— критика религии, таким образом, «раз-очаровывает», «снимает обман», «снимает пелену с глаз». Это — чрезвычайно выразительное словоупотребление. Оно подразумевает всю духовную ситуацию XIX века, не только критику религии: человек, по замыслу Маркса, вообще освобождается от иллюзий, сама действительность «дезиллюзионируется», человек, освобожденный от иллюзий и в этом смысле «раз-очарованный», впервые имеет дело со «своей действительностью» — сам человек «приходит к разуму» (kommt zum Verstand), а действительность приходит к себе, то есть к тому, чтобы быть собственно «человеческой» действительностью, в которой нет обма- 42 Идея «вечного мира» у Гёрреса, сам способ ее математического исчисления подсказан .Кантом: «Если в том состоит долг и если одновременно существует небезосновательная надежда на то, что состояние общественного права станет реальностью — хотя и в уходящем в бесконечность приближении к нему,— то вечный мир (...) это не пустая идея, но задача, которая постепенно решается и которая все ближе и ближе подходит к своей цели (ибо периоды времени, в которые будет достигаться равный прогресс, будут, надо надеяться, все более сокращаться)» (Kant 1. Werke/Hrsg, von E. Cas- sirer. Bd. 6, В., 1922—1923, S. 474). Весь этот ход рассуждений Гёррес пространно воспроизводит. Добавим, что в вопросах войны и мира, в которых современники Гёрреса нередко склонялись к определенному легкомыслию, он занимал самые передовые и близкие нам позиции. 43 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1. М., 1955, с. 415. 39
ЭСТЕТИКА НЕМЕЦКИХ РОМАНТИКОВ на, иллюзий, «ложного сознания». В 1845 году К. Маркс дал очень характерный разбор романа Эжена Сю «Парижские тайны». В своем анализе Маркс так пишет об одном из его персонажей, Марии: «Попу уже удалось превратить непосредственно-наивное восхищение Марии красотами природы в религиозный восторг. Природа для нее уже до такой степени принижена, что воспринимается ею как богоугодная, христианизированная природа, как творение. Прозрачный воздушный океан развенчан и превращен в тусклый символ неподвижной вечности» 44. И в другом месте этой же работы: «Мария в человеческом снисхождении должна видеть божественное милосердие. Она должна превратить все человеческие и естественные отношения в потусторонние отношения к богу» 45. Энгельс писал в те же годы: «Мы требуем, чтобы истории было возвращено ее содержание, но в истории мы видим откровение не «бога», а человека, и только человека. Нам нет надобности призывать сначала абстракцию какого-то «бога» и приписывать ей все прекрасное, великое, возвышенное и истинно человеческое для того, чтобы увидеть величие человеческого существа, понять развитие рода в истории, его неудержимый прогресс, его всегда обеспеченную победу над неразумием отдельного индивида, преодоление человеческим родом всего, что кажется сверхчеловеческим, его суровую, но успешную борьбу с природой вплоть до достижения, в конце концов, свободного, человеческого самосознания, до ясного понимания единства человека и природы и вплоть до свободного, самостоятельного творчества нового мира, покоящегося на чисто человеческих, нравственных жизненных отношениях. Чтобы понять все это во всем его величии, нам нет надобности в таком окольном пути, нет необходимости сначала ставить печать «божественного» на истинно человеческом, чтобы быть уверенным в его важности и величии» 46. Совершенно ясно, что такой взгляд переворачивает все привычные для романтизма и неотъемлемые от него мировоззренческие, и эстетические в частности, принципы и ценности. И в то же время он доводит до конца все то новое, на что реагировал и с чем порой еще робко обращался романтизм,— секуляризацию мира, культуры, природы. Мир теперь — не творение, небо — не символ вечности, и превращать «воздушный океан» в такой символ — значит «развенчивать», а не возвеличивать его. И человеческие отношения уже не освящаются вечно-неподвижным смысловым «верхом». И все же романтическая мысль причастна к совершающемуся перевороту и по-своему, часто нехотя, осуществляет его. То же можно сказать об эстетических принципах романтизма: реализм середины века их отрицает, высвобождая близкие себе элементы, 44 К. Маркс и Ф. Энгельс об искусстве. Т. 2. М., 1983, с. 38. 45 Там же, с. 39. 46 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 59. 40
ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ИДЕИ НЕМЕЦКОГО РОМАНТИЗМА формировавшиеся внутри романтизма,— динамику движения, непосредственность видения действительности. Во многих конкретных случаях эстетика романтизма была достаточно гибкой — и притом непременно противоречивой. Известный историк Л. Ранке писал в 1824 году в своей антиромантической книге «К критике новейших историографов»: «У нас со своей стороны — иное понятие об истории. Голая истина без прикрас; основательное исследование любой детали; все прочее — как богу угодно; только ничего не выдумывать, даже и в самом малом, только никаких умственных плетений» 47. Последнее слово в этом высказывании — Hirngespinste — означает и фантазию, и умствование от лукавого, и всяческие хитросплетения мыслей. Этим словом пренебрежительно обозначено все то, чем историк мог бы нарушить, прикрыть, заслонить «обнаженность» истории, исторического материала. По своему же существу, как полагал Ранке, бытие истории — открытое, обнаженное, и историк должен лишь следить за тем, чтобы ничто стороннее (идущее, например, от автора, субъекта исследования, «наблюдателя») не нарушало это пребывание истории в сфере очевидно-доступного. Здесь достигнут такой предел, о каком не могли помыслить романтические авторы. История, действительность для них всегда — загадка, тайна; внешнее — знак внутреннего. Однако, быть может, несколько неожиданным образом антиромантические тезисы находятся в весьма неоднозначном отношении к тому, что думали сами романтики. И это касается как раз их напряженных эстетических исканий. «Только ничего не выдумывать» («Nur nichts erdichtenl») — под таким призывом охотно подписались бы очень многие из них. Erdichten — за этим словом стоит «придумывание», «изобретение», «создание замысла», inventio риторической теории, задумывание и создание «композиции» по проторенным тропам традиционного художественного творчества, действие «фантазии», «острого ума» (ингениума) по заданным отвлеченным правилам. А романтик уже прильнул к природе настолько, чтобы не желать нарушения ее вида, ее свойств,— хотя природа отнюдь не «обнаженная» и она не лежит в сфере ясного и доступного! «Придумывание», накладывание на природу, на реальность готовых схем не устраивает его, потому что расходится с уникально-индивидуальной «внутренней формой». субъекта-творца, как осмыслена она к этому времени. Романтик не приемлет отвлеченности замысла, но и другая крайность — распоясавшаяся субъективность — лишь недолго занимает его. Так, для Брентано и Арнима их ранние, первые создания, «Годви» и «Откровения Ариэля», вскоре стали пройденным этапом — необузданного самовыражения и комбинирования, но только комбинирования без какого-либо заранее предположенного правила! Очень скоро начинают чувствовать, что «внутренняя форма» творца должна была бы совпасть в идеале с «внутрен- 47 Ranke L. Zur Kritik neuerer Geschichtsforscher. Leipzig, 1824. 41
ЭСТЕТИКА НЕМЕЦКИХ РОМАНТИКОВ ней формой» самой природы и самой истории. К.-Д. Фридрих отвергал «изобретение»: живописец призван передать природу в ее естественности, он послушен природе, которая зато пропитывается у него флюидами всего «внутреннего»; он слушается природы, но и подчиняет ее своему видению. Романтического мыслителя — чем дальше, тем больше — начинает пугать творческий произвол. Якоб Гримм представлял себе дело так, что все творческое, что есть в мире и искусстве, берет начало в самом изначальном корне мира, в первозданное™ творческого акта, и очень многие романтики согласились бы с ним. Не согласен был Арним, но его несогласие странным образом весит не так уж много: Арним полагал, что «изначальность» творчества не убывает с тысячелетиями, а наличествует всегда, в любую эпоху — не только во времена седой старины и эпического творчества народов. Однако такая изначальность и по его убеждению, конечно же, не просто случайный индивидуальный дар. Скорее, это причастность к разлитой по истории творческой силе. С этим связано у Арнима иное — именно то, что историю он понимает м ал о рас - члененно, пожалуй, как всегда «одно и то же». В отличие от острого ощущения исторического своеобразия эпох у Гримма (которые у него с неумолимой силой катятся, однако, под откос!) и в резком противоречии к столь уже близкому по времени историческому роману вальтер-скот- товского типа история — все «одна и та же», и творческая сила в ней пребывает всегда в равном количестве; события разных эпох легко смешиваются у Арнима — так поступали писатели эпохи барокко. Гримма же подобный взгляд на историю шокировал как непростительный прозаизм: он преклонялся перед историей как вечным разворачиванием изначальное™, как истечением единого, эманацией вечного. Совсем иной образ истории, и тем не менее романтики сходятся в эту пору в том, что не приемлют риторическое «изобретение» и не приемлют мысли об «обнаженном» историческом бытии. История в романтическом сознании, скорее, обратное этому — запечатленное чудо, изначальность за семью печатями, и во взгляде Арнима Якоба Гримма смущало уже то, что творческая потенция оказывалась в чрезмерной близости от современного поэта. В целом же романтизм и в этом относительно частном моменте оказывается в диалектических отношениях преемственности-конфликта с нарастающими тенденциями реализма. Суть романтизма, его идеологии нельзя сводить к кругу твердо установленных представлений, идей. Положение романтизма в культурной истории допускает значительное варьирование содержания. Романтизм определяется не набором характеристик, а узлом острейших противоре- 42
ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ИДЕИ НЕМЕЦКОГО РОМАНТИЗМА чий, заданных историей. Весь романтизм — в движении к новому, в переходе, в динамике, которая осмысляется как разрушение и восстановление, как разрушение и строительство. Романтизм творит все новые и новые комбинации идей; не просто отстаивая новое, но и противодействуя ему, он вбирает новое в свой напряженный синтез. Универсалистская идея организма, конструктивная и живая идея целого расширяется до безмерности космоса, предстающего живым и включающего в себя все бесконечно движущееся и вечно текущее. «Нет в мире ничего собственно мертвого, мертво лишь то, что не есть, лишь ничто» (Лоренц Окен). Органическая эстетика романтизма связывается и с представлением о полярности в природе, о полярности, которая обнаруживается и в языке традиционного знания и в новых открытиях — в области электричества, магнетизма, гальванизма. «Афоризмы об искусстве» Гёрреса — образец такой органически-электрически-медицинской эстетики романтизма. Однако ни содержание книги Гёрреса, ни его тип построения эстетики вовсе не обязательны для других романтиков, для романтизма в целом,— хотя в истории развития романтической мысли можно находить немало сходств, совпадений, параллелизмов. Складывающиеся в развитии романтической мысли конфигурации идеологических позиций способствуют складыванию известных представлений-стереотипов. Однако, если рассматривать романтизм во всей полноте осуществившихся возможностей, то романтизм — это не такая-то «школа», не такое-то направление и не взгляды такого-то теоретика, а лишь определенное закономерно-противоречивое и драматическое по своему выражению соотношение языков культуры на историческом переломе рубежа веков. Этим объясняется исключительное многообразие романтических идей, появляющихся на кратчайшем отрезке исторического развития. Этим объясняется и сложный облик романтической эстетики, связывающей в узел вековые традиции прошлого и свежие начала нового. С эстетикой как специальной академической дисциплиной, основанной А. Баумгартеном, романтизм имел мало общего, зато тем больше — с эстетически-целостным освоением природы и мира.
РАЗДЕЛ I ФРИДРИХ ФОН ГАРДЕНБЕРГ (НОВАЛИС) ВЕРА И ЛЮБОВЬ, ИЛИ КОРОЛЬ И КОРОЛЕВА Предисловие 1. Если в большом и пестром обществе ты захочешь тайно поговорить с немногими, с кем не сидишь рядом, придется говорить на особом языке. Этот особый язык может быть чужим либо по тону, либо по образам. Последний будет языком тропов и энигм. 2. Многие полагали — о предметах деликатных во избежание злоупотреблений следует вести ученый разговор, например писать о них на латыни. Стоит попробовать, нельзя ли на самом обыкновенном, общепринятом языке говорить так, чтобы понимал тебя лишь тот, кому надо. Всякая подлинная тайна сама по себе исключает непосвященных. Кто же понимает, тот по справедливости и должен считаться посвященным. 3. Мистическая речь — еще один стимул для мысли. Все истинное исконно. Прелесть новизны — лишь в варьировании выражения. Чем контрастнее являющийся облик, тем радостнее узнавание. 44
ВЕРА И ЛЮБОВЬ 4. Что любишь, то повсюду находишь и повсюду видишь похожее. Чем сильнее любишь, тем шире, тем многообразнее мир сходств. Возлюбленная — аббревиатура 1 вселенной, вселенная — элонгатура возлюбленной. Тому, кто дружен с науками, они подносят и все цветы и все дары для возлюбленной. 5. Но откуда же эти серьезные, мистико-политичес- кие философемы? Вдохновенный — вот кто во всех своих проявлениях выражает высшую жизнь; оттого-то он и философствует, причем живее обычного, поэтичнее. Глубокий тон тоже неотмыслим от симфонии его органов и энергий. Но разве не выигрывает всеобщее благодаря индивидуальным, а индивидуальное — благодаря всеобщим отношениям? 6. Пусть стрекозы летят — невинные странницы в мире Вслед за Двойною звездой дар занебесный несут 2. [1.] Цветущая страна — художественное творение более достойное королей, нежели парк. Англичане придумали разбивать парки со вкусом. А немецким изобретением могла бы стать страна, доставляющая удовлетворение уму и сердцу; ее изобретатель был бы королем среди изобретателей. [2.] Лучший из французских монархов вознамерился сделать своих подданных столь зажиточными, чтобы каждое воскресенье у них на столе стояла курица с рисом 3. Но не предпочтительнее ли править иначе — так, чтобы крестьянину кусок заплесневелого хлеба приходился по вкусу больше, чем жаркое в иных землях, и он благодарил господа бога за то, что родился в этой стране? [3.] Если бы я вдруг стал государем, я бы попросил короля дать мне такой же евдиометр 4, как у него. Нет для государя более полезного инструмента. К тому же я, как и он, старался бы получать живительный кислород для государства не из селитры, а из цветущих растений 5. 45
ФРИДРИХ ФОН ГАРДЕНБКРГ (НОВАЛИС) [4.] Золото и серебро — кровь государства. Если кровь застаивается в сердце и голове, это приводит к их слабости. Чем сильнее сердце, тем более энергично и щедро гонит оно кровь к внешним частям тела. Каждый член тела полнится тогда живым теплом, и быстро и мощно стремится кровь назад к сердцу. [5.] Трон рушится — словно гора падает: долина опустошена, и мертвое море простерлось на месте плодородной земли и радостного обиталища людей. [6.] Сравняйте горы с землей — море скажет вам спасибо. Море — стихия свободы и равенства. Меж тем оно подает совет — не попирайте стопою залежи серного колчедана, иначе возникнет вулкан, а с ним и зародыш нового материка б. [7.] Зловонные испарения в моральном мире — не то что в природе. Одни уносятся ввысь, другие держатся поверхности. Для обитателей вершин лучшее средство от ядов — цветы и солнце. Однако цветы и солнце редко встретишь вместе на высоте. Теперь же на одной из величайших моральных вершин, какие только есть на земле, можно наслаждаться чистейшим воздухом и видеть, как цветет на солнце лилия. [8.] Не чудо, если вершины гор, рушась, низвергались иной раз, с грохотом, в долины и опустошали поля. Ведь тучи зла обычно толпились вокруг них, скрывая, где их подножие — в ровной земле; равнина начинала представляться вершинам лишь темной пропастью, возвышаясь над которой сами они несут облака на своем челе, либо же возмущенным морем, тогда как, говоря по правде, никто и не возмущался против них и никто не размывал и не тупил их, кроме столь преданных на вид облаков. [9.] Истинная королевская чета — то же самое для человека в целом, что конституция — для одного лишь рассудка. К конституции можно питать ровно такой интерес, что и к букве. Если только знак — не прекрасный образ и не песнь, то быть приверженным знаку — самая извращенная из склонностей. Что такое закон, если не волеизъявление всеми любимой и достойной всяческого уважения личности? Разве не нуждается мистический суверен в символе, как всякая идея, а какой же символ достойнее и уместнее, если не пользующийся любовью превосходный человек? Краткость выражения чего-нибудь 46
ВЕРА И ЛЮБОВЬ да стоит, а разве человек — не более краткое и прекрасное выражение духа, чем целая коллегия? В ком жив дух, того не сковывают различия и ограничения; они, напротив, возбуждают его энергию. Только бездуховный чувствует гнет и препоны. Кстати, король по рождению лучше короля провозглашенного. И самый лучший из людей не перенесет подобного возвышения, не переменившись внутренне. У рожденного же королем голова не закружится, его положение не перевозбудит 7 его. Да к тому же разве не означает рождение некого избранничества? Вечно, должно быть, мертвы в душе люди, способные усомниться в свободе и единодушии таких выборов. Кто, вооружившись историческими знаниями, поспешит с возражениями, вовсе не понял, о чем я говорю и на чем стою; для него мои слова — тарабарщина, пусть лучше он идет своей дорогой и не примазывается к слушателям, чей язык и обычай ему чужды. [10.] Пусть будет по-вашему — пусть наступила пора букв. Не самая большая похвала эпохе, если она так далеко от природы, так нечувствительна к семейной жизни, так не склонна к этой самой прекрасной, поэтичной форме общественности. Как удивились бы наши космополиты, если бы вдруг наступил вечный мир и они увидели, что человечество достигло высшей своей организации — и живет при монархическом строе? К тому времени будет развеяна по ветру бумажная пыль, которой в наши дни тщатся склеивать человечество, дух изгонит призраков духовности в обличье букв, вылетающих кусками из-под перьев и типографских станков, и все люди сольются воедино, словно чета любящих. [П.] Король — прочное начало жизни в государстве; он — то же самое, что Солнце в планетной системе. Вокруг него творится высшая жизнь государства — атмосфера света. А в каждом гражданине этот принцип явлен в виде более или менее косном. Поэтому все поступки гражданина будут вблизи короля блестящи и поэтичны, насколько это вообще возможно, будут проявлениями величайшей жизненной силы. Поскольку же дух наиболее действен именно тогда, когда достиг подобной наделеннос- ти жизнью, поскольку действия духа — это размышления, а размышления по сути своей пластичны и с высшей степенью оживленности связано, следовательно, прекрасное, совершенное размышление, то любой поступок граж- 47
ФРИДРИХ ФОН ГАРДЕНБЕРГ (НОВАЛИС) данина в присутствии короля будет выражением величайшей сдерживаемой силы, выражением самых мощных движений души, управляемых почтительнейшей рассудительностью, будет поведением, непрестанно подводимым под правила этикета. Королевский двор немыслим без соблюдения этикета. Однако бывает этикет естественный — он прекрасен — и этикет искусственный, вымученный, модный, уродливый. Утвердить господство первого будет отнюдь не маловажной заботой мыслящего короля, поскольку этикет существенно влияет на вкус и любовь к монархическому строю. [12.] Каждый гражданин государства — его служащий. У него и доходы служащего. Неправильно называть короля первым слугою государства. Король — не гражданин, а потому и не служит. В том-то и отличие монархии, что она основана на вере в человека высшего по рождению, на добровольном допущении существования идеального человека. Среди равных себе я не могу выбирать старшего над собою, не могу переносить достоинство высшего на человека, который находится в том же положении, что и я сам. Монархия оттого и истинная система, что сопряжена с абсолютным центром, с существом хотя и принадлежащим к человечеству,— но не к государству. Король — человек, ставший в своем возвышении земным Фатумом. Вот — поэма 9, с непременностью возникающая в сознании людей. Она, и только она, удовлетворяет наивысшее томление их природы. Всем людям суждено стать достойными того, чтобы взойти на трон. Это далекая цель, и король — средство воспитания людей для нее. Он исподволь уподобляет себе множество своих подданных. Каждый человек — отпрыск изначального рода королей. Но как же мало еще носящих на себе печать своего происхождения! [13.] Большой недостаток наших государств — их почти не замечаешь. Нужно, чтобы государство было зримо во всем, чтобы каждый был отмечен как его гражданин. Не ввести ли мундиры и знаки отличия для всех? 10 Кто подобные вещи считает малозначащими, не знает существенной своеобразной черты человеческой природы. [14.] Самый целесообразный для правителя способ сохранить государство в нынешние времена — это придавать ему наивозможно индивидуальный облик. [15.] Древняя гипотеза, по которой кометы — это 48
ВЕРА И ЛЮБОВЬ факелы революции в мировой системе, верна и для других комет, тех, что периодически переворачивают и обновляют мировую систему духа. Астроном в мире духа с давних пор замечает влияние такой кометы на значительную часть духовной планеты, именуемой — Человечество. Обширные наводнения, перемены климата, колебания центра тяжести, повсеместная тенденция к таянию и невиданные метеоры — все это симптомы бурного возбуждения, последствия которого составят содержание нового зона. Видимо, совершенно необходимо, чтобы все через определенные промежутки времени приходило в движение и растворялось, потому что тогда могут возникать новые, необходимые соединения и складываться новые, более чистые кристаллы; однако столь же важно смягчать течение кризиса и предотвращать полное растворение всего,— нужно, чтобы оставался прочный фонд, такое ядро, к которому прирастало бы новое вещество, слагающее вокруг него прекрасные формы. Поэтому пусть все твердое еще сильнее сжимается,— этим будет уменьшено количество избыточного теплорода,— и нужно использовать все возможные средства для того, чтобы предотвратить размягчение костей, разжижение основных волокон. Разве не бессмыслица — увековечивать кризис и думать, что лихорадка — это подлинное состояние здоровья, так что самое главное для человека — всячески поддерживать ее? Кто, впрочем, усомнится в необходимости, благотворности кризисов? [16.] Придет время, и наступит оно скоро, когда всеобщим убеждением станет: король немыслим без республики, республика — без короля, так что король и республика нерасторжимы, как тело и душа, и король без республики, республика без короля — пустые слова. Вот почему одновременно с возникновением подлинной республики всегда появляется и король, а вместе с подлинным королем возникала и республика. Подлинный король будет республикой, подлинная республика будет королем. [17.] Люди, произносящие в наши дни тирады против государей как таковых и видящие спасение лишь в новофранцузской манере правления, признающие республику лишь в представительной форме и категорически утверждающие, что республика возможна лишь тогда, когда есть первичные выборы и собрания выборщиков, директория и советники, муниципалитеты и древо свободы,— все эти 49
ФРИДРИХ ФОН ГАРДЕНБЕРГ (НОВАЛИС) люди — жалкие филистеры с пустой головой и бедным сердцем, буквоеды, прикрывающие свою пустопорожность и внутреннюю наготу пестрыми флагами торжествующей моды и внушительной маской космополитизма, они заслуживают обскурантов 1 ] в качестве противников,— с тем чтобы война мышей и лягушек до конца претворилась в действительность. [18.] Не становится ли король королем уже благодаря тому, что глубоко чувствует Ее достоинство? [19.] Вся жизнь короля станет тем, чем у других государей бывает самый первый день их правления. Большинство правит лишь в первый день. Один день — вот срок жизни этих эфемер 12. Потом они умирают, а люди распродают их реликвии. Так что обычное правление — все равно что междуцарствие, а государи — красный, священный воск, которым скрепляют указы. [20.] Что такое ордена? Блуждающие огни, падающие звезды. А орденской ленте пристало быть Млечным Путем, тогда как обыкновенно она — радуга, обрамляющая ненастье. Письмо королевы, ее портрет... Вот это был бы орден, высшая награда, воспламеняющая людей на подвиги славы! Заслуженные хозяйки дома тоже могли бы получать такие почетные знаки. [21.] У королевы, правда, не широкий политический, зато широкий домашний круг деятельности. Прежде всего ей подобает воспитание женского пола, попечение над младенцами, над семейными нравами, призрение бедных и больных, особенно женщин, изящное украшение дома, устроение семейных торжеств и направление всей жизни двора. Ей следует иметь собственную канцелярию, и ее супруг был бы первым министром, с которым она обдумывала бы все свои дела. Воспитание женского пола означало бы упразднение всех заведений его порчи. Не содрогнется ли в душе своей королева, въезжая в город, где глубочайшее падение женского пола признано ремеслом? И самые жестокие кары не слишком жестоки для душе- продавцев. Убивать куда невиннее. Пресловутая безопасность, которой таким путем стремятся добиться, странным образом потакает бесчеловечности. Хотя правительству и не следует вмешиваться в частную жизнь людей, ему надлежит строжайше расследовать каждую жалобу, каждый скандал, рассматривать любое прошение обесчещенного существа. Кому же защищать оскорбленное до- 50
ВЕРА И ЛЮБОВЬ стоинство женщины, как не королеве? Она должна краснеть от стыда, находясь в городе, принявшем в свои стены приюты порока, учреждения, воспитывающие порочность. Кстати говоря, действенность ее примера будет бесконечно велика. Станет больше счастливых браков, домовитость не просто войдет в моду. Королева будет и образцом благопристойной женской привлекательности. Ведь благопристойность наряда — безошибочный этометр 13. К сожалению, он в Берлине всегда стоял очень низко, нередко опускался ниже нуля. А как бы общество королевы могло повлиять на молодых женщин, на девушек Берлина! Общение с королевой уже само по себе было бы почетным отличием, оно непременно вновь настроило бы общественное мнение в нравственном духе, а ведь общественное мнение — это в конце концов самое могучее средство исцеления и воспитания нравов. [22.] От настроения умов в обществе зависит, как поведет себя государство. Облагораживать умы — единственный базис подлинной реформы государства. Король и королева могут и должны быть принципом общественного умонастроения. Это уже не монархия, если король и ум14 государства распались, утратили свою тождественность. Оттого-то король французский и лишился трона — еще задолго до революции, и так большинство монархов Европы. Если бы оказалось, что люди слишком невосприимчивы к благодетельному влиянию короля и королевы, если бы у них действительно не хватило разумения, чтобы понять эту классическую супружескую пару, то был бы крайне опасный для обновленного прусского государства симптом. Вскоре все это откроется. Если даже такие неземные души не смогут ничего добиться, то полное разложение современного мира станет достоверностью, тогда все это божественное явление — прощальная вспышка жизненной силы, музыка сфер в ушах умирающего ,5, зримое предвосхищение лучшего мира, какой станет уделом позднейших, более благородных поколений. [23.] Двор — это, собственно, великий образец дома. По образцу двора организуются большие дома, по примеру последних — малые и так далее. Так какое могучее воздействие могла бы произвести реформа двора! Король не обязан быть домовитым, как поселянин или зажиточный горожанин, однако бывает особая королевская домовитость, и она-то, как видно, ведома королю. Двор должен быть 51
ФРИДРИХ ФОН ГАРДЕНБЕРГ (НОВАЛИС) классическим примером частной жизни в большом масштабе. Хозяйка дома — главная пружина домоводства. А королева — главная пружина двора. Муж приобретает, жена все упорядочивает и устраивает. В легкомысленности домашнего распорядка обычно виновата жена. Но ведь всякий знает, что королева не терпит распущенности. Поэтому и не понимаю, как выносит она жизнь при дворе в сложившихся ее формах. Ее вкусу, столь единому с сердцем, тоже должна быть нестерпима пошлая монотонность двора. За исключением театров и концертов да иной раз убранства зал, в обычной жизни европейских дворов не встретишь и проблеска хорошего вкуса, но и сами исключения — как часто они безвкусны, как часто наслаждаются ими без должного вкуса. А какой многообразной могла бы стать эта жизнь! Изобретательный maître de plaisirs 16, направляемый вкусом королевы, мог бы обратить двор в рай земной, мог бы развивать простую тему наслаждения жизнью в неисчерпаемых вариациях, а благодаря этому мы видели бы предметы всеобщего поклонения во все новом, неизменно прелестном окружении. А есть ли более божественное чувство, как видеть, что любимые твои погружены в истиннейшее наслаждение жизнью. [24.] В спальне каждой благовоспитанной женщины, каждой заботливой матери, в спальне ее дочерей должен был бы находиться портрет королевы. Каким деятельным, прекрасным напоминанием о самом прообразе служил бы он — о прообразе, уподобиться которому поставила бы своей целью каждая. Характерной национальной чертой женщин в обновленной Пруссии стало бы тогда сходство их с королевой. В тысяче лиц — все одно достойное любви существо. Со свадебным обрядом нетрудно было бы соединить многозначительный ритуал преклонения пред королевой, так король и королева помогали бы облагородить обыденную жизнь, подобно божествам древних. Подлинная религиозность возникала в древнем мире благодаря тому, что мир богов непрестанно вмешивался в жизнь людей. Так и здесь жизнь королевской четы, непрестанно сплетаясь с домашней и общественной жизнью людей, рождала бы истинный патриотизм. [25.] Хорошему обществу следовало бы стараться сохранить для Берлина созданную Шадовом скульптурную группу 17 и выставить ее в ложе нравственной грации, 52
ВЕРА И ЛЮБОВЬ которую надлежит учредить, в зале собраний этой ложи, которая могла бы стать школой воспитания для девушек и молодых женщин из культурных сословий 18. Служение королю стало бы тогда священнодействием, каким должно быть и богослужение,— подлинным отличием, наградой для лучших представительниц общества. [26.] Прежде люди бежали двора словно заразы, бежали вместе с женами и детьми. А теперь можно будет бежать ко двору, спасаясь от всеобщей порчи нравов словно на островах блаженных. В поисках доброй жены осторожный молодой человек в прежние времена отправлялся в отдаленную провинцию и обращался в семейства, далекие от столичной жизни и двора. А впредь люди будут поступать так, как того и требует первоначальное понятие,— они будут отправляться ко двору, где соберется все лучшее, все самое красивое, и они будут почитать себя счастливцами, принимая жену из рук королевы. [27.1 Этот король — первый король Пруссии. Каждодневно он собственноручно возлагает царственный венец на свое чело и для признания своего достоинства не нуждается в переговорах І9. [28.] Наши король и королева охраняют монархию лучше двухсот тысяч солдат. [29.] Ничего нет утешительнее, как говорить о своих желаниях, когда они исполнились. [30.] Пруссией после кончины Фридриха Вильгельма I 20 управляли как ни одним государством в мире — по-фабричному. Быть может, для здоровья, укрепления сил и физической ловкости государства и весьма полезна машинообразная администрация, но если обращаться с государством только так, то в самом существенном оно все равно погибнет. Знаменитый принцип старой системы заключается в том, чтобы привязывать человека к государству своекорыстным интересом. Умным политикам представлялось идеальное государство, в котором государственная корысть столь искусно сочетается с корыстью подданных, что обе стороны взаимно способствуют благополучию друг друга. Много сил потрачено на то, чтобы разрешить квадратуру круга такой политики, однако получается, что грубая корысть безмерна и не поддается систематизации. Она не дает ограничивать себя, между тем как этого требует природа любого государственного строя. Тем временем 53
ФРИДРИХ ФОН ГАРДЕНБЕРГ (НОВАЛИС) формальное признание низменного эгоизма успело нанести чудовищный вред, зародыш нынешней революции следует искать не где-нибудь, а именно здесь. Растет культура, множатся потребности, стоимость средств, необходимых для их удовлетворения, возрастает тем более, что мораль все более отстает от всех этих ухищрений роскоши, от утонченности жизненных удобств и наслаждений. Чувственность вдруг завоевала для себя широчайшие просторы. Пока люди развивали свою природу однобоко, пока они занимались многообразной деятельностью и предавались любезному их сердцу самодовольству, все иное казалось им неприглядным, мелким, далеким. Они думали, что вступили на правый путь своего предназначения, думали, что должны положить на него все силы. Так грубая корысть сделалась страстью, а ее принципы представились итогом величайшего разумения; вот отчего эта страсть столь опасна, непреодолима. Как замечательно было бы, если бы король реально убедился в том, что на таком пути можно поймать лишь бойкое счастье игрока — то, что всецело зависит от несообразительности, вялости, нерасторопности прочих играющих. Тебя обманывают, ты учишься обманывать, а вот вдруг начинается новая страница — учитель идет в обучение к ученику. Прочное счастье — удел честного человека и честного государства. Какая мне польза от богатств, если они задерживаются у меня лишь для того, чтобы вскочить на перекладные и понестись вдаль, в кругосветное странствие? Бескорыстная любовь в сердце, принципы ее в голове — вот единственно прочный фундамент подлинного, нерасторжимого союза, а государственный союз чем не брак? [31.] Король, как отец, ни к кому не должен быть пристрастен. Нельзя, чтобы свитские и адъютанты были исключительно военного звания. Почему не цивильного? Если он воспитывает способных генералов из числа своих адъютантов, почему не воспитывать тем же путем способных министров и председателей? Все нити правления сходятся к нему. И только отсюда можно обозревать весь механизм государства. Лишь отсюда видно и государство в целом и все частное в нем. И нигде нельзя так образоваться для начальнической должности, как в королевском кабинете, в котором концентрируется государственная мудрость всей страны, куда всякое дело поступает в тща- 54
ВЕРА И ЛЮБОВЬ тельно обработанном виде и где можно прослеживать ход любого из них вплоть до мельчайших деталей. Только здесь исчезнет узость взгляда, педантизм чиновников, которые любым своим трудам придают исключительную ценность, которые полагают непогрешимыми свои предложения, которые обо всем судят так, как подсказывает им привычный круг деятельности, доступная им сфера, и которые, случается, даже высшие, инстанции подбивают иной раз на совершение односторонних и несправедливых шагов. Такой провинциальный душок зрим повсюду, он более, чем что-либо иное, препятствует подлинному республиканству, всеобщему участию в делах государства, тесному сближению и единосогласию всех членов общества. Нужно, чтобы в свите короля было еще больше цивильных и военных адъютантов. Одни составляли бы высшую военную школу государства, другие — высшую академию практической политики. Занять место в них — уже одно это было бы отличием и поощрением. Королю такое постоянно обновляющееся общество лучших мужей его государства было бы и крайне приятно и полезно. А для молодых людей эти годы учения стали бы самым блестящим праздником их жизни, поводом к одушевлению, какое не ослабевало бы в течение всей жизни. Личное чувство любви навеки привязало бы их к суверену, а король получил бы прекрасную возможность близко знакомиться со своими слугами, выбирать их и испытывать к ним чувства уважения и любви. Благородная простота жизни короля, образ счастливой четы, соединенной тесными узами, оказали бы самое благотворное влияние на нравственное развитие лучшей части прусского юношества, и тогда исполнилось бы заветное желание короля — стать подлинным реформатором обновленной им нации. [32.] Что должно быть на сердце у короля, как не забота о том, чтобы, насколько то возможно, быть человеком многосторонним, осведомленным, разбираться во всем и не ведать предрассудков. Ни у кого, как у короля, нет таких средств для незатрудненного усвоения высшего стиля человечества. Общаясь и учась, он навеки сохранит свою молодость. А у короля-старика государство — угрюмое, как и он сам. Как просто знакомиться королю с научными достижениями человечества! Ученые академии у него уже есть. Если требовать от них полных, точных и сжатых отчетов о прежнем и современном состоянии ли- 55
ФРИДРИХ ФОН ГАРДЕНБЕРГ (НОВАЛИС) тературы, регулярных сообщений о заслуживающих внимания событиях во всем, что только может интересовать человека как такового, извлечений из наилучших книг с комментариями к ним, указаний на произведения изящных искусств, достойных личного взгляда и рассмотрения государя; если, наконец, требовать от них предложений, служащих к повышению научной культуры подданных, к поощрению и поддержке значительных, надежных начинаний и бедных, многообещающих ученых, к заполнению пробелов в знаниях и пестованию новых ростков словесности, то благодаря всему этому он был бы в состоянии видеть свое государство в кругу всех прочих государств, свой народ — в кругу всего человечества, а себя самого — во всем целом. Тогда он на деле воспитал бы себя человеком царственным. Избавленный от необходимости прочитывать груду книг, он пользовался бы плодами трудов европейских ученых в виде экстракта и спустя недолгое время обнаружил бы, что благодаря тщательному продумыванию такого очищенного и насыщенного вещества в нем прорезались новые, могучие силы духа, и увидел бы себя на вершине времени, окруженным чистой стихией. Сколь прозорливым был бы его взгляд, сколь точным — суждение, сколь возвышенными — помыслы! [33.] Истинный государь — художник из художников; он директор художников. Каждому следовало бы быть художником. Все может становиться художеством. Материал государя — художники; его воля — резец скульптора; он воспитывает художников, назначает и наставляет их, потому что один он видит картину в целом, с правильной точки зрения, потому что лишь для него одного всецело реальна великая идея, подлежащая претворению в действительность соединенной энергией сил и идей. Монарх ставит бесконечно разнообразный спектакль, в котором неразличимы сцена и партер, зритель и актер и в котором сам он — одновременно поэт, директор театра и главный герой. Сколь восхитительно, когда жена директора театра, как у нашего короля, одновременно является и возлюбленной героя и героиней пьесы, когда все видят в ней Музу, наполняющую душу поэта священным огнем и настраивающую струны его лиры так, чтобы звучали на них напевы кроткие, неземные. [34.] В наши дни вершились подлинные чудеса пресуществления. Не преобразуется ли двор в семью, трон в 56
ВЕРА И ЛЮБОВЬ святыню и бракосочетание короля в вечный союз сердец? [35.] Горлица стала спутницей и любимицей орла, и, значит, золотой век близится или уже наступил, пусть не признанный открыто и не ведомый всякому. [36.] Кому угодно узреть теперь и полюбить вечный мир 21, пусть тот едет в Берлин и увидит королеву. Каждый сможет зримо увериться в том, что вечный мир превыше всего возлюбил праведность сердца и лишь ей удастся привязать его к себе навеки. [37.] Чего бы хотелось мне больше всего? Скажу: вдохновенного рассказа о детских и девических годах королевы. Это, конечно, в самом прямом смысле годы учения женщины. Может быть, совсем как годы учения Наталии 22. Мне Наталия представляется нечаянным портретом королевы. Идеалы непременно должны быть похожи друг на друга.
РАЗДЕЛ II ЙОЗЕФ ГЁРРЕС. КЛЕМЕНС БРЕНТАНО. ДИСКУССИЯ О НАРОДНОЙ ПОЭЗИИ ЙОЗЕФ ГЁРРЕС АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ В КАЧЕСТВЕ ВВЕДЕНИЯ К ПОСЛЕДУЮЩИМ АФОРИЗМАМ ОБ ОРГАНОНОМИИ, ФИЗИКЕ, ПСИХОЛОГИИ И АНТРОПОЛОГИИ Предисловие В хаосе битвы отражается мир; на заре своего бытия мир, лишь борясь, пробился к бытию, события, словно искры, разлетаются от трения, производимого беспрестанным противоборством сил, какое заключил мир в свои просторы; угасая, мир погибнет, нич- тожась, тогда, когда вновь установится изначальное ужасное единство, неся с собой вечный мир 1 — вечную смерть. Стяжение и растяжение — биение пульса природы, природа сильна и крепка, пока пульс бьется; когда же наркотический покой убьет пружинящие внутри нее силы, она умирает и в вакууме оледеневают дыхание и пульс. Так это в неодушевленной, так и в живой природе. Идея политической свободы явилась в наши дни среди людей, и луч ее зажег души всех. Одни присягнули на верность абсолютному, другие — относительному. Атлеты политического идеализма боролись с атлетами реализма, и свидетелем их борьбы был амфитеатр половины мира. Много людских жизней унесла буря, много, много тысяч людей погибло, оказавшись зажатыми между двумя исполинами. И судьба вырвала из толпы одного и подняла его над полями сражений, и ему удалось смирить сражавшихся, и утихли распри; однако свобода — а уж 58
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ думали, что навсегда привязали ее к себе,— исчезла в бесконечном. То, что мы видели в политике, не повторяется ли во всех науках и искусствах? Не везде ли происходит все та же борьба абсолютного и относительного, трансцендентализма и эмпиризма, якобинства и роялизма? Во все времена боролись трагедия и комедия, поэты сентиментальные и наивные, они враждовали, первым вторые казались плоскими, вторые первым — пустыми. В музыке борются приверженцы гармонии и мелодии, в живописи — приверженцы светотени и колорита, последние считают, что жизнь, изображаемая первыми, лишена жизни, первые считают, что вторые рабски, низменно подражают природе. В химии борются сторонники и противники теории флогистона; для первых кислород слишком материален, чтобы служить конечным принципом, для французской школы 2, наоборот, флогистон — нелепость, потому что его нельзя потрогать и потому что он недосягаем для чувства. В органомии 3 борются трансцендентальные физиологи, переносящие принцип причинности в организм, и сторонники химического объяснения, полагающие этот принцип в природе, борются броунианцы 4 и эмпирики, из которых первые дедуцируют болезни из понятия жизненной силы, а вторые стремятся исследовать их опытным путем. В антропологии борются сторонники причинной зависимости, полагающие, что события направляются человечеством, и фаталисты, препоручающие их одной слепой судьбе. Итак, великий раскол проходит через все начинания людей; повсюду один и тот же антагонизм между идеалистами, исходящими из центра и следующими по всем направлениям ко всем предметам знания, и реалистами, которые стремятся к центру от всех бессчетных точек опыта. Однако должно ли быть так, чтобы раскол, делящий надвое и искусство, и науку, и самую жизнь, ссорил самих людей, обращая их в непримиримых врагов? Нет ли иных пружин, способных нести их вперед к далекой цели, помимо отвратительных страстей? Нужно ли непременно выбирать, кто молот, а кто наковальня? И не могут ли люди двигаться по своим орбитам вперед иначе, нежели непрестанно напирая и давя друг на друга, не могут ли 59
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС они, скажем, вести и увлекать друг друга за собой и быть ведомыми друг другом? Ведь если сама природа произвела, создав два пола, вечный, неизменный раскол внутри человечества, то разве такая раздвоенность преодолевается ссорой и ядовитой бранью, разве утраченная единость восстанавливается возбуждением злобы и страсти, а не дружеской склонностью, какая направляет одно к другому начала, извечно бегущие друг друга, и нейтрализует инородность, обращая ее в однородность? Так не может ли быть, что и во всех прочих человеческих начинаниях отыщется нечто третье,— что находится перед человечеством на огромном удалении, скрыто, к чему стремятся все, хотя и из противоположных концов, и в чем все соединятся по внутренней склонности своей, обнаружив при том, что все противоположности до конца слиты? В расколе полов это третье — любовь, в науке и искусстве — идеал; идеал должен парить над головами тех, кто борется за познание и красоту, все должны устремиться взором к этой светлой звезде, а тогда все, пусть то будут даже антиподы, будут увлечены к ней, как общему для всех средоточию. Так, если бы эта общая точка была обнаружена, разве не прекратилась бы жестокая война, в которой сражающиеся в смертельной ненависти ожесточенно терзают плоть друг друга, разве не завершится она куда более прекрасным миром, когда ни одна из сторон не будет уже повелевать, когда ни одной не придется отказываться от своих прав и привилегий, но когда все они, соединив усилия, которые в противном случае были бы потеряны на взаимную вражду, затратят их на совместное движение вперед? Миллионы людей, которые думали, думают, будут думать на земле, не могут быть верны одному принципу, и бесконечность никак не свести в фокус одного тезиса,— каждый пусть идет своим путем, но только все должны признавать сокрытого бога, чтобы не заблудиться в безмерности. Этот бог — идеал, все стороны равно близки к его престолу, пред ним равны все желающие блага, в нем все они должны соединиться единой цепью — единство не единообразия, но единосогласия; атеизм искусства и науки — это варварство; пока не слышен благовест мира господня, царит на земле жестокое кулачное право. 60
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ Великая идея вечного мира между государствами — не оказывалась ли она всякий раз, когда пытались воплотить ее в действительность, прекрасным миражем? И однако нельзя отречься от этого образа, нельзя оторвать от него душу; но не менее возвышенна идея вечного мира в красоте и познании, и не может ли быть так, что в этих двух сферах, где голос страстей звучит тише, идея вечного мира способна скорее и полнее воплотиться? Вот точка зрения, к которой хотел я подвести своих читателей; оставлю их, коль скоро мы достигли ее. И скажу еще лишь несколько слов о себе. Я не намерен присягать на верность вождю какой- либо партии и сам не хотел бы стать вождем; для одного я слишком горд, для другого не слишком тщеславен. Я ценю и дух, и остроумие, и гений, и рассудок, и остроту ума, и наблюдательность, в ком бы ни встретил их, ценю их в Фихте и Жан-Поле, в Шеллинге и Гумбольдте, Рёшлаубе и Гуфеланде5, ценю и в том, кто взвешивает миры и конструирует вселенную, и в том, кто описывает и классифицирует разновидности примулы,— во всем одна сила, обнимает ли она ком земли или Солнце. Ненавистны мне — даже и в трудах тех, кому, словно идолам, поклоняется день,— глупость, тупоумие, бездуховность, безвкусица, жалкий стиль, особенно в соединении с невежественным высокомерием. Не робость кабинетного ученого предписывает мне подобный образ мысли и не слабость труса, который не примыкает ни к одной стороне, только чтобы не ссориться ни с кем,— я не амфибия, и в камерах моего сердца течет горячая, красная кровь, совсем в иных делах я довольно пообтесался среди людей и получил от них немало тычков, от этого шкура моя загрубела, задубела и не боится воздействия извне. Но уж пусть лучше меня пихают в бок, чем связывают по рукам и ногам; дух обращается в косную материю, если беспрекословно повинуется внешней тенденции, если безоговорочно предает ей все свои силы. Моему чувству отвратительны наглая непримиримость, жажда преследования, ожесточение, разгул страстей — все, что сопровождает ссоры людские о предметах, которые, казалось бы, возвышаются над любыми эмоциями. Я направляю познание в сторону математики, дабы оградить его от пинков препирающихся. 61
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС А вы, ожесточенные хулители эмпирического познания! Чему, как не эмпирическому миру, обязаны вы своим существованием, что кормит, питает ваши тело, сердце, дух, дабы они не изнемогли, где бы ваш разум нашел точку опоры для рычагов, если бы у вас под ногами исчезла твердая земля? И вы, позорящие философскую спекуляцию как ложное суемудрие! Вы собираетесь изгонять философские тезисы из науки и предаете проклятию все метафизическое; но благодаря чему сами вы получше мха, липнущего к камню и — чисто эмпирически — сосущего влагу, как не благодаря вольности самостоятельного мышления, возвышающего вас над неодушевленной природой, благодаря чему вы еще плаваете по поверхности целого океана опытных наблюдений, а не утонули в нем, как не благодаря той особой внутренней, вольной силе, которая поднимает вашу голову над бездною и позволяет вам видеть и дышать? Пусть же никогда не расстаются эмпирические знания и спекулятивное рассуждение, в этом спасение для человеческого познания, и искусство тоже спасено, если только не оставят друг друга чувство и фантазия. Вот предмет, которому посвящены последующие страницы. Органомия, которая, если хорошее настроение не покинет меня, выйдет в свет к будущей Пасхальной ярмарке 6, перейдет к более детальному рассмотрению вопросов в стремлении примирить химистов и трансцендентальных физиологов, а также броунианцев и их врагов. Написано в вандемьере X года. Автор В умном созерцании полагает себя абсолютный Ум. Чтобы созерцать абсолютную Природу, ему приходится отождествить ее с собою. Итак, для умного созерцания абсолютная Природа= абсолютному Уму = абсолютному Уму Природы. Абсолютный Ум Природы равен абсолютной деятельности с умной бесконечностью, то есть=0 для сознания. Чтобы достичь сознания, нужно ограничить абсолютный Ум Природы, он может ограничить лишь себя сам, 62
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ поэтому его абсолютная деятельность должна раздвоиться в себе самой. Благодаря раздвоению Ум Природы конструируется для своего бытия как мира. В конструируемом продукте заключена двойственность, он распадается на внутренний и внешний мир. Следовательно, и в конструирующем начале тоже должна заключаться двойственность. В самом продукте двойственность либо только мнима и одна сфера непосредственно положена в иной, либо же обе сферы независимы во внеположности друг другу, хотя и взаимодействуют друг с другом. Следовательно, и в абсолютной деятельности Ума Природы тоже наличествует либо однородность и раздвоенность в однородном, либо разнородность и раздвоенность в разнородном. В первом случае абсолютная деятельность конструирующей внешний мир Природы равна абсолютной деятельности конструирующего внутренний мир Ума и равна абсолютной деятельности конструирующего мир Ума Природы. Следовательно, абсолютная деятельность Ума Природы должна быть раздвоена. Она раздваивается на абсолютно продуктивную и абсолютно эдуктивную7 деятельность. И, следовательно, есть два пути к конструированию. При раздвоении либо Природа берет на себя абсолютную эдуктивность, а Ум — абсолютную продуктивность; это идеализм. Либо Природа берет на себя абсолютную продуктивность, а Ум — эдуктивность; это реализм. В первом случае Ум — изначально деятельное, Природа — изначально ограничивающее начало, и поскольку развивающееся не может быть ограничено сдерживающим началом, если одно не полагается в ином, то Природа тождественна Уму. Во втором случае подлежащее ограничению заключено в Природе, граница — в Уме, Ум отождествляется с Природой. Ум — позитивное, творческое начало, Природа — негативное, пластичное; первый — носитель всякого развертывания, вторая — носительница всего сдерживающего развертывание, или наоборот. Во взаимодействии продуктивной и эдуктивной деятельности Ума и Природы Ум Природы конструирует 63
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС себя для своего бытия, и в качестве результата антагонизма выступает либо дух со всеми его силами и способностями, либо природа со всеми ее обликами и силами. Если продуктивен Ум, то эдуктивность Природы становится рассуждением. В противодействовании созерцания и рассуждения возникает как продукт Идея. Бесконечная продуктивность Ума развертывается в бесконечность, но сдерживается эдуктивностью на различных ступенях разворачивания. Отсюда многообразие Идей. Абсолютная продуктивность никогда не бывает результатом развертывания, она только развертывает, а потому нет несложных Идей, каждая — Понятие8. Результаты развертывания, несложные действия абсолютного лишь идеальны, однако вся совокупность их приводится к единству в реальном Понятии. Благодаря связыванию всех отдельных, сдерживаемых внешним миром продуктивных действий Ума в постоянное целое возникает мир мыслей. Если же абсолютно продуктивное заключается в себе Природой, тогда Ум заключает в себе эдуктивность и во взаимодействии Ума и Природы возникает материя. Продуктивность сдерживается на различных ступенях. Отсюда многообразие материи. Всякое развертывание есть свертывание, следовательно, нет простой материи, каждая — сложносоставна. Результат развертывания последнего свертывания — идеален, но благодаря всеобщей тенденции к сцеплению комбинируется в теле. Благодаря комбинации всех отдельных сдерживаемых Умом продуктивных действий Природы возникает мир вещей. Чем были в одном случае идеальные факторы Понятия, то здесь — качества, чем был в одном случае рассудок, то здесь — сила сцепления, чем было там связывание, то здесь — динамический процесс. Помимо Природы нет Ума, помимо Ума — нет Природы, и однако внешний мир — во внутреннем или внутренний — во внешнем. В другом случае абсолютная деятельность Ума Природы распадается на абсолютную деятельность Природы, 64
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ конструирующей внешний мир, и абсолютную деятельность Ума, конструирующего внутренний мир. Обе сферы внешнего и внутреннего мира должны взаимно обусловливать друг друга, но конструироваться независимо друг от друга. Конструирующая деятельность как Природы, так и Ума должна, следовательно, раздвоиться в себе самой, она должна распасться на деятельность продуктивную и деятельность эдуктивную. Конструирующая деятельность внутреннего мира раздваивается на созерцание и рассуждение и этим конструируется для длительности во времени. Конструирующая деятельность внешнего мира раздваивается на силу отталкивания и силу притяжения и этим конструируется для бытия в пространстве. Во внутреннем мире заключена вечность, во внешнем — бесконечность,— та и другая во взаимной обусловленности, и однако каждая независима в своей сфере. Конструирующая деятельность внутреннего мира конструирует этот мир в точку бесконечного пространства и во все мгновения вечного мира. Конструирующая деятельность внешнего мира конструирует этот мир во все точки бесконечного пространства и лишь в одно мгновение вечного времени. Благодаря опосредованию в абсолютном Уме Природы мир внутренний и мир внешний опосредуются. Внутренний мир в средоточии универсума обретает глубину. Внешний мир в средоточии бесконечной вечности обретает длительность. Конструирующая деятельность внешнего мира приходит в антагонизм с конструирующей деятельностью внутреннего мира, и в точке их взаимодействия возникает человек как двойной продукт. Сдерживать созерцание рассуждением — значит мыслить, сдерживаемое есть Идея. Сдерживать мышление конструирующей деятельностью внешнего мира — значит чувствовать, сдерживаемая деятельностью внешнего мира в своем развертывании идея называется чувством. Когда продуктивность Ума сдерживается его эдук- тивностью, возникает Идея; если она вторично сдерживается деятельностью Природы, возникает чувство. Поэтому чувства и называют темными, неразвитыми идеями. В чувстве Идея воплощается, прикасаясь к 3-2615 65
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС материи; чувство — это эфирная оболочка, в какую Ум облекается, чтобы снизойти в Природу. Идеи существуют лишь во времени, они обладают последовательностью; материи существуют лишь в пространстве, они обладают протяженностью. В чувствах, существующих в пространстве и во времени, последовательность связана с протяженностью, чувства обладают степенью. В чувстве Идея — продуктивное, деятельность Природы — эдуктивное начало; следовательно, продукт Ума становится фактором чувства. Каждая Идея способна стать таким фактором, все сдержанное в Уме способно быть вновь сдержано деятельностью Природы, всякой Идее соответствует чувство. Каждая Идея может быть сдержана на различных ступенях развития, следовательно, всякая Идея продуктивна для целого мира чувств. Ни в каком чувстве продуктивная Идея не бывает развернута до конца, следовательно, всякое чувство есть свернутость бесконечно многих чувств, составленность бесконечно многих факторов. То, что во внешнем мире выступает как тенденция к сцеплению в виде силы тяжести, что во внутреннем мире выступает как тенденция к связыванию в рассудке, то выступает здесь как тенденция к соединению в звенья в виде способности чувствования. В тяготении и сдерживающее начало и сдерживаемое одинаково заключены во внешнем мире, в мышлении оба они заключены во внутреннем мире, в способности чувствования сдерживаемое заключено во внутреннем мире, а сдерживающее начало — во внешнем мире. Организм духа преломляется в организме Природы, и с точек отражения берет начало способность чувствования со всей ее волшебной игрою красок. Дух в соединении со способностью чувствования есть душа. Продуктивность Природы, сила отталкивания, сдерживается ее эдуктивностью, силой притяжения. С точки сдерживания берет начало мертвая материя как продукт. Материя, сдерживаемая деятельностью внутреннего мира, возгоняется в круг органического сложения, становится одушевленной материей. Сдерживаемая самой Природой собственная продук- 66
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ тивность становится неорганическим, а вновь сдерживаемая деятельностью Ума,— органическим миром. Подобно тому как внутренним рефлексом духа в Природе конструируется способность чувствования, так внешним его рефлексом в Природе конструируется организм. Поэтому в организме одухотворяется мертвая материя, организм — это ступень, на которую поднимается Природа, чтобы уподобиться Уму. Материя существует лишь в пространстве, Идея — во времени, в органической материи протяженность связана с последовательностью, объем — с длительностью по мере органического сложения. В органическом продукте материя — продуктивное начало, деятельность Ума — эдуктивное; следовательно, продукт неорганической Природы становится фактором Природы органической. Любой продукт неорганической Природы может становиться таким фактором, все сдерживаемое в Природе может быть вновь сдержано Умом; следовательно, любая мертвая материя может войти в организм, и ей соответствует материя органическая. Любая мертвая материя может быть сдерживаема на различных ступенях развития, следовательно, любая неорганическая материя есть продуктивное начало для целого мира органического. Ни в одном продукте продуктивное неорганическое начало не развернуто до конца; следовательно, всякий органический продукт в свою очередь есть свернутость целого мира органических продуктов, бесконечность факторов, каждый из которых одушевлен. Следовательно, органическое тело делимо как таковое до бесконечности, а не составлено из неодушевленных атомов. Простые факторы организма, монады, суть то самое, что материальные элементы во внешнем мире, что элементы мысли в мире внутреннем; следовательно, любой органический продукт составлен из бесконечности таких монад. То, что сдерживает продуктивность Природы и конструирует ее в качестве внешнего мира, выступает во всем отдельном как сцепление, в целой же системе — как взаимное тяготение всего сцепляющегося. з* 67
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС То, что сдерживает продуктивность Ума и конструирует его в качестве внутреннего мира, выступает во всем отдельном как мышление, в рассудке же — как связывание всего мыслимого. То, что сдерживает изнутри отдельные продуктивные факторы организма, доставляемые внешней природой, должно в объеме всей жизни выступать в отдельном как сцепление, и все же не является таковым, но возвышается над законами сцепления, во всеобщем же — как взаимное притяжение всего сцепляющегося, и все же не является притяжением и точно так же не является и связыванием. Сцепленность отдельных органических продуктов и взаимное притяжение этих продуктов в организме выступит как опосредуемое жизненной силой. Во всех своих проявлениях она явит себя тяготением вкупе со связыванием. Следовательно, для каждой силы внешней природы внутри организма имеется сила, воспринятая в живое путем связывания— существует органическое электричество, органический магнетизм и гальванизм 9. Наиболее непосредственно антагонизм внешней и внутренней природы проявляется в газах. Из газов кристаллизуется, по законам органического избирательного притяжения, организм. Когда такой антагонизм прерывается и жизнь отлетает, застывший кристалл вновь растворяется в газ в среде атмосферы. При данном развертывании Природы и при данном развертывании Ума возможен лишь данный организм. Если сдерживание конструирующего индивид Ума остается прежним, а Природа — иная, то складывающийся организм — иной. Поэтому в различных сферах внешнего мира организмы различны. Если Природа органически складывается по-прежнему, а Ум сдерживается на все новой ступени развития, то складывается и соответственно иной организм. Отсюда в одной и той же сфере внешнего мира — многообразная структура органических продуктов, от растительных через все животные и вплоть до наделенного духом человека. Противоположностью органической природы в объеме организма полагается неорганическая природа. 68
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ Дух вкупе со способностью чувствования дает душу, а неорганический мир вкупе с органическим — универсум. Так Природа конструирует себя посредством Ума как универсум, а Ум — посредством Природы как душу; обе сферы проникают друг друга в человеке. В нем неорганическая природа отделяется от органической, и первая изливается во вторую; мир идей отделяется от мира чувств, и первый отсвечивает во второй. Благодаря тому, что в нем — организм, человек взаимосвязан с неорганической природой; благодаря тому, что в нем — способность чувствования, человек соединяется с миром Ума. Следовательно, благодаря тому и другому опосредуются оба мира. Чтобы неорганический мир и мир Ума соприкасались в организме и в способности чувствования, один должен быть сконструирован в другом. Следовательно, человеческое 10 есть способность чувствования, конструируемая в организме, колеблющаяся между внутренним и внешним миром. Продуктивность Ума сдерживает продуктивность Природы в материи — получается органический продукт. Продуктивность Природы сдерживает продуктивность Ума в Идее — получается чувство. Сдерживание продуктивной материи деятельностью Ума определяется лишь самой этой деятельностью. Следовательно, жизненная сила ограничена, обнимает лишь данную массу материи, организм отрывается от неорганической природы. Но он не отрывается от воздействия ее. Продуктивность внешней природы сдерживается при таком воздействии прежде всего продуктивностью материального субстрата организма и сама сдерживает таковую. Итак, поначалу происходит запечатление неорганической материи на органической и, сопровождающееся соответствующими изменениями обеих. Такое запечатление и такие изменения совершаются исключительно по физико-химическим законам. Само сдерживаемое — не одно и то же до и после запечатления, жизненная сила — то, что сдерживает развертывание органической материи,— реагирует на такое запечатление, и воздействие запечатления на организм происходит по законам жизни, а не по законам неорганического мира. 69
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС Способность организма испытывать воздействия со стороны неорганического мира есть возбудимость. Запечатление какого-либо продукта неорганического мира на организме называется раздражением. Изменение, производимое в организме раздражением и реакцией на него жизненной силы, называется возбуждением. Следовательно, возбуждение, как и сама жизнь, есть конструирование химического в духовном: материальное — в одном измерении, умное — в ином. Напротив, раздражение всецело заключено в сфере физических законов. Деятельность Ума и деятельность Природы взаимно сдерживают друг друга. Всякому органическому продукту соответствует в организме особое чувство, каждому органу — особая способность в сфере чувствования. Следовательно, всякому изменению органа в организме будет соответствовать изменение такой-то способности чувства. Отсюда безумие,— вызываемое чем-то внешним, оно в большей или меньшей степени проявится при любом заболевании организма, причем только в области чувств. Всякое болезненное чувство есть чувство безумное 12. Изменившемуся продукту организма соответствует меняющееся чувство, и изменению в продукте — изменение в чувстве. Способность чувствования испытывать воздействие внешних запечатлении посредством организма есть чувствительность. Соответствующее изменению в организме изменение в чувствовании называется ощущением. Деятельность Ума, или жизненная сила, есть возбудимость, когда она проявляется в реакции на запечат- ления, производимые в материальном субстрате организма, и чувствительность, когда запечатляемое реагирует на нее. Вызываемое реакцией жизненной силы на запечатле- ния изменение в организме есть возбуждение; производимое реакцией запечатления на жизненную силу изменение в чувствовании есть ощущение. Раздражение, производимое неорганическим миром в организме, двояко. Либо оно расширяет сферу продуктивности в материальном субстрате организма, высвобождает в нем силу экспансии, тогда усиливается реакция 70
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ жизненной силы, тяготение отдельных органических частей усиливается, все жизненные проявления возражают,— тогда возбуждение позитивно. Такое раздражение бодрит. Либо же раздражение ограничивает сферу продуктивности в материальной органической субстанции, умножает в ней силу притяжения, реакция жизненной силы ослабевает, тяготение в органах уменьшается, энергия жизненных функций убывает,— тогда возбуждение негативно. Такое раздражение угнетает. Всякому изменению возбуждения в организме необходимо соответствует изменившееся ощущение в чувствовании. Раскол в одном непременно передастся в другое. В чувствовании усилившаяся реакция жизненной силы проявляется в том, что развертывание деятельности Ума совершается более непринужденно, следовательно, сказывается как приятное ощущение; иначе говоря, ощущение, воспринимаемое в чувствовании, есть чувство удовольствия. Ослабленная реакция жизненной силы проявится в чувствовании в том, что развертывание деятельности Ума будет сдерживаемо, проявится как неприятное ощущение, как чувство неудовольствия. Рефлексия духа на сдерживаемую внешним миром идею называется представлением. Чувство есть идея, сдержанная внешним миром, представление — та же идея, сдерживаемая рефлектиро- ванием духа, следующего задаваемой внешним миром норме. Изначальное созерцание идеи сдерживаемо изначальной и сдерживаемо обусловленной внешним миром рефлексией. Следовательно, представление есть воспроизведение чувства спонтанностью духа, проецируемое в самый дух. Способность представления есть одухотворенная способность чувства — это область промежуточная между духом и чувствованием. Так, следовательно, опосредована взаимосвязь внешнего и внутреннего мира. Неорганическая природа раздражает организм, раздражение становится возбуждением в организме, возбуждение — ощущением в сфере чувствования, дух рефлектирует ощущение и получает представление об объекте — раздражителе. 71
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС Следуя обратным путем, можно показать взаимосвязь духа с неорганической природой. Дух собственной деятельностью ограничивает свое развертывание в идею и полагает идею как сдерживаемую внешним миром. Рефлектируя идеальную границу, он порождает в себе представление. Как только он полагает границу в себе, он переходит в чувствование; он предоставляет простор для деятельности внешней природе,— она, реагируя, благодаря своей продуктивности полагает на место идеальной границы в представлении идеальную. Сдерживаемая такой реальной границей идея становится чувством в сфере чувствования. Всякому вызываемому возбуждением изменению в организме соответствует благодаря ощущению изменение в сфере чувствования. Следовательно, и всякому изменению в сфере чувствования будет соответствовать изменение в организме. Изменение в чувстве, коль скоро оно вызывает соответствующее изменение в организме, есть аффицирование, изменившееся чувство — аффект. Способность сферы чувствования аффицироваться духом и реагировать на организм есть спонтанность. Дух, порождая представление, либо переходит от более сильного к более слабому сдерживанию, тогда в представлении преобладает его продуктивная деятельность, деятельность внешней природы тоже отвечает более сильной реакции, сфера чувствования предается этой вольной игре сил, деятельность Ума шире захватывает сферу деятельности Природы,— возникает приятный аффект (желание). Либо же дух от более слабого сдерживания переходит к более сильному, в процессе представления преобладает ограничивание, продуктивность падает, деятельность внешней природы ослабевает, сфера ее захватывает сферу Ума, духу не по нраву такая игра, в которой он как бы терпит поражение от чужой деятельности,— возникает неприятный аффект (отвращение). Спонтанность есть происходящее в напоре на внешнюю природу сдерживание деятельности Ума, тем самым она выступает в организме как жизненная сила. Всякий аффект, будучи модификацией спонтанности, выступает как модификация жизненной силы в организме, 72
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ следовательно, всякому аффекту соответствует определенное изменение в организме. Такое обусловливаемое аффектом изменение в организме есть волнение, воздействующий аффект как таковой — волнующий, способность организма быть волнуемым есть волнуемость. Запечатление аффекта в организме обусловлено законами жизненной силы, реакция материального органического субстрата обусловлена законами неорганической природы. Следовательно, волнение есть конструкция духовного в химическом, интеллектуальная в одном измерении, материальная — в другом. Организм в отношении к неорганической природе, испытывая воздействия с ее стороны, обладает возбудимостью. Само воздействие выступает как возбуждение. Организм в отношении к сфере чувствования, испытывая воздействия с ее стороны, обладает волнуемостыо. Само воздействие представляется как волнение. Сфера чувствования в своем соответствии организму, испытывая воздействия с его стороны, обладает чувствительностью. Само воздействие есть ощущение. Сфера чувствования в своей взаимосвязи с духом обладает, находясь в области его воздействия, спонтанностью. Само воздействие проявляется в аффекте. Волнение организма проявляется во всем его объеме как ослабление или усиление взаимного тяготения органических продуктов, то есть как стяжение или расширение, проявляется, таким образом, в пространстве, тогда как ощущение конструируется во времени. Стяжение и растяжение, вводимые в неорганический мир, проявляются в нем как движущая сила. Итак, переход духа в неорганическую природу, идеи в движение, представлен. Дух своею спонтанностью создает представление, представление аффицирует сферу чувствования, аффект становится возбуждением в организме, возбуждение проявляется как стяжение и растяжение, каковые и выступают в неорганическом мире как движущая сила. Следовательно, деятельность Природы при возбуждении организма переходит в духовную деятельность в сфере чувствования; деятельность Ума при аффициро- 73
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС вании сферы чувствования теряется в материальной деятельности организма. Итак, человек — это межевой знак на границе двух миров, он сообщается с тем и иным миром, он соединяет тот и другой. Миф человеческого — Амур и Психея в объятиях друг друга 13. Связь внешнего и внутреннего мира осуществляют органы чувств,— в них внутренний человек обнаженнее всего, и непосредственнее всего деятельность внешней природы затрагивает сферу его восприимчивости. Раздражитель из неорганического мира воздействует на орган чувства, раздражение становится возбуждением, ощущением, восприятием в духе, дух отвечает своей реакцией, идея переходит в аффект, в волнение, а это последнее выступает, наконец, как движущая сила на низшей ступени неорганической природы. Так возбуждение через посредство внешних сил в свою очередь производит внешнее движение — независимо от законов механики. Ум конструирует себя как объект во времени; познание такого конструируемого как объекта есть наука об Уме, философия. Через посредство чувствительности дух обнаруживает противоположное себе — Природу, конструируемую в относительном пространстве как внешний мир. Затем дух либо возвышает себя до абсолютного Ума, время — до абсолютного времени, Природу — до абсолютной природы, пространство — до абсолютного пространства, так что все это сливается воедино в Уме Природы и тогда конструирует абсолютную природу в абсолютном пространстве в качестве объекта,— знание такого конструируемого в качестве объекта становится тогда наукой природы, спекулятивной физикой и. Либо же дух осмысляет пустое пространство, принимает его относительность как данное, представляет себя как пространство абсолютное и конструирует эмпирическое пространство в абсолютном, в качестве объекта,— познание такого конструируемого в качестве объекта есть наука пространства, математика. Либо же дух рассматривает эмпирическую природу, положенную в относительном пространстве как таковом, конструирует эмпирическую природу в относительном 74
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ пространстве, в качестве объекта; отчет во всем сконструированном как объекте есть знание природы 15, эмпирическая физика. Спекулятивный физик — это сама вольная деятельность; в такой деятельности совершенно теряется для него слепое принуждение природы, Идея удаляет границы реального мира и, идеализируя материю, уподобляет ее себе. Для спекулятивного физика Природа — это перевернутое изображение духа в зеркале Ума Природы. Он оживляет мертвое, приводя его в вольную деятельность. Эмпирический физик — это сама пассивная восприимчивость; он свою собственную деятельность подчиняет физической необходимости природы, он обставляет себя со всех сторон могущественными границами, какие полагает реальность, и изучает на ощупь пределы, ограничивающие его, он сосредоточенно и спокойно наблюдает перевернутые изображения, которые бросает в темную камеру его духа внешний мир. Для него Природа — вечно мертвое, что лишь слепым принуждением приведено в случайно-деятельное состояние. Математик — это вольная деятельность, совершенно слившаяся с пассивной восприимчивостью. Эмпирическое, ограниченное пространство, круг, куб — все это дает ему внешний мир, все эти случайные образы он обретает через посредство восприимчивости на путях эмпирии; но бесконечное, абсолютное, неограниченное пространство он полагает своей самодеятельностью, производит в себе независимо от какого бы то ни было опыта. Затем он рефлектирует конструкцию эмпирического пространства в абсолютном и так обретает свою науку. Итак, у математики есть нечто реально данное, объект, который предстоит ей конструировать, и есть данное до всякого опыта идеальное, абсолютное пространство, в котором предстоит ей конструировать реальное. Поэтому материал математики — эмпирический, зато форма — чистая; таким образом, в математике эмпирическое знание сливается с наукой, математика — это опытная наука. В ней необходимость примиряется со случайностью, безусловное — с обусловленным, ограничение — с бесконечностью, безграничное — с твердо определенным, индивидуальное — с идеальным. Поэтому математика, словно сам человек, стоит на 75
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС границе между внутренним и внешним миром и на переходе от науки природы к знанию природы. У математики есть и нечто безусловное, абсолютное пространство, благодаря чему она проникает в идеальную сферу спекулятивной физики, и нечто обусловленное, относительное пространство (оно служит как бы ее организмом), с помощью которого она проникает в реальную сферу эмпирической физики. Поэтому знание природы благодаря математике возвышается до науки о природе и лишь в той мере способно становиться наукой, в какой способно к математизации 16. И точно так же наука благодаря математике переходит в эмпирическое знание; наука заимствует у математики образы для наглядного представления своих понятий и, доказывая их существование, придает им реальность. Эмпирик с неослабевающим вниманием наблюдает строго определенную реальность, предстоящую ему, наделенный обостренным даром восприятия, он предается натиску индивидуальных явлений, он схватывает внешние явления, он накапливает факты природы и классифицирует их в своем знании. Так наблюдение поставляет материал для здания, какое строит физик-эмпирик. Образцом такого метода может служить наивный Франклин. Спекулятивный физик, с его вольной деятельностью, подойдя к явлению, будет стремиться сам воспроизвести его. Он пробуждает в себе определенную последовательность идей и, приводя в возбуждение внешний мир, внедряется тем самым в неорганическую природу, экспериментирует с ней и своей собственной деятельностью вызывает в процессе эксперимента то самое явление, которое физик-эмпирик постигал в наблюдении как вызываемое слепой необходимостью. Затем спекулятивный физик переносит свою несомненно самодеятельную продуктивность и в такие сферы, куда его эксперимент непосредственно еще не проникал,— он на все продуцируемое смотрит теперь как на производимое им самим, и тогда реальность уступает перед его продуцирующим созерцанием, подобно тому как явление уступало его экспериментирующей идее. Так эксперимент поставляет форму для здания, какое возводит спекулятивный физик. Представителем такого 76
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ разряда физиков — хотя сам он и не высказывался об этом — послужит Спиноза. Математик отвлекает от реальности ограниченность пространства, творит в себе абсолютное пространство как идею, полагает то ограниченное, что он наблюдал, в сотворенную им самим неограниченность и экспериментирует с ним в идее, то есть конструирует пространство эмпирическое в пространстве абсолютном. Так наблюдение поставляет материал, а эксперимент (конструкция) — форму для здания, какое возводит математик. Геометр Природы — Ньютон занимает место между Франклином и Спинозой. Все то, что порождает дух своей внутренней подвижностью, все, что воспринимает он извне,— все это он в свою очередь представляет во внешнем мире, представляет как язык,— чтобы сообщать все родственному себе духу. Если такое представление во внешнем совершается посредством последовательного во времени — таково звучание,— возникает словесный язык; если же посредством протяженного в пространстве — такова фигура,— возникает язык образов. Для производимого внутренним миром самое сообразное — чтобы его представляли в его же форме. Вот почему словесный язык есть невесомое облачение духа, он воспроизводит любые формы и контуры духа, язык — это бренная оболочка бессмертного ведения. Орган чувства, охватывающий наибольшее число феноменов внешнего мира,— это глаз. Воспринятое им есть образ. Поэтому язык образов наилучшим образом подходит рдя представления любых явлений внешней природы, с помощью такого языка нам легче всего передавать воспринятое. Любая данная реальность благодаря языку образов совершает первый шаг в своей идеализации; образ благодаря тому математическому, что есть в нем, оказывается между предметом и ощущением; язык образов — это абстрагирование духовного из материальности эмпирического знания. Так физика, в том виде, в каком зародилась она впервые, была образной космологией, так возникший в Египте миф о природе был изображен иероглифами 17. 77
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС В математике и знание природы сливается с наукой и точно так же слова сливаются с языком образов. Внешний мир сдерживает Идею, и она становится чувством в сфере чувствования; феномен же, возбуждающий нас извне, благодаря реакции духа в душе становится ощущением. Представление Идей, сдержанных и ставших чувством, и феноменов внешнего мира, сделавшихся ощущением, для сообщения этих чувств и ощущений родственным душам есть искусство. В искусстве чувствительность становится чувством, спонтанность — фантазией, ощущение — интуицией, аффект — вдохновением; внешний мир трогает наши чувства, идея вдохновляет фантазию. Художник в своем творении либо представляет Идею, приглушенную и ставшую чувством, и тогда его искусство — это продуктивное искусство. Либо же его представление не отступает от ощущения, какое феномен пробудил в нашем чувстве, и тогда его искусство — это эдуктивное искусство. Продуктивный художник пребывает в самом средоточии бесконечности, его вольная, ничем не скованная творческая сила царит над Природой. Из глубин его существа истекает, приводимое в движение Идеей, чувство, прекрасное его достояние, и реальный мир для него — лишь ложе, по которому пронесется бурный его поток. Идея для него — нечто ширящееся; твердо установленное бытие Природы для него тает и, подобно атмосфере, поднимаемое в небеса упругой энергией внутреннего, бесследно исчезает в отдаленнейших областях возможности. Индивидуального бытия он не ведает, лишь общее значимо для него; ограниченные формы ему чужды,— лишь в бесконечности предел. Жар фантазии превышает в нем ясность смысла; картины внешнего мира преломляются в его душе, но не рождают пылания красок, а, бледные, померкшие, резко контрастируют с теплокровными цветущими созданиями, что рисуются прекрасными, ослепительно яркими цветами радуги — радуги, рождаемой внутренним Солнцем духа,— на благоухающих туманах его фантазии. С печалью или с усмешкой он отвращается от образов мира и предается образам фантазии. А эдуктивный художник сидит у ног матери своей Природы, весь обратившись во внимание, с чувствами 78
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ открытыми, весь во власти ее сокровенного творчества,— с безмятежной непринужденностью вслушивается он в доносящиеся до него звучания, какими Природа обращается к его душе. Весь во власти внешних впечатлений, он сам ничего не создает, его чувства прибывают к нему извне. Действительность для него — абсолютно слитное и вечное, несокрушимо покоящееся в себе,— Идея отскакивает от таких утесов и, какой была, возвращается назад к нему. Прилепившись к индивидуальным формам, всеми фибрами своего существа прильнул он к реальному бытию; бесконечность означает для него уничтожение; сосредоточившись на своем, он отгоняет прочь от себя беспредельное. Перед ним — живая природа, она — то же самое, что и он, и узнавать, что же такое он сам, он хочет, не стремясь вовне из своего центра, но внимательно наблюдая природу, извне. Его живая восприимчивость намного превышает скудную фантазию; теплое чувство страшится туманных холодов идеи, но зато утешается пестрым, изобильным ковром красок реальной природы. И смеется он лишь над дерзким разумом, который, кажется ему, вознамерился взобраться себе же на плечи. Между противоположностями продуктивного и эдук- тивного художественного гения пребывает третье — идеал. В идеале должны соединиться обусловленное и безусловное, цельность и бесконечность, непосредственное чувство и фантазия, собственная творческая сила и восприятие уже сотворенного. Фантазия стремится к бесконечности, она любое содержание расширяет до абсолютной формы, поэтому продукты, создаваемые чисто продуктивным гением,— это лишь форма без содержания. Непосредственное чувство постигает все ограниченное своими пределами, но постигает все, как оно есть,— как лишенную всякого значения рядоположность; фантазия должна придавать значение и форму так воспринятому. Поэтому эдукты, создаваемые чисто эдуктивным гением,— это одно содержание без формы. Поэтому если художник хочет создать нечто реальное, в нем должны соединиться продуктивная и эдуктивная художественные способности. 79
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС В идеальном художнике и восприимчивость и собственная деятельность должны находиться точно в равновесии между собой, предаваясь каждая величайшей, вольной, ничем не скованной игре. Для каждой идеи в душе есть нечто обозначаемое, что выступает как чувство, а во внешнем мире — нечто обозначающее, в чем может быть представлена идея. В фантазии отдельное сразу же обозначается как целое, оно сразу же идеально; в скудной реальности отдельное приближается к идее лишь в ущерб целому. Превосходное скупо рассеяно по реальности, зато есть немало низменного, что ранит наши чувства. Лишь к чувственному инстинкту низменное ближе, высшее же чувство откликается лишь на совершенное, и дух усваивает себе действительность лишь в том, в чем она превосходна. Лишь в духе материальная, плененная истина возвышается и становится вольным выражением идеального. Индивидуально-превосходное, отобранное открытыми чувствами и благодаря эстетическому синтезированию представленное фантазией в бесконечности идеи — вот что такое идеал. Во всем идеальном материал предоставляет действительность, форму — собственная деятельность художника, и форма и материал должны слиться друг с другом. Материал обретает значимость лишь благодаря оживляющей идее, идея обретает реальность лишь благодаря материалу, органу действительности. В представленном идеале идея выражает себя ясно и недвусмысленно,— наш дух из центра нашего существа отлетает в средоточие художественного творения; словно иное, идущее извне Я, обращается к нашей душе из чужого творения наша же душа, и идущая извне идея встречается с идеей, идущей изнутри. Все благородное, прекрасное, совершенное, что воспринимает в природе тронутый ею эдуктивный художник, должно еще в сфере чувствования принять в священном восторге предел, жизнь, форму от бесконечности, величия, абсолютности идеи,— тогда вольное взаимодействие сторон родит идеал, и наши чувства и наша фантазия с любовью прильнут к зачатому ими созданию. Душа наша раскололась на чувство и фантазию, в идеальном же эта раздвоенность должна стать единством; 80
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ в художнике, ваяющем идеальное, фантазия на высшей ступени своей деятельности и непосредственное чувство на высшей ступени своей возбудимости должны породниться, чтобы создать совершенную гармонию. Однако Природа положила антагонизм между двумя этими способностями; если одна возвышается, другая непременно опускается, и, если опускающаяся начинает подниматься, поднявшаяся должна опуститься. Поэтому опосредование их может совершаться лишь в третьем, а это третье есть взаимодействие полов. Подобно тому как мир внутренний и мир внешний конструируются в своей противопоставленности друг другу посредством двойного раздвоения, так, посредством двойного раскола, складываются мужское и женское начала 18. У женщины непосредственное чувство перевешивает фантазию, в ней преобладает восприимчивость и противоположное — самодеятельность — уступает ей. Струны женского сердца настроены в тон со звучаниями внешнего мира; подвижные, они откликаются на еле слышный шепот окружающей природы. Поэтому эдуктивное искусство можно называть также женским, или отрицательным. В мужчине, напротив, законодательствует Идея, собственные его начинания перевешивают натиск окружающей природы. Клавиши его души обращены вовнутрь, к центру его же существа; предаваясь вольной игре, его деятельность укрепляется за счет стенической восприимчивости. Поэтому продуктивное искусство можно называть также мужским, или положительным. И, подобно тому как в физическом мире благодаря продуктивной детородной силе мужчины и эдуктивной силе женщины на свет является новый человеческий индивид и Природа во всех своих порождениях стремится достичь этот высший идеал соединения материи и духа. Так и в эстетической сфере идеал искусства может развиваться лишь вследствие взаимодействия мужского и женского художественных гениев, благодаря слиянию бесконечного, что заключает в себе фантазия мужчины, с замкнутым, что содержит чувство женщины,— в художественном идеале идея и действительность сольются и на свет выйдет прекрасный плод бракосочетания двух психей. 81
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС Нужно, чтобы в женщине собралось все превосходное, что только есть в окружающей природе, она должна усвоить себе, с выбором, все самое лучшее и прекрасное, чтобы затем бодрствующая фантазия мужчины оплодотворила покрытый оболочкой зародыш, вдохнула в него жизнь и силы роста, чтобы он рос, набухал и, наконец, расцвел как прекрасный цветок художественного идеала. Так Солнце дарит свет и тепло, вещество же, способное к органическому формованию, дает сама Земля, и лишь благодаря взаимодействию Солнца и Земли выходит из ее лона мир растений, обильный, цветущий, прекрасный. Всякое же одностороннее стремление к идеалу неизбежно оборачивается созданием либо продуктивной, либо эдуктивной художественной способности и в зависимости от субъективной силы создающего более или менее отстоит от высшего идеала. То, чем является в духе умозрительная (продуктивная) наука, является в душе как продуктивное, или положительное, искусство; то, что обнаруживаем мы в духе как эмпирическое (эдуктивное) знание, выступает в душе как эдуктивное, или отрицательное, искусство. И, как эмпирическое знание и наука соприкасаются в математике, так здесь продуктивное и эдуктивное искусства сливаются в идеальном. В обоих случаях неограниченность задается изнутри, в обоих случаях замкнутое, одухотворяемое посредством абстрагирования заимствуется извне. Когда в математическом идеале неограниченное поглощает ограниченное, форма — материал, тогда возникает математика бесконечно великих,— как в области эстетического абсолютно продуктивное искусство, фантазирование; Когда же, напротив, ограниченное поглощает неограниченное, материал — форму, возникает математика бесконечно малых,— как в области эстетического абсолютно эдуктивное искусство, послушное слепому инстинкту. Подобно тому как математика конечных величин занимает место между двумя названными, так и продуктивно- эдуктивное, или идеальное, искусство — между двумя крайностями. Дух стремится к познанию бытия объектов. Стремясь удовлетворить такому стремлению, он в эм- 82
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ лирическом знании движется извне вовнутрь; по тому, какими являются вещи, он судит о том, каковы они на деле. В науке он движется изнутри вовне; по тому, каковы вещи в своем бытии, он объясняет их явление. В математике ему уже дано для созерцания — внешнее через внутреннее и наоборот; бытие и явление совпадают. Душа лишь спрашивает о том, чем кажутся нам предметы. Эдуктивное искусство с нежным и тонким чувством снимает это свечение видимости с самой поверхности Природы; продуктивное же черпает его из своих глубин, из внутренней полноты изобильной фантазии; в идеальном снятое с поверхности и почерпнутое из глубин стекается,— и перед нашей душой встает образ, и он живет, и он говорит своей поверхностью о своих глубинах, и обращается из глубины к фантазии, и внешней стороной обращается к непосредственному чувству. Продуктивную силу, сдержанную и ставшую растительной силой, позитивный физик называет незримым движением,—- оно совершается в зародыше семени, и благодаря этому незримому движению жизни семя прорастает и становится цветущим деревом. Веществом света негативный физик именует то неуловимое рассеянное вещество, которое, как дух жизни, проникает всю природу, призывая ее от жаркого и неясного, мертвенного брожения к определенности стремлений. В искусстве эта сила и это вещество переходят в сферу жизни,— дриада поселяется в дубе, шумит в вершине его, внятная лишь художественному чувству. В свете же поселяется возвышенный гений,— облачившись в лучи света, он облетает все сферы творения. Ирида 19 улыбается нам с той дуги, что Ньютон конструирует даже в дождевой капле. Холодный луч знания становится теплым чувством в душе, и наука становится органической, в искусстве она запечатляется со всеми своими формами и образами. В языке искусство представляет свое первое пластическое создание; благодаря языку творения духа обретают прочность и бытие для чувства, а все воспринимаемое чувством на долгое время приобретает значение для духа. В словесном языке 20 дух выставляет правило синте- 83
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС зирования — кодекс грамматики; ухо, судья гармонического и пристойного, упорядочивает звук со всеми его модуляциями. В языке образов глаз дает фигуру со всеми ее формами и очертаниями, дух лишь вкладывает значение, соотнесенность, взаимосвязь во все данное ему. Словесный язык и язык образов — это художественные создания, но еще скованные на низшей ступени,— они способны к высшему развитию. Высшее развитие языка слов дает словесность, а высшее развитие языка образов — изобразительное искусство. Первый шаг к высшему развитию языка слов — это поэзия. Поэт представляет в слове сегмент либо своей внутренней, либо внешней сферы. Язык дает ему материал — слово, внешнее чувство, слух, вкладывает в него форму, ритм, гармоническую закономерность звучаний. В душе развивается цвет идеи — чувство; поэт либо вышивает такие цветы по тонкой, нежной паутинке-ткани языка, либо же набрасывает на природу идеальное облачение. Он строит в звуке новый, высший, прекрасный мир, и он ткет, и творит, и разрушает,— настоящий бог в своей эфирной вселенной. Продуктивный поэт будет поэтом сентиментальным, эдуктивный — наивным. В идеальной поэзии сентиментальный и наивный поэтический дух сольются воедино. Идея дает сентиментальному поэту материал, реальность — форму поэтического; напротив, наивному поэту материал предоставляет реальность, форму — идея. В идеальной поэзии материал действительности должен теряться в форме идеи, а материал идеи — в форме действительности. Наперсники Природы, поэты ушедшей юности мира, были в ребячливости своей исключительно поэтами наивными; питомцы культуры, поэты взрослеющего человеческого рода переходят в область сентиментального, чтобы вновь объять Природу во втором фокусном центре бесконечной гиперболы — в идеале. Поэтому сентиментальная поэзия есть не что иное, как наука, сведенная сферой чувствования в круг жизни, а наивная поэзия, напротив, не что иное, как эмпирическое знание, возведенное чувствованием в сферу жизни. Идеальная поэзия будет математикой, сошедшей из холодно- 84
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ го, пустого, мертвого пространства в жаркую, полнокровную сферу чувствования. Для сентиментального поэта Природа — лишь закосневшая Идея, в голых скалах для него нет ничего приятного, утешительного; только чтобы вид их стал выносим для взгляда, ему приходится золотить вершины гор, проливать мягкое пурпурное сияние на шапку ледников,— иначе они ранят взор своими острыми зубцами. А для наивного поэта в природе есть сердце и любящая душа, и она ласково беседует с теми, кто близок ей. Звезды — глаза, которые смотрят на него с вышины, цветы шепчут ему слова, к которым он прислушивается, для его души ласково журчит ручей,— и поэт с любовью передает нам все, что воспринял с любовью. А поэт идеальный наполняет природу бурной жизнью,— у него эльфы танцуют на поляне в свете Луны, и сильфы летают в закатных лучах, и нимфы водят хороводы в рощах и плавают в реках, и гномы роют сокровища в недрах земли. Обычные люди становятся богами в свете идеала, и точно так же дунет он дыханием всеобщей жизни на мертвые силы природы — и всех, одухотворенных им, поведет за собою в свой мир. Язык перешел в поэзию в сфере чувствования, еще шаг — и поэзия растворится в музыке. Звуки, какими они возникают в органах речи человека, прежде всего начинают различаться механически, по-разному преломляясь в органах речи,— возникает членораздельность алфавита, а вместе с алфавитом и язык. Когда звуки начинают различаться по силе — динамически, благодаря различным степеням силы и их взаимоограничению возникает декламация. Когда звуки начинают различаться математически — по долготе и краткости, ритм конструируется в поэзии. Наконец, звуки различаются физически или химически, по высоте, по тем аккордам, на которые разлагается всякий отдельный звук 2|. Искусство обращаться к нашему сердцу посредством таких физически разлагаемых звуков и есть музыка. Лишь звучащая природа жива для нашей души, природа молчащая — лишь мертвое, лишенное воли вещество. Вечный покой немоты внушает нам такой же страх, что и вечная беспросветная тьма. Мельчайшие инфузории вьются в капельке воды, их 85
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС внутренняя деятельность выходит наружу мерными колебаниями 22 объемлющей их стихии; все, что только шевелится в их существе, выходит в волны, окружающие их своим вечным движением. Так и человек, погружаясь в воздушный океан, запечатлевает в колебаниях волны все мироздание своего внутреннего существа; все, что ни проливается из его сердца,— все расходится вширь кругами, волнами, потоками, и все проливается в тот океан, что, проходя длинным перешейком наших органов речи, втекает в нашу грудь. Каждому аффекту присущ свой волновой ряд, и, когда ураганы все переворачивают в нашей душе, вихри обрушиваются и на наше окружение и безумные, разорванные аккорды с шумом ударяют в наши уши. Звуком называют волну, колеблющуюся в воздушном океане; музыкой — искусство звука, которое обозначает аффект колебаниями волны и воспроизводит его в своих созданиях. Поэтому музыка — эхо, эхо внешней природы, звуки которого отдаются в глубинах нашей души. В органах речи волны образуются, измеряются и, если угодно, разлагаются; аффект в этом искусстве, изливаясь, переходит прежде всего в возбуждение органов речи. В пении — веяние фантазии. Ухо преломляет волнообразный поток; достигая слуха, волна омывает нашу душу и вновь возбуждает в ней соответствующее аффекту ощущение. Поэтому ухо — орган чувства, соответствующий музыке. И музыка, как и любое другое искусство, распадается на музыку эдуктивную, или отрицательную, и продуктивную, или положительную. Эдуктивный художник с благодарностью принимает дары Природы. Природа — просто пение, модуляции звука; гармония — плод эксперимента и рефлексии, созревающий позднее. В саду, взращенном Природой, соловей исполняет лишь мелодию, и лишь мелодию слышит тот, кто прислушивается к музыке Природы. Лишь в дворцах, возведенных Культурой, живет гармония,— ее способен воспринять только утончившийся слух. В пении вольно дышит грудь человека, когда он, младенец, рад прильнуть к сосцам Природы; вдаль уносится чувство, которому широта еще недоступна. 86
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ Так есть ли дыхание более живое, нежели волшебный аромат мелодии? Что затронет душу, что проймет ее до самого чувствилища так, как это незримое и неуловимое колыхание, то вздымающееся, то опускающееся в слухе? Что звучит вразумительно и со значением даже и для неразвитого слуха, что лучше, быстрее, нежели мелодия, расшевелит и самое тупое, увядшее чувство, пробудив его от тяжкого сна? Вот почему эдуктивное искусство звука 23 — это всегда мелодия, пение. Наивный создатель мелодий схватывает летучие звуки Природы, его чувство откликается на ее звучания, и эти звучания еще и спустя века вновь раздаются в его творениях. Плод считанных мгновений трогательного чувства, его пение, обращаясь к нам, вновь поселяет растроганность в наших сердцах. Покидая райские кущи Природы, художник выходит на широкое поле познания, здесь он встречает гармонию, и гармония подводит к нему, по отдельности, добро и зло, консонанс и диссонанс. Что он прежде воспринимал в прекрасной последовательности, то теперь одновременно предстает перед его душой, и то единственное измерение, в котором изливалось пение, теперь как бы обретает широту в гармонии,— поток мелодии пролагает себе русло в ней. Лишь человеческий голос дала нам Природа для пения, а теперь искусство выманивает благозвучие и из всего того, чему Природа велела молчать. Подобно тому как пение разлагается на свои элементы в гармонии, так и человеческий голос разлагается на бесконечное число элементов голоса. Музыкальные инструменты — носители таких вокальных элементов. И вот перед фантазией художника распахивается бесконечность; безмерное пространство полнится пластическим материалом, пригодным для ее творений; консонансы, диссонансы, распределяемые среди бессчетных инструментов, заключают в себе мириады творений, и чувство, а через него и Идея могут по собственному, ничем не ограниченному произволу творить в этом хаосе элементов, поднимая его до себя. Прежний тон мелодии, как бы стекавший по капле, перешел теперь в пар гармонии,— фантазия рисует свои образы на подвижных громадах облаков. 87
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС Поэтому продуктивное искусство звука — музыка, гармония. Пока эдуктивный художник, оплодотворенный Природой, скрывает в своем чреве, органически творит, кормит и лелеет лишь плод ее любви, положительный художник оплодотворяет действительность собственной идеей и с гордостью отца предъявляет нам порожденное им. И пока даже неразвитое чувство получает удовольствие от созданий первого, второй восхищает лишь более тонкий слух. Нас трогают приятность и прелестность, истина и естественность в первом, нас поражают и восторгают возвышенное достоинство, колоссальная мощь, чрезмерность второго. Гармония без мелодии — форма без содержания, фантастический перезвон; мелодия без гармонии — это содержание без формы, обыденная пошлость. В каждом значительном создании искусства мелодия и гармония должны в большей или меньшей степени объединяться. Если же мелодия и гармония, равно совершенные и взаимосогласные, сливаются в объятиях, возникает идеал. В идеальном просветленная природа мелодически модулирует и фантазия облекает прекрасным изобилием гармонии все самое превосходное, что может предложить чувству Природа,— тогда наше искусство возносится к небесам и приближается к самой высокой своей цели. Приятность эдуктивного художественного продукта должна сложиться с достоинством продуктивного искусства и дать красоту,— тогда в наипрекраснейшем отразится сам идеал. В пении Природа обращается к чувству, затем дух разлагает этот человеческий голос на составные элементы и передает их по отдельности музыкальным инструментам, которые создало искусство. Идеал должен будет вновь соединить все расколовшееся — восстановить природу в искусстве; в идеале все инструменты вновь должны будут слиться в один человеческий голос. Тогда будет снята и противоположность гармонии и мелодии 24; раскол музыки таился в пении, единство раздвоившегося объединит мелодию и гармонию, и пение порождаемого искусством человеческого голоса будет свернутостью бесконечного множества аккордов. Человеческий голос обязан растечься в целый оркестр,— если только нужно, чтобы круг искусства разомк- 88
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ нулся, а, чтобы идеал вновь замкнул этот круг, оркестру в свою очередь необходимо переплавиться в человеческий голос,— тогда искусство перейдет в природу, как душа вступает в тело, и все мертвое в природе станет органическим. Ударные тяготеют к гармонии, духовые — к мелодии, смычковые — и к тому и к другому. Вот откуда то возвышенно-идеальное, что словно шепот духов слетает к нам,— звуки гармоники и Эоловой арфы . В самые первые времена, когда молодое искусство музыки только поднималось в Греции, сама природа пела музыканту. Аффект с большой силой и истинностью заявлял о себе вокруг него, музыкант прежде всего замечал все самое энергичное, значительное, проникновенное, и все это, все, что давала художнику Природа, постигал ум спорый, свежий, быстро все схватывающий, и все становилось внятным для души, все вновь раздавалось кругом. Только лира или флейта сопровождали тогда пение немногочисленными аккордами26, и лишь восемь струн было у лиры, и лишь в унисон с пением лилось тихое дыхание флейты. Оттого-то так могуче и звучал голос матери Природы в душе слушателя, и вздрагивали сильно натянутые и настроенные в унисон струны души, раздаваясь аккордами чувств, и замкнутое в душе море внутреннего катило те же волны, что и сам внешний океан. Позже эдуктивное искусство начало терять себя: с одной стороны, оставаясь верным себе, оно увлекалось чувственной мягкостью и благозвучной приятностью ионийской школы, с другой стороны, тонуло в шуме инструментов и, уже переходя в продуктивное искусство, обретало широту, но утрачивало энергичность. Церковная музыка сохранила осколки первоначального возвышенного стиля, а в современной итальянской школе перед нами как бы вновь воскрес ионийский стиль 27, следовательно, здесь мы и можем по преимуществу отыскивать образцы эдуктивного искусства звуков. Примером мастера продуктивной музыки может послужить творец «Сотворения» — Гайдн; движимый религиозным вдохновением, он, второй Клопшток28, несет нас на крыльях гармонии к самым отдаленным горизонтам искусства. До идеала возвысился и среди новых наиболее приб- 89
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС лизился Моцарт, особенно в своем шедевре — «Идоменее»; он бесконечно ближе подошел бы к нему (как среди поэтов — мужеженственный 29 Жан-Поль), если бы больше изучал античность. То, что обнаружили мы уже в поэзии, мы находим и в музыке — повсюду все то же раздвоение и все то же стремление к единению раздвоившегося. Итак, лестница риторических искусств конструируется в таком виде: наше знание предстает в прозаической речи; знание, сведенное в сферу чувствования и представленное в слове, дает дидактическую поэзию; к последней примыкает лирическая поэзия — она рисует чувства звуками речи и на самых глубинах теряется в музыке, которая слагает чувства звучаниями. Язык образов — другой рукав потока, каким течет художественная способность души. Язык образов, выводимых из царства иероглифов, холодных, мертвенных, немотствующих, из символов, и развиваемых до живого, полнокровного и красноречивого представления,— объект изобразительного искусства. Внешняя природа рисует фигуры, формы, картины в наших органах чувств; фантазия облекает наше чувство в фигуры, формы, картины, если чувство должно быть представлено в пространстве. Образы, представляемые во внешнем пространстве, различаются прежде всего механически — по той материи, в которой мы их закрепляем и которая благодаря им предстает перед нами в оформленном виде. Материя, формирующаяся в образ,— это либо одно вещество, свет,— и тогда искусство, обращающееся к нашему чувству посредством света, слагающегося в форму, есть живопись. Либо же формируемая материя — любое иное твердое вещество,— и тогда искусство, обращающееся к нам посредством слагающихся в форму тел, есть пластическое искусство. Продуктивный художник представляет аффекты, эдук- тивный — ощущения; каждый аффект есть свернутость бесконечного числа аффектов, каждое ощущение заключает в себе бесконечное число простых ощущений. Поэтому вещество, в котором художник воплощает аффекты и ощущения, должно охватывать бесконечность, легко поддающуюся развертыванию. 90
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ Свет — это свернутость бесконечного числа цветов, развертывание его происходит благодаря призме, а также благодаря структуре поверхности различных тел. Поэтому среди всевозможных материй свет — материя наиболее подходящая к тому, чтобы удовлетворить выставленное требование, и живопись, облекая свои фигуры таким веществом, открывает необозримое поле для своих образований. Каждому аккорду соответствует геометрический аккорд определенной длины струн, а каждому консонансу и диссонансу цвета соответствует определенное пространственное соотношение в цветовом спектре, а в сфере чувствования в свою очередь — приятное, консонирующее, или неприятное ощущение. В красках связан свет, который слагается в форму благодаря искусству; поэтому краски — это алфавит живописи. Грамматика складывает из букв — слова, а из слов — предложения; как же складывать краски, чтобы получить простые и составные картины,— это предписывает, согласно правилам рассудка и перспективы, композиция. Поэтому композиция — это синтаксис живописи. Образы, выраженные в красках, различаются математически — замкнутым пространством, которое они образуют. Рисунок конструирует замкнутое пространство образа. Затем образы различаются динамически, по силе света,— возникает освещение. Звуки располагаются в закономерной, прекрасной последовательности,— так возникает мелодия; они располагаются друг подле друга одновременно звучащими аккордами,— так возникает гармония. Подобным же образом краски образуют цветовые аккорды в пространстве двух измерений. Радуга — скала цвета, и природа дает нам бессчетное число таких рядов. Когда живопись гармонически упорядочивает краски и, распределяя и противопоставляя их, растирает путем постепенных переходов через полутона в целые эволюты аккордов, а тем самым вносит в картину истину, верность и природу,— это колорит. Но картина должна быть не просто плоскостью, у нее должна быть и глубина,— искусство своими чарами вносит в живопись третье измерение. Когда живопись, пользуясь различными степенями света и тени, распределяя световые 91
ЙОЗЕФ ГЕРРЕС пятна и рефлексы, достигает того, что благодаря полутеням и оттенкам цвета одни части картины выступают вперед, другие отступают на задний план, а тем самым вносит в произведение жизнь и значение,— это светотень. То, что в музыке мелодия, то в живописи светотень; что в музыке гармония, то здесь колорит. Однако в музыке мелодия — это эдукт природы, тогда как гармония лишь позднейший продукт сентиментального экспериментирования. Напротив, в живописи чувство сначала схватывает колорит, тогда как светотень уже продукт позднейшей рефлексии. На картине, изображавшей битву при Марафоне30, все фигуры полководцев стояли в ряд, один подле другого. Поэтому эдуктивная живопись — это колорит, продуктивная — светотень, и обе они сливаются в рисунке. Колорит — портретист Природы. Природа ему позирует — свежая, юная, горячая, он же всю эту юную свежесть должен передать на полотне жаром своих красок. Цвет во всем объеме Природы есть то, что способно к тончайшей индивидуализации; в его многообразных нюансах любое единство может получить ясные контуры и значение; и вид и род представятся в смешении красок. В смене красок выступает страсть на всех ее ступенях, и по изменению же окраски, пользуясь реагентами, химик прочитывает едва заметные перемены, происходящие внутри вещества. Цвет внятно говорит и самому неразвитому чувству, чувство разумеет сказанное, в самых глубинах души на зов цвета отвечает ощущение. Глаза ребенка радуются яркому цвету; цвет — первое, к чему привыкает младенец после сосцов матери. Первое излияние художественной деятельности в момент пробуждения человека должно было совершиться в раскрашивании. Воспринятое чувством, изливаясь, не претерпевает тут перемен, а потому для раскрашивания не может быть ни правила, ни теории,— это постигается на практике. По колориту недосягаем среди живописцев Тициан — пусть он послужит нам примером эдуктивного живописца. Продуктивный живописец вносит в поверхность, над которой летает его кисть, нечто произведенное им самим — глубину. Перед фантазией художника встает бесконечная глу- 92
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ бина, которую в любом случае ограничивает лишь его воля,— пользуясь всеми ухищрениями перспективы, рисунка и светотени, художник представляет на картине то, что дал себе сам. Вот проблема, встающая перед художником,— передать даль близью, представить бескрайнее на грани, объемность тел встроить в плоскость. Картина должна, обманывая чувство, представить существующим созданное фантазией,— глазу должно казаться, будто он проникает вдаль, тогда как на деле непроницаемая поверхность останавливает взор. Если колорит поражает нас основательностью воспроизведения, невинной простотой, изяществом и приятностью, то светотень волнует безмерностью, беспредельностью, силой искусства, почерпнутой из глубины, возвышенностью образов. Колорит понятен и неопытному новичку, а светотень требует развития, разумения. Слепой, прозревший после операции, долгое время видел изображенные на картине предметы лежащими в одной плоскости. Колорит молча, без лишних слов упорядочивает все изображаемое, но все обретает язык, жизнь, значение, когда Идея молнией пронизывает изображаемое, придавая ему связь, строй и душу. Образцами продуктивных живописцев послужат нам Корреджо, с его живой светотенью, и Микеланджело, с колоссальностью его образов. Пейзажная живопись склоняется на сторону продуктивного искусства31; вот где место бесконечности пространства, перспективе и светотени. Сфера живописца тут расширяется и простирается до самой линии горизонта, скрывающейся в дымке, фантазия художника сладострастно погружена в голубые туманы далей. Пейзажная живопись ближе всего к переходу от языка образов к изобразительному искусству,— подобно дидактической поэзии в языке слов; в изображении листвы иероглифы выступают в чистом виде. Вот почему сентиментальный поэт Гесснер был и сентиментальным пейзажистом. Портретная живопись склоняется, напротив, к эдуктив- ному искусству, призвание ее — лишь в том, чтобы представить нам индивида в определенный момент его существования. Поэтому особенно прославилась своими портретами венецианская школа. 93
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС Продуктивная живопись без эдуктивной — форма без предмета, арабеска; эдуктивная живопись без продуктивной — содержание без формы, плоско-обыденное, рабское подражание, натюрморт. Продуктивная и эдуктивная живопись без перевеса одной из них, при полном равновесии,— это идеал. Единство, рисунок — это лишь мертвый иероглиф; искусство, ведущее его в жизнь, раскалывает единство на колорит и светотень, идеал же вновь вносит единство в раздвоившееся и, теснейшим образом связывая цвет и светотень, восстанавливает рисунок. Художник сначала словно дыханием своим переносит на картину кроткое и нежное сияние красок, разлившихся в природе,— это колорит, потом он пластически завершает создания своей фантазии в тонкой материи красок,— это светотень, и вот из формы, опоки выходит шедевр — идеал. Для живописца идеальности сама Природа наделена самобытной фантазией, все самое лучшее, что встречается в действительности, вызрело в фантазии Природы, а художник лишь переносит зрелые плоды в свою собственную фантазию, однородную с фантазией Природы. К светлой точке идеала вознесся и наиболее приблизился Рафаэль, в его «Преображении»32 наиболее совершенно решена проблема равновесия противоположных сил. Живопись проливает свет в нашу душу, пластическое искусство говорит языком твердых тел. Пластическое искусство воплощает аффекты во внешней природе. Из тех колоссальных эфирных масс, что блуждают пред душой художника, бьет в окружающий мир искра, и вокруг этой искорки, вылетевшей из пламенного океана души, начинает складываться материя, облеченный ею смысл обращается к нам на языке изящной формы. Полнота наших внутренних сил обретает равновесие, схватка противоборствующих сил нашего существа претворилась в покой, в ясном, радостном свете весеннего утра лежит перед нами внутренний мир — небо широкое, ясное, безоблачное. В облике Аполлона Бельведерского 33 смотрит на нас из мрамора это широкое, ясное, безоблачное небо. Боль и печаль поднимаются в нашей груди, их змеи 94
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ постепенно охватывают душу своими кольцами, парализуя, сковывая все силы и способности ее; пронизываемый дрожью неописуемого страха, несчастный последними усилиями противится натиску — и гибнет; падающего принимает в свои объятия искусство и хранит эту катастрофу для нас,— Лаокоон. А если вы хотите почувствовать, как терпеливо сносит женщина судьбу, с которой — наступающей ему на выю — до последнего дыхания ожесточенно борется и в борьбе с которой гибнет мужчина, как взывает она в слезах к природе, моля ее помочь ей, в то время как мужчина гордо, стиснув зубы, не проронив ни звука, падает под ударами судьбы,— подойдите к статуе Ниобы. Гений Греции любой аффект окружал покровами мифа,— форма кристаллизовалась вокруг мифа согласно законам притяжения, какие действуют в пластической способности. Поэтому пластическое искусство есть петрефакт34 души. Свет разлагается и дает цвет, звук речи, разлагаясь, дает музыкальный тон; твердые же тела — это элементы для внешнего чувства, в них невозможно раздвоение, которое приобретало бы значимость для чувства. В продуктах этого искусства не может быть гармонической рядоположности расколовшегося — не может быть ничего, что соответствовало бы колориту, в них непредставима мелодическая последовательность или светотень. Единое, внутренне неразложимое, однородное дифференцируется лишь в сопряженности с внешним пространством. Глубина, которую переносит из своей фантазии на полотно живописец, широта, которую музыкант придает пению своей внутренней творческой способностью,— эти глубина и широта с необходимостью обретаются в пластическом творении, и притом даны одновременно, одна в другой. Если в живописи рисунок разлагается на колорит и светотень, то здесь прочная форма, обнимающая во всех измерениях создание ваятеля, противится какому бы то ни было разложению, однако оно совершенно излишне и для самого искусства. Пластическому художнику непосредственно дано то соединение крайних сторон искусства в идеале, на что 95
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС направлены величайшие помыслы художника и что достигается им лишь в бесконечности; однако если перед живописцем открыт широкий путь, то скульптор вынужден идти узкою тропой,— стоит только попытаться свернуть в сторону, и он соскользнет в пропасть. Эдуктивный скульптор заимствует у Природы лишь форму для своего искусства, а продуктивный ваятель вкладывает в Природу все ту же форму — единственное облачение Идеи. Поэтому расколовшиеся художественные способности сливаются в скульптуре, те точки соприкосновения внутренней и внешней природы, в которых конструируется сфера чувствования и организм, вновь представлены в скульптуре во внешнем пространстве. Поэтому продуктивная и эдуктивная художественные способности должны так упорядочиться в скульпторе, чтобы возникло чистое равновесие,— лишь тогда он создаст прекрасную форму; если будет перевешивать одно начало, контуры образа карикатурно исказятся, если другое, в нем выступит лишь обыденно-низменное. Музыкант на тысячу ладов варьирует одну и ту же тему, живописец представляет нам сто различных видов одной и той же местности,— произведение же пластического искусства должно выразиться целиком со всех сторон и во всех своих частях и должно предстать пред нами в совершенной законченности. Тем, чем для музыки гармоника, служит для изобразительного искусства античность; в одном случае идеал словно слетает, легкокрылый, к нам с небес, в другом — поднимается из земли тяжкими глыбами мрамора. Монохромная светотень без колорита — все равно что в музыке ударные; написанные красками, с тенью и светом, картины — все равно что в музыке духовые, и подобно тому как смычковые занимают свое место между теми и другими, так пластическое искусство встает между тушью и маслом, переходя в одно в виде барельефа, в другое — в виде мозаики. Садовое искусство и родственная ему архитектура — то же самое среди пластических искусств, что пейзажная живопись среди разновидностей живописи. В них вновь находится простор для сентиментального, тогда как бюст 36 вновь вынужден ограничиваться индивидуальным обликом. 96
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ Итак, скала изобразительных искусств конструируется в следующем порядке: в символе, в языке образов представляется эмпирическое знание внешней природы,— лишь видимость познала душа; мертвое37 сияние природы, отраженное в душе и представленное посредством твердых тел, дает садовое искусство, а представленное в свете и цвете — пейзажную живопись; запечатление живого в прочном веществе дает пластическое искусство, а в свете — живопись маслом. Двойственность и в этом ряду, раскол — здесь, как и повсюду. Идеал духовного, математика разлагается сначала на положительное и отрицательное, на продукт и эдукт, на мысль спекулятивную и эмпирическую, на науку и знание. Идеал в сфере чувствования, высший идеал искусства, к которому мы обращаемся здесь и который нам предстоит еще подтвердить,— этот идеал подобным же образом разлагается на положительное и отрицательное, на продукт и эдукт, на искусство риторическое и изобразительное. Риторические искусства в противоположность изобразительным более склоняются к продуктивному; звук, слово — это размытый образ, он не способен, как пространство, к ограничению четкой и точной линией, еще более, нежели свет, он окружен туманными полутенями. Изобразительные искусства в противоположность риторическим более склоняются к эдуктивному; образы в пространстве получают четко очерченный индивидуальный облик, глаз все представляемое схватывает яснее и точнее уха, фантазия с самого начала ограничена более тесными рамками. Итак, в звуке речи и в образе выступает перед нами величайший, изначальный раскол искусства; еще шаг — и все расколовшееся вновь раздвоится и каждая противоположность распадется на новые противоположности. Так риторическое искусство распадается на поэзию и музыку; первая в противоположность последней составит положительный, вторая — отрицательный фактор. Дидактическая поэзия уводит нас в светлые области духа, тогда как музыка пребывает внизу, среди туманов чувства. Изобразительное искусство распадается на живопись и пластику; первая — продуктивна, вторая — эдуктивна. 4-2615 97
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС В светотени перед нами — мерцание фантазии, четко отграниченные контуры пластического произведения возбуждают в наших чувствах лишь четко очерченные ощущения. Точно так же раскалывается и единый великий идеал Искусства,— возникают два различных идеала; идеал риторического искусства объединяет противоположности — поэзию и музыку, идеал искусства изобразительного — продуктивное начало живописи и эдуктивное пластики. Музыка и поэзия — в детстве они играли вместе и не расставались никогда, лишь впоследствии пути их разошлись, однако им предстоит встретиться в идеальном, когда они достигнут зрелости и совершенства. Пластическое искусство и живопись явились бы, если говорить об отдельных произведениях, в идеальности колоссального создания, а если говорить обо всех наличных произведениях, то в объединении всех их в одно великое идеальное тело искусства, которому придаст порядок фантазия. Идеал — это математика, низведенная в сферу чувствования; поэтому идеалами расколовшегося искусства становятся сомножители единой расколовшейся математики. Математика раскалывается на математику последовательного во времени — анализ — и на математику пространственной протяженности — геометрия. Следовательно, идеал риторического искусства — это вступивший в сферу чувствования анализ, идеал изобразительного искусства — геометрия. Если идти глубже, расколовшиеся искусства в свою очередь раздваиваются; поэзия распадается на сентиментальную и наивную поэзию, музыка — на гармонию и мелодию, живопись — на светотень и колорит. Идеалы каждого из искусств вновь сопрягают противоположности, и этим идеалам в математике тоже должно соответствовать нечто раздвоившееся в своем расколе. Анализ распадается на анализ известных величин — арифметика — и анализ неизвестных — алгебра. Подобно тому как дух, решая уравнения, комбинирует, согласно своим собственным, самому себе данным законам, неизвестные величины, готовые принять любое значение, так комбинирует в поэзии фантазия,— следуя форме, какую 98
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ подсказывают ей влечения души, она сочетает слова, обретающие значение лишь согласно воле и условности. Идеалом музыки будет арифметика. Как при счете цифра, для всех народов одинаковая и равно понятная, служит нитью, из которой ткет свою ткань дух, так в музыке единый, данный всем временам и языкам звук служит средой, в которой одна душа приходит в соприкосновение с другой. Геометрия распадается на геометрию пространства одного, двух, трех измерений. Лонгиметрия охватывает только прямую линию и свой аналог в сфере чувствования обретает лишь в архитектуре. Планиметрия охватывает кривые и плоскость,— воспринятая в сфере чувствования, она дает нам идеал живописи. Стереометрия охватывает кривые поверхности и геометрические тела,— поднятая в сферу чувствования, она дает идеал скульптуры. Тем самым показано, как отдельные ветви математики отражаются в сфере чувствования,— нам остается только показать проекции всей объединенной области математики. Все то, о чем рассуждали мы до сих пор по отдельности, сопрягая одно с другим именно как взятое по отдельности,— все это нам предстоит охватить теперь единым взором, во все внести единство и разъяснить, каким образом соединяется все в единую цепь. В сфере чувствования повторяется все то, что совершалось в высшей сфере духа,— появляются лишь модификации, неизбежные в новой сфере, поэтому мы будем продолжать идти своим путем, для всякого тезиса, подтвержденного для одной области, находя аналог в другой. Дух в своем познании стремится к такому идеалу, в котором объединяется эмпирическая и спекулятивная мысль; душа борется в искусстве за такой идеал, в котором ощущение сливается с аффектом. В восприятии широта Природы определяет глубину духа,— в мысли дух, с его глубиной, определяет сам себя. Должно быть такое третье, где восприятие опосредовалось бы идеей, где одно переходило бы в другое; это третье есть созерцание, данное способностью представления. Созерцание должно опосредовать восприятие и мышление; следовательно, в нем должно заключаться нечто 4* 99
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС бесконечное, абсолютное, безусловное, благодаря чему оно поднимается до своей мысли, и должно заключаться нечто конечное, относительное, обусловленное, благодаря чему оно простирается в сферу восприятия. В созерцании восприятие и идея должны переходить друг в друга, поэтому абсолютное, заключающееся в созерцании, должно быть однородно с относительным, обусловленное, что содержится в восприятии, должно быть способно расшириться до абсолютности, а бесконечное, содержащееся в идее, должно простым своим ограничением давать конечное, содержащееся в восприятии. Следовательно, созерцание должно абстрагировать во внешнем мире то, что в качестве ограниченного дает нам восприятие, притом то, что в доставляемом нам восприятиями соответствует своей однородностью с ними неограниченному, продуцируемому в представлении духом; созерцание снимает с материи самое чистое, самое духовное, что она может предложить нам, все это объединяя с продуктом духа. А самое чистое и духовное, что дает нам эмпирический опыт,— это количество в пространстве и времени: одно дано духу благодаря восприятию протяженности вне нас, другое — благодаря восприятию последовательности в нас. Наиболее же однородное в том, что дух дает самому себе в представлении и что дано ему извне,— это те самые протяженность и последовательность, но только они мыслятся теперь абсолютно, так что относительное пространство, относительное время расширены теперь до абсолютного пространства, абсолютного времени. Созерцание конструирует в абсолютном, положенном самой идеей, то относительное, что дано нам в восприятии,— так возникает математика. Мы видим мчащимися через всю ширь творения планеты, солнца, туманности, видим их вращающимися вокруг нас по сложным орбитам; в созерцании мы конструируем воспринятое движение согласно законам притяжения и так возводим в идеал геометрии мироздания эмпирическое знание, доставляемое нам чувствами. Мы видим, что в силу химического влечения физические элементы притягивают или бегут друг друга, вещества распадаются и складываются; эмпирическое знание доставляет нам сведения о качествах, мы же 100
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ возводим эти качества в идеал количества и стремимся к идеалу геометрической химии. Когда Пифагор и его школа переносят в природу последовательные ряды внутреннего мира, гармонию души, когда Пифагор упорядочивает явления природы в соответствии с вечной пропорцией числа, заключенной в нашем созерцании, когда он открывает в своем духе связанную четверицу и вновь обнаруживает ее. же в мироздании — в отстояниях, орбитах и размерах планет, когда он измеряет масштабом звукоряда силы, катящие универсум,— тогда он конструирует математический анализ мироздания. Хотя, правда, астрономия нового времени и разрушила пропорции Пифагора, однако она нашла и новые взамен прежних. Так, было установлено, что свет Солнца достигает различных планет за такое время, какое выражается формулой а + 2П"2Ь38. Так, астрономия выяснила 39, что кубы этих величин соотносятся как квадраты величин, выражающих время обращения каждой планеты вокруг Солнца. Так, физика учит нас тому, что длины участков спектра преломляемого призмой света точно соответствуют длинам струн, дающих звуки гаммы в пределах октавы. Поэтому если пифагорейцы и полагают, что мир сложился по законам числа, то вполне возможно, что в отдельных деталях они предоставляют фантазии слишком большой простор, однако в целом их учение основано на влечении к идеалу и опирается на законы нашего созерцания; в ходе поступательного развития нашего познания и оно воскреснет как нечто обособленное. Из внешней природы исходят лучи, которые проливаются в нашу душу, навстречу этому потоку движется собственная сила духа; когда встречаются два таких потока, наделенных равной энергией, возникает идеал матесиса40 всего воспринимаемого; если же одна сила берет верх, а другая отступает, возникает либо эмпирическое знание, либо наука. Точек столкновения — бессчетное множество, и ровно столько идеалов, складывающихся в каждой такой точке; сложившиеся идеалы упорядочиваются и складываются в единое целое,— цельный великий образ встает перед нашим созерцанием, и контуры его соединяют все данные точки. 101
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС Так между внутренним и внешним миром вырастает нечто третье — не дух и не природа, лишь мираж, однако это третье затрагивает и дух и природу, и в нем сливаются в объятиях мысль и опыт, ведение и исследование, воздействие и противодействие. Колоссальный, гигантский образ, оно восстает между двух сфер, заимствуя облик в одной из них, черпая одухотворение в другой. Из недр мироздания, каким конструирует его, согласно законам тяготения, астроном для нашего созерцания и каким химик воспроизводит его в самом малом теле, словно вещает нам некий великан- гений,— оно говорит в нас и обращается к природе, оно говорит в природе и обращается к нам; словно какой-то особенный, высший дух сопрягает то, что в нас, и то, что вне нас. Если же с высот духа спуститься в глубь сферы чувствования, то тут восприятие становится ощущением, а то, что было мыслью, становится аффектом; внешняя необходимость — определяющее начало в ощущении, внутренняя необходимость — в аффекте; должно быть и нечто третье, что опосредовало бы ощущение и аффект, в чем одно переходило бы в другое. Это третье есть чувство — созерцание, низводимое в сферу чувствования. Способность чувства должна опосредовать ощущение и аффект; следовательно, должно заключаться в нем нечто бесконечное, нечто абсолютное, во что изливается дух, и должно заключаться нечто индивидуальное, определенное, чрез что внутрь него входит внешняя природа. Такова фантазия, на которую дух воздействует через посредство абсолютного, и таков орган чувства, возбуждаемый природой через посредство всего индивидуального. В чувстве аффект и ощущение должны переходить друг в друга; поэтому данное органами чувства должно быть однородно с тем, что творит сама фантазия, и данное должно сойтись вместе с сотворенным — чтобы создать идеал. Поэтому органы чувств должны черпать во внешнем мире все индивидуальное и, посредством интуиции, уподоблять все почерпнутое производимому идеей; ощущение вбирает в себя все самое чистое и душевное, что только предоставляет нам внешний мир,— всему этому ощущение дает слиться воедино с продуктом фантазии, так создается идеал. 102
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ Самое чистое и душевное, что предоставляет нам внешний мир,— это приятная форма и мелодическое движение; то и другое выступает в индивидуализированном виде благодаря органам чувств в ощущении, то и другое выступает в безусловном виде в аффекте благодаря фантазии. Чувство располагает индивидуальное в абсолютном, создавая идеал. Когда же дух придает достоинство изящному облику, возникает красота в изобразительном искусстве; он придает гармонию мелодическому движению, и тогда возникает красота в искусстве риторическом; так возникали геометрия и анализ. Когда Пифагор обращает всю систему мироздания в одну колоссальных размеров Эолову арфу, натягивает струны между Солнцем и планетами и обнаруживает, что все эти струны дают сплошные консонансы, когда затем эта гигантская арфа, возбуждаемая дуновением мирового духа, начинает звучать и оглашает мир божественными гармониями, а Музы, восседая на тронах созвездий, упорядочивают ход небесных сфер и управляют вечными концертами, что внятны лишь безмятежным душам мудрецов,— тогда одно лишь делает Пифагор: сводит математический анализ мироздания со светлых высот своего духа, преломляя его в атмосфере своего органического строения, своей сферы чувствования,— то, что ослепительно сияло для нас среди черной пустоты небес, теперь блестит внизу в сумеречном свете кроткой голубизны. Когда космогонические мифы, поведанные младенческим народностям нянькой их Природой, повествуя нам о возникновении мира, именуют Любовью и Ненавистью стихий царившие тогда силы притяжения и отталкивания — так что жадно внимает рассказам слушатель их,— когда в этих повестях сражаются, чтобы внести порядок в хаос, Ормузд и Ариман, когда, по этим рассказам, в ту пору междуцарствия неистовое безначалие вселенной переходило в установившийся с тех пор порядок, когда буйствовали на земле освободившиеся от пут титаны, истребляя самих себя в незатихавшей схватке, пока, наконец, не восторжествовало в мире правило в лице Зевса, а враждебные демагоги не были сброшены в ущелья Земли, откуда подают весть о себе лишь землетрясениями, когда затем дружественные гении распределяют между собой все дела природы, неутомимо трудятся, выполняя 103
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС ее закон, и когда, словно бутон, распускается весь этот прекрасный миф,— что иное этот миф, как не теоремы физика и астронома, но только теоремы, обретшие душевность в лоне способности чувствования и представленные нам поэтически и образно? В сфере чувствования есть и числа, и точки, и линии, и плоскости, и тела,— какими сконструировал их в созерцании дух. Из внешней природы исходят лучи, которые проникают в наши органы чувств, навстречу их потоку движется действующий посредством фантазии дух; когда встречаются два таких потока, наделенных равной энергией, возникает идеал всего ощущаемого; если же одна сила берет верх, а другая отступает, возникает либо продуктивное, либо эдуктивное искусство. Лучи, истекающие из этих двух центров, будут встречаться в бесчисленных точках; идеалы, складывающиеся в точках столкновения, упорядочиваются, и перед нашим воображением встает цельный великий образ, контуры которого соединяют данные точки. Так между внутренним и внешним миром поднимается нечто третье — не дух и не природа, лишь мираж, однако это третье затрагивает и дух и природу, и в нем сливаются в объятиях ощущение и аффект, трогательное переживание и вдохновенный восторг, воспринятое извне и данное изнутри; поднимаясь между двух сфер, это третье заимствует у одной свой облик, у другой — жизнь. Гармонически колеблющейся волной, направляемой чувством поэта или музыканта, словно обращается к нам некая более красивая душа,— она говорит в нас и обращается к природе, она говорит в природе и обращается к нам; словно некое особенное, высшее существо сопрягает то, что в нас, и то, что вне нас. В той прекрасной форме, какую дают нам живописец и скульптор в идеале своего искусства, эта более красивая душа обретает более красивое органическое строение, и в такой телесной оболочке высшее существо зримо предстает нашему взору. Поэтому если риторическое искусство облекает прекрасным чувствованием того колоссального великана-духа, что восстал в матесисе мироздания, и укрощает его, обращая в душу, то изобразительное искусство вдыхает эту душу в материю, облекает ее прекрасной формой,— 104
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ и вот перед нами предстает, как совершенное целое, величайший идеал духа и искусства. Однако такое целое еще не реально; наш дух освещает внешнюю природу, и рефлекс освещенной природы, залетевшей в наше созерцание,— вот что такое то гигантское существо, которое реет перед нашим созерцанием в математике; эхо нашей же души — вот что такое та более красивая душа, голос которой раздается для нас в риторическом искусстве; видимость — та прекрасная форма, которая изнутри материи сияет для нас в изобразительном искусстве. Однако такое целое еще не сложилось органически, анализ и геометрия еще не образовали проникновенной взаимосвязи, и колеблющаяся волна еще не обтекает аналитическую формулу, и самая богатая гармониями волна лишена еще прекрасной формы, а самая прекрасная форма еще молчит. Обособленно, без связи друг с другом стоят в идеальном научном и художественном колоссе три призрака — рефлекс, эхо, видимость; дух, душа, организм; цепь не протягивается от одного к другому и и не связывает всех их в одно живое органически сложившееся тело. Чтобы внести сюда реальность, чтобы соединить всех их цепями органически сложившегося целого, нам надо переселить эти призраки из внешних областей внутрь самих себя, а чтобы связать с нашим собственным бытием реющее отдаленно, нам необходимо каждое отдельное звено этой триады привязать к соответствующему звену нашей собственной троичности; тогда-то видимость вступит в область действительного, и мертвенная рядополож- ность станет живым взаимопроникновением в потоке нашей собственной жизни. Эстетический деятель должен подняться над внешней природой и возвысить себя до себя же самого, должен проникнуть в самое средоточие человеческого в себе и отсюда посмотреть на себя как на внешнюю природу, способную принять органическое строение,— запечатлев в своем собственном материале идеал, он должен затем ввести это запечатленное в жизнь. Тогда влечение к тому, чтобы представлять вовне, воплощать наружно, возвышается до влечения к формированию41, действующего уже внутри, в собственном, четко ограниченном, замкнутом кругу человека; то, что 105
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС в алгебре и в искусстве отчуждается вовне посредством представления, то усваивается вовнутрь человеческого мира каждого из нас благодаря формированию и самооблагораживанию. Так дух переносит алгебру — из мертвой буквы в свое собственное живое существование; стремление, действовавшее дотоле вовне, изменяет свое направление, дух рефлектирует сам себя на границе человеческого мира, он формирует себя для идеала посредством формулы. Так душа переносит риторическое искусство — из безжизненной атмосферы в собственную грудь; тяга, находившая дотоле выход вовне, оборачивается вовнутрь, к собственному средоточию; душа тут сама себе и пение и среда, в которой распространяется пение; душа формирует себя посредством поэзии и возвышается к идеалу. Так, наконец, все та же душа переносит изобразительное искусство из мертвой и косной неорганической природы на свой собственный живой организм; деятельность, которая дотоле приступала к внешнему материалу, образуя из него органический облик, направляется теперь на собственные органы тела человека и обращает их в живой канон : организм человека облагораживается и возносится к идеалу по образцу органического облика. Ум полагает абсолютное пространство, абсолютное время в себе, относительное пространство дает ему внешний мир, внутренний мир — относительное время. На той ступени, на которую мы теперь поднялись и на которой находимся, внешний мир лишь собственный организм человека, внутренний мир — сфера чувствования, и лишь в двух этих сферах и пребывает для нас искусство. Всякое изменение в душе найдет свое выражение в какой-либо аналитической формуле, которую язык называет и рисует нам, пользуясь членораздельными звуками; всякое изменение в организме будет поддаваться геометрическому конструированию. Но каждому изменению в душе соответствует изменение в организме; поэтому каждая аналитическая формула, обозначающая изменение в душе, обретет в сфере организма соответствующую себе геометрическую конструкцию. Весь анализ, как переносит его дух внутрь души, отразится в геометрии, которую полагает он в организм. Если рассматривать так геометрию и анализ, то они 106
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ приобретают постоянную сопряженность,— сконструированное в одном на примере числа необходимо обнаруживается в другой на примере пространства и находит в ней аналог себе. Дух, идеализируя, подвергает математизации восприятия своей же души; что бы ни происходило в душе, все выражает он аналитической формулой. Дух, идеализируя, подвергает математизации восприятия своего же организма; все, что ни происходит в организме,— все конструирует он для себя геометрически. По законам анализа душа лепит свои артефакты в риторическом искусстве,— хотя и не сознает своего метода; по законам геометрии упорядочивает душа пластические облики в искусстве изобразительном. Организм постепенно уподобляется душе, а душа — организму, причем каждый — по законам геометрии и анализа, взятым вместе. Конечная цель учения об искусстве заключалась бы, пожалуй, в осознании математического метода души. Итак, с этой точки зрения доказана теперь глубинная взаимосвязь матесиса и искусства; представлено на примере самой сферы чувствования, души, как анализ переходит здесь в риторическое искусство,— подобно тому как исчезал дух в душе, переходя в нее; представлено на примере самого организма, как анализ, проходя через геометрию, переходит в искусство изобразительное, подобно тому как дух, проходя через сферу чувствования, душу, переходил в организм. Душа, стремясь к идеальному, выражает аффект в подвергаемом идеализации организме посредством жестов; жесты — это гармоническое движение в последовательности; прекрасная форма заключена в движущихся членах тела. Само пение есть жест, но внятный лишь для слуха, а для глаза — молчащий, и жест тоже есть пение, но значимое лишь для глаза, а для уха — мертвое и бессмысленное. Поэтому риторическое искусство, представляемое в самом человеке, проникновеннейшим образом объединяется с искусством изобразительным, запечатляющимся в том же самом объекте — человеке; в живой природе человека оба искусства сливаются воедино. Поэтому все то, чего еще недоставало нам в величайшем научном и художественном идеале, пока он был 107
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС представлен лишь в неорганической природе,— а именно анализ был там резко отделен от геометрии, матесис и искусство не сливались, и, наконец, риторическое и изобразительное искусства, разъединенные мощными заслонами материи, не сближались,— все опосредовано теперь, на более высокой ступени, самой жизнью, и те лишенные существенности призраки, что реяли вокруг нас, превращаются теперь в духов жизни, которые и согревают все внутреннее в нас и возвышают до прекрасной формы все самое внешнее, что принадлежит нам. Выше, когда мы развивали художественные идеалы первого и второго порядка, нам еще недоставало идеала третьего, самого высокого порядка — такого, в каком совмещались бы звук и образ. Теперь же мы встречаем и этот высший художественный идеал — он совпадает с конечной целью человечества. Завершение культуры в высшей гуманности — вот высший идеал искусства. Пока искусство оттискивается в неорганической материи, оно распадается на дискретные, обособленные идеалы, которые лишь соприкасаются друг с другом и, лишь примыкая один к другому, кажущимся образом выстраиваются в связное целое; когда же искусство лепится в органической материи, оно рождает единый, цельный и постоянный идеал, в котором все элементы проникают друг друга химически и органически и слагаются в органически завершенное целое. Поэтому, для того чтобы вознестись к высшему, искусство должно стать органическим. Человек должен взобраться на величайшую вершину образования и культуры — тогда в нем будет обретена и явлена величайшая красота. Влечение к органическому формированию направляется на собственный дух, собственную душу, собственный организм человека; из этих трех понятий каждое — субъект и каждое — объект для себя самого, каждое — образующее и образуемое, ваяющее и ваяемое, правило и материал. Раскол в духе, раскол в душе, раскол в организме,— лишь соотношение раздвоившихся факторов изменчиво, только это соотношение и доступно формированию, а не сами факторы. Последние в нашем бытии вечны и неизменны. Величайшие факторы духа — способность восприятия 108
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ и мыслительная сила; величайшие факторы души — восприимчивость и спонтанность, способность ощущения и сила воображения; факторы организма — возбудимость под влиянием внешнего и возбудимость под влиянием внутреннего, способность воспринимать раздражения и мышечная сила. Если предметом влечения к формированию оказывается дух, то такое влечение должно создать полнейшее равновесие между способностью восприятия и мыслительной силой; восприимчивость и деятельность должны поддерживаться на одном уровне, выступать с одинаковой силой; воспринятое и продуманное должны проникать друг друга и сливаться в созерцании, в представлении. Дух стремится достичь очевидности и обрести убеждения; когда активность и пассивность соединяются в нем в степени математической свободы, это значит, что дух образовал себя, достигнув самой высокой истины. Если предметом влечения оказывается душа, то влечение должно гармонически настроить восприимчивость и спонтанность души, органы чувств и фантазия в своей сопряженности должны давать унисон, а ощущение и аффект должны пронизывать своим звучанием друг друга в способности чувства. Душа стремится достичь видимости и обрести обман 43; если активность и пассивность соединяются в ней в степени эстетической свободы, это значит, что душа достигла в своем формировании самой великой красоты. Если предметом влечения оказывается организм, то влечение должно упорядочить восприимчивость к внутреннему и внешнему так, чтобы оба направления восприятия вольно и незатрудненно взаимодействовали между собой, как возбуждение под влиянием внешних раздражителей, так и реакция на них должны протекать равно энергично, возбужденность под влиянием внешнего и взволнованность под влиянием внутреннего должны проникать друг друга. Организм стремится достичь хорошего самочувствия, ощутить полноту жизни; если активность и пассивность соединяются в нем в степени органической свободы, это значит, что организм достиг в своем формировании наилучшего здоровья — в сфере физического и наивысшей красоты — в сфере эстетического. Пластическое воспитание для гуманности44 обязано 109
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС еще раз взвесить все уже взвешенное, чтобы все привести в равновесие с собою,— задача та же, что в физике проблема трех тел. Сосредоточенность духа, грация души, жизнь организма — словно три гения, которые должны обнять друг друга: тогда три языка пламени над их головами сольются в священный огонь человечества — словно маяк будет светить он нам из неизведанности отдаленнейших веков грядущего. Раздражители неорганической природы воздействуют на организм, они уничтожают равновесие в нем, вызывая болезнь; такие раздражители либо угнетают, и возбудимость под влиянием внешнего начинает преобладать над взволнованностью под влиянием внутреннего, либо бодрят, и последняя усиливается за счет первой, ослабленной. Равновесие, нарушенное раздражителями и уступившее место болезни, вновь восстанавливается химическими потенциями противоположного свойства. Болезни, при которых под влиянием внешних воздействий угнетается возбудимость, отступят перед раздражителями, притупляющими взволнованность внутренним; болезни, характеризующиеся перевозбужденностью, найдут своих недругов в тех веществах, которые укрепляют мышечную силу. Так и в эстетическом художественном создании, представленном в неорганической природе, все внешнее будет воздействовать на податливую душу,— нарушая то равновесие, какого требует идеал, внешнее будет склонять душу к уродливой односторонности, нарушающей органический строй души. Создания эдуктивного искусства будут действовать угнетающе, укрепляя непосредственные чувства и отдавая во власть им более слабую фантазию; создания продуктивного искусства будут действовать бодряще, усиливая деятельность души в ущерб восприимчивости. Нарушенное равновесие целого, уступающее место уродливой односторонности, восстанавливается противоположными эстетическими потенциями. Вызванная подавленностью непосредственных чувств односторонность снимается созданиями эдуктивного искусства, когда же терпит поражение фантазия, продуктивное искусство должно поднимать ее на ноги. ПО
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ Наконец, и в творениях умного духа, если они представлены в неорганической природе, в материале языка, все внешнее тоже будет воздействовать на податливый пластический дух. Эмпирическое знание проявит себя в угнетающем действии, поскольку оно обострит способность восприятия за счет мыслительной силы. Спекулятивная наука будет действовать бодряще, поскольку мысль торжествует в ней над восприятием. Нарушенное равновесие целого, уступающее место уродливой односторонности, восстанавливается противоположными духовными потенциями; односторонность, вызванную подавленностью способности восприятия, будет снимать эмпирическое знание; подавленность мыслительной силы обретет своего врага в науке. Подобно тому как в организме жизненный процесс конструируется как здоровье лишь благодаря гармоническому взаимодействию угнетающих и бодрящих потенций, так и в эстетической сфере чистая культура расцветает в художественном идеале лишь благодаря вольной антагонистической борьбе продуктивного и эдук- тивного искусства, а в интеллектуальной сфере чистое органическое строение духа выступает в математическом идеале лишь вследствие вольного противодействия спекулятивной мысли и эмпирического знания. Однако организм подвержен раздражениям не со стороны одной только неорганической природы; в не меньшей степени он поддается раздражениям, вызываемым иной природой — его собственной. Идеи в сфере чувствования — страсти тоже действуют угнетая и бодря. Но не только неорганическая природа лежит для души вовне — и собственный организм человека есть для нее нечто внешнее, и дух действует раздражающе на него; уродливая односторонность эстетического, склоняющаяся к положительному или отрицательному в организме, уродливая односторонность интеллектуального в духе — все это, вызывая постоянное положительное или отрицательное раздражение, произведет такую же уродливую односторонность и в душе. Наконец, для духа внешний мир — это не просто неорганическая природа; и организм и сфера чувствования тоже заключены для него во внешней природе, а потому и на этот круг должно простираться эмпирическое знание — чтобы составить противовес ведению. 111
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС Следовательно, подобно тому как для поддержания здоровья в сфере физического требуется не просто равновесие в действии внешних раздражителей, но нужно также, чтобы в самой душе отрицательные и положительные раздражители упорядочивались в идеальную индифферентность, и, стало быть, сама душа должна сложиться, став совершенной, поскольку лишь тогда хорошее самочувствие не будет нарушено ничем,— Так и в сфере эстетической высшая культура чувствования требует не просто того, чтобы художественный идеал был представлен вовне,— она требует совершенного формирования организма, совершенного пластического строения духа. Наконец, и дух, чтобы образовать себя с величайшей интеллектуальной свободой, требует эстетической свободы души, органической свободы организма и совершенного знания того и другого. Следовательно, если нужно, чтобы организм сложился, образовав самую великую красоту, необходимо, чтобы в неорганической природе был представлен величайший идеал изобразительного искусства и чтобы одновременно совершалось восходящее к идеалу формирование души. Чтобы культура45 души достигла высшей красоты, необходимо, чтобы в неорганической природе был представлен величайший идеал риторического искусства и чтобы в той же сфере был представлен и в собственном организме запечатлен высший идеал изобразительного искусства, а одновременно совершалось возвышающееся к идеалу формирование души. Чтобы дух сложился, образовав высшую истину, необходимо возвышающееся до математического идеала знание души, организма и неорганической природы. Поэтому помимо физической свободы организма немыслима свобода эстетическая, без эстетического образования организма немыслимо формирование души, без органической и эстетической свободы организма и души немыслима интеллектуальная свобода духа. Оттого-то и здесь вновь три наших гения,— лишь когда они обнимают друг друга, существует совершенная человечность; если же один царит, то другие — рабы, а тогда прекрасная гармония обращена в какофонию. Так в эпоху греческой культуры душу формировали исключительно для того, чтобы она достигала * красоты; 112
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ чувство, вызревшее в непосредственности органов чувств и в фантазии,— вот чего стремился достичь грек. Так в Средние века высшей целью, какую ставили перед собой рыцари, было воспитание и образование средствами гимнастических упражнений физически раскованного организма; в культе любви эта цель становилась эстетической. И, наконец, болезнь нашего века — это одностороннее формирование духа для абстрактного созерцания, причем непосредственное чувство красоты и живой жизни притупилось. Человечество должно было последовательно пройти весь этот вьющийся через века цикл,— с тем чтобы в дальнейшем воспитывать себя не в каком-то одном направлении, но охватывать в своем формировании бесконечность по всем измерениям трех своих природ. Помимо художественного идеала, представляемого во внешнем мире, нет и ничего запечатляемого в самом человеке. Но и помимо внутреннего идеала нет ничего, что было бы представляемо во внешнем, помимо внутреннего воспитания и образования нет и внешнего. Поэтому в непрестанном взаимодействии находятся — искусство представления во внешнем и искусство внутреннего формирования,— лишь поддерживая друг друга, они могут существовать, и если нет одного, то немыслимо и другое. Итак, сфера чувствования тяготеет в области эстетической к совершенной красоте, представляемой во внешнем мире; все внутреннее существо души, стремясь к полноте совершенства, склоняется в сторону этого центра тяжести, полагаемого ею вовне, и усиливается перенести его в самое свое средоточие. Душа полагает центр тяжести вовне лишь постольку, поскольку переносит его вовнутрь себя, а переносить может лишь положив его вовне. Подобно тому как в мире физическом планеты образуются, потому что есть Солнце, а Солнце обретает свой облик, соотносясь с планетами, внутренняя красота формируется, соотносясь с внешней, а внешняя запечат- ляется во внутренней. Подобно тому как в мире физическом сила тяжести, заставляющая Солнце и планеты тяготеть друг к другу, раскладывается на ту силу, которая притягивает к центру из
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС Солнца всеч его части, и на те центростремительные силы, под действием которых все элементы каждой из планет притягиваются к ее центру, так и в эстетической сфере художественное влечение раскладывается на влечение к пластическому представлению вовне, формирующему внешнее, и влечение к формированию своего собственного субстрата в соотношении с внешним. Как сфера чувствования тяготеет к красоте вовне, так в физической области организм — к внешней по отношению к нему жизни. Человек должен переносить законы организма на служащие для него раздражителями потенции неорганической природы,— только тогда, соотносясь с закономерно сконструированным внешним миром, он в свою очередь упорядочивает свое внутреннее, превращая его в нечто организованное. Лишь в той мере, в какой неорганическая природа для человека — органична, в какой его собственная природа, словно в зеркале, отражается в ней, человек может возвышать свой организм к высшей жизни, к ничем не нарушаемому здоровью — он сопрягает с законом внешней природы те узы, что стягивают в единое целое внутренний мир человека, и тогда они не рвутся, и тогда светильник жизни не угасает. Точно так же зачатие нового индивида требует, чтобы уже существовало органически сложившееся материнское ложе, существо, соотносясь с которым упорядочиваются и органически складываются все элементы, входящие в новый, нарождающийся облик, существо, представляющее для них канон, образец, согласно с которым они возвышаются до пластического облика и одушевленной жизни. Для эмпирического же опыта ложе неорганической природы бесплодно, и никогда не рождало оно на свет живого индивида. И точно так же для дальнейшего существования новорожденного необходимо, чтобы соблюдалось правило внешних раздражителей, а именно: они должны действовать лишь тогда, когда испытывает в том потребность внутренний организм,— необходимо, чтобы всякому внутреннему изменению строго соответствовало изменение внешнее, чтобы за изменением внешним следовало изменение внутреннее, то есть все происходящее вовне и внутри должно быть закономерно соединено, сцеплено. Природа, следуя своего рода предустановленной 114
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ гармонии, повсеместно берет на себя, в большей или меньшей степени, заботу о таком связывании внешнего и внутреннего,— человеку же остается распознать ее заботливость и примкнуть к ее усилиям, чтобы по неведению или под действием страсти не разрушить то, что старательно возводит мать Природа. Негр радуется жизни, живя на болотах, и болезненная тоска овладевает душой жителя Альп, когда отрывают его от родных гор. Точно так же и дух будет тяготеть к внешней истине, и лишь в таком тяготении сложится, соотносясь с истиной во внешнем, внутренняя истинность его существа. Он отталкивается от ложного, стремится в конце концов достичь очевидного и, держась очевидности, обрести высшее свое достоинство. Во внешний мир переносит дух свои формы; он математически конструирует то, что предоставляет ему внешний мир; соотносясь с конструкцией, в ней самой, он вновь придает себе форму и облик. Стремясь к красоте, жизни, истине, человек органически образует себя для гуманности. Человек, индивид стремится к истине, и в таком стремлении все индивиды тяготеют друг к другу, образуя человечество. В духе и в истине, в той мере, в какой истина — благо для человека, заключены первейшие узы, связывающие человека с человеком и образующие единый великий союз людей. В сфере духа витает идеал, какого стремится достичь человек в обществе,— стремясь совместно достичь его, все стремящиеся связывают себя единой цепью совместного — возникает гражданское государство. То, что сопрягает здесь все части в целое,— это не сцепленность индивидуального, а нечто третье,— оно парит над головами всех,— это конечные цели, которые убедили людей выйти из варварского состояния. В хаосе анархии бушуют и безумно сталкиваются неукротимые варварские страсти, инстинкт разрушения и инстинкт сохранения, вырванные из своего равновесия, творят чудовищное и сокрушают гармоническое. Дикими катарактами низвергается несдержанная сила и, шумя, крутясь и падая, пожирает сама себя, и все вещество, по которому несется неудержимый поток, обращает она в безвидную пену, радужно переливающуюся под лучами Солнца. 115
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС Бессчетные творения выходят из этой схватки, и всякое сложено из развалин погибшего; так вулкан громоздит каменные глыбы застывшей лавы, а следующим извержением громит их, так разрушает страсть построенное страстью. Веками и тысячелетиями длится буйство возмущенных влечений, но наконец то тут, то там счастливым поворотом случая вдруг укрощаются бешеные силы, и дух начинает вступать в свои права. Среди племен восстают властители; Закон материально воплощается в них, высшее нравственное достоинство вступает в них в тесный союз с властью, с вершины горы, куда вознес их единый глас народа, они бросают ясный, незамутненный взгляд на массы облаков, сталкивающиеся в долине у подножия гор, и силой своей усмиряют бурю. Кто посвящен в законодатели внутренним призванием и благоприятствующим случаем, тот осуществляет величайшую власть, какую только может объять влечение к представлению во внешнем; судьба такова, что миллионы платят ему дань, и миллионы для него — то неорганическое, что слагает он в организм и в чем запечатляет свое внутреннее существо, бессмертный для грядущих поколений. Словно Бог в мертвом универсуме, творит он в живом мире людей, направляя круговорот поколений, как Бог — вращение миров. Утверждая Правило и Закон в грубом людском веществе, он возвышает аморфное к форме,— образуется строй государства. При этом способ творчества либо продуктивный, либо эдуктивный, либо составленный из того и другого — идеальный. Законодатель продуктивен, если заимствует в Идее ту печать, которую налагает на людские массы, складывая их в государство, если все внешнее лепит и бесформенное формует, лишь следуя вызревшему в его духе возвышенному образу. Человеческая природа, какую дает ему действительность, для него косна и вяла, она тянет к земле, зато он вырывает ее из состояния покоя и лени и направляет ее бег по определенным орбитам. Он поднялся неизмеримо высоко над тем великим, 116
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ прекрасным, добрым, благородным, что ведомо простой человеческой природе,— в его душе пышут жаром бесконечные цели, единственно достойные в его глазах, и к этим-то целям гонит он плетью человечество. А более кроткие чувства, какие природа вдохнула в сердце человека, чувства эти, рожденные в лоне изнеженности, он не считает достойными человека,— кто хочет подняться до высшего своего предназначения, тот должен с презрением вырвать их из груди. Любовь для него пустая забава. Что любовь отеческая, что материнская! Уже государство потребовало себе все сердце человека; всеобщей любовью и братством, мелкой монетой, которую сам же он и чеканит, платит властитель людям за тяжкие жертвы, какие приносят они государству. Искусства для него суетная игра, они изнеживают человека, разоружают суровый дух, какого требует от граждан государство; прекрасное для него — роскошь, одна только видимость, в погоню за которой устремляются низкие душонки, тогда как лучшие из людей, высоко поднявшись над обманчивыми созданиями искусства, парят в таких сферах, куда не залетают метеоры заблуждений. Имущество, собственность представляются ему вторыми и более грубыми покровами, в которых, словно в темнице, затворяет себя человек, и без того вынужденный уже носить тяжелые покровы тела; собственность — железная одежда, в которой быстро угасает внутренняя деятельность человека. Вместо этого он выставляет для всеобщего поклонения нечто высшее, абсолютное, пред чем обращаются в прах кумиры черни, идолы заблуждения. Высшее для него — свобода, отечество. Чудовищный, затуманенный образ смутно рисуется в бесконечной дали, требуя от людей верности и жертв. Отечество — оно должно заполнить сердца всех и занять всего человека, со всеми его наклонностями; все прочие побеги срезаны, все соки — в одну эту ветвь. Отечество — республика, она всем детям мать, и всем матерям дочь, и всем живым сердцам невеста; изначальная красота лишь здесь и восседает на троне, полная высокого достоинства. Свобода — величественный образ, единственно достой- 117
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС ный занимать фантазию; изваянный по образцу Идеи, он внушает возвышенный энтузиазм тому, кто забывает себя, погружаясь в созерцание ее. Вот собственность, единственно достойная человека, единственное имущество, которым каждый обладает сам по себе, потому что все остальное — общая собственность, лишь предоставляемая отдельному человеку на началах равенства. Так властитель судит теоретически; а желая воплотить на практике найденное в теории, он жестоко губит и давит все, что встречается у него на пути,— губя людей, он, ангел смерти, парит над веком в облаке господствующей Идеи. И вот они лежат на земле, во прахе, люди, и жуют свою жвачку,— люди, каковы они на деле, но высоко в заоблачной дали светит ему образ того, чем должны они стать. Он громоздит горы трупов, чтобы приблизить к своему идолу оставшихся в живых. Перед его глазами шумит людской поток, целый человеческий род плывет в этом потоке, жизнь человеческая — капля в нем; когда миллионы этих капель обращаются в водяную пыль, и испаряются, и уносятся ураганами, которые он вызывает, он не придает этому большого значения. Если природа, насылая мор, истребляет людей, и, как думается ему, совсем бесцельно, то, конечно же, он может приносить человеческие жертвы возвышенному идеалу и шагать к далекой цели по трупам. Верша революции, он дерзко экспериментирует; когда распадутся все узы, связывающие людей, когда падут все преграды, разделяющие сословия, и замолкнут правило и закон, вот тогда, думается ему, он ничем не будет связан в своей деятельности и фантазия его возрадуется необозримому полю, открывшемуся перед ее способностью творчества. Он препоясывается громами ужаса, молнии сыплет он на головы тех, кто тщится остановить в его движении дух времени, когда вершит он свои подвиги. Теоретическим образцом продуктивного метода может послужить для нас Платон, его государство построено по типу Идеи. Примером практической реализации теоретически найденного послужат в наши дни якобинцы. В экспериментировании, в бешеных схватках революции пластически выявляется сила продуктивного власти- 118
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ теля; эдуктивный же в своей пассивности будет льнуть к наблюдению и в своей постоянной страдательности возвысится лишь до того, что может увидеть или осязать органами чувств. Перед ним почтенная древность; все поросшее плющом и мохом, покрывшееся ржавчиной для него свято на все времена, все это уже стало собственностью природы, и ничего этого нельзя даже касаться. Массивом гранитных гор, громадных, крепких, непоколебимых, высится пред его взором Предание; эти горы, опирающиеся на самый остов творения, неприступны святотатцу, который решится нарушить их покой, и скорее погребут его под своими развалинами. Тот, другой вперился глазами в будущее и не отводит от него своего взора, а у этого глаза открыты лишь прошлому. История — единственная книга, какую он читает; что никогда не существовало и не поверено опытом — для него пустая суета, бесплодная спекуляция, метафизический хлам, не стоящий и ломаного гроша. А все существующее в сфере его деятельности он хранит свято, благоговейно почитая, все это для него — залог, передаваемый через него седыми временами прошлого грядущему, письмо, на которое наложили свои печати долгие века, он же не смеет сломать сургуч и распечатать письма. Все что ни на есть нелепое и бесполезное, если только получило оно в незапамятные времена санкцию эпохи, для него почтенно, существенно; ни одной нити нельзя вырвать из путаной ткани, которую именует он своим палладиумом, чтобы тотчас же не распустилось все целое. Царское величие для него прямое истечение божества; кто осмелится проникнуть сквозь нимб, окружающий чело помазанника божия, кто дерзнет хотя бы пальцем тронуть человека, в лице которого мир высший вступает в наш земной мир? Реальные люди и человеческая натура, какую предоставляет в его распоряжение эпоха,— все это для него числа, которые можно складывать; в его душе не составился идеал человеческого, и после каждого шага, который делают люди вперед, он дивится на достигнутое и не устает поражаться совершенству, на какое считал людей вовсе не способными. 119
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС Смертельно ненавидит он любые новшества, и, как всякий год Земля начинает свое беспеременное кружение вокруг Солнца, так ему хочется, чтобы народы кружили вокруг его трона, не сбиваясь с пути ни вправо, ни влево. Революции — мерзость перед ним; что есть, то и должно оставаться навсегда; счастье в руках не принесет он в жертву ненадежному будущему. Губить людей ради блага грядущих поколений — это для него безумие; покупать кровью одного-единственного человека самый лучший на свете государственный строй — это слишком для него дорого. И разгорается борьба не на жизнь, а на смерть, как только он, встав во главе целой нации и разделяя подобные взгляды, приходит в столкновение с метафизиками, равным образом поддержанными народной силой,— тогда уж гению века лучше совсем закрыть глаза: война, опустошение становится повальным мором, ужасная Смерть бродит среди людских, поколений и душит одних руками других, в шуме и хаосе исчезают с залитой кровью Земли добродетель, нравственность, справедливость. Образцом величайшей последовательности в применении эдуктивного метода послужит нам Питт,— лишь однажды отклонился он от прочерченной им линии, и в том заключалась его погибель 46. А в идеальном ваятеле государств обе крайности должны мирно и дружески сосуществовать; все то, чему опыт не дал унестись вместе с потоком времен, сохраняя в истории словно мумию, и все то, в полезности чего убеждают наблюдение и пристальное всматривание в ход вещей, и все, что вызвано к жизни экспериментом,— все это должно обрести прочность, связь и форму в бесконечности Идеи, подобно тому как если раствора достаточно, то соли кристаллизуются, образуя геометрические тела,— тогда материал начинает жить в Идее и выходит на свет величайший идеал государства. Чем иным была система крайнего противопоставления различной власти в государстве, что предписывалась последним его переустройством, как не попыткой равномерного распределения весов между рычагами государства, то есть стремлением и в этой области достичь математического идеала? Однако динамическая конструкция была рассчитана неверно, и решение оказалось неправильным. 120
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ Система равновесия государств была изобретена тогда, когда дух в своем стремлении к идеалу открыл, что мироздание было упорядочено без его участия, и пожелал упорядочить по этому образцу и сам беспорядочный людской смысл — сконструировав покой в мире политики. Сама судьба толкала к этой цели Бонапарта; потомство выступит судьей его деяний и решит, оказался ли он достоин великого призвания или заблудился на пути к цели. Итак, и в политике, складывающей государства из людей, как и повсюду, тот же раскол на плюс и минус и вновь единство раздвоенного. Все то, что подлунная политика органически устрояет для посюсторонней жизни в земном кругу, повторяется в том, что надлунная религия разыскивает относительно продолжения нашего существования по ту сторону, в лоне вечности. Продуктивный законодатель рисует нам Бога бесконечным, абсолютным Умом, это возвышенное разумное существо высоко поднято над пространством и временем, и эти время и пространство для него лишь органы, которыми возвещает он о себе; если теперь к этому средоточию мира законодатель привяжет на периферии мистическое плетение своей религии и, пользуясь своей творческой силой, заполнит подобными плетениями весь свой дух, то он выступит как религиозный метафизик,— искорка промелькнула в сокровенных глубинах его духа, и вот эта искорка привела в действие и все самое внешнее в нем. Тогда само дыхание вдохновенного рождает откровение. А фетишист, эдуктивный, видит бога и в полой тыкве и в камне, дереве, змее; его непробудившийся дух скован самым узким, ближайшим окружением и заполняет лишь то пространство, какое открыло ему осязание; во всем гигантском древе творения он знает один листок, к которому присосался, и весь мир сводится у него к этому листку,— тогда он дает нам естественную религию, эмпирию, в противоположность ведению, которое первый законодатель утверждал перед нами своими чарами. Индивидуальное затронуло чувства второго, и этому затронувшему его он поклоняется как божеству, тогда как первому едва доставало для поклонения самой бесконечности. 121
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС Посредине между мистицизмом и фетишизмом витает третье — идеал, чтящий творца лишь в сотворенном, в твари; неутомимо вслушиваясь, всматриваясь, исследует он законы обоих миров, в порядке земного мира познает упорядочивателя, по земному порядку составляет себе образ устроителя всего, в законе усматривает давшего закон и ни собственное достоинство не разменивает на недостойные предметы, ни жизнь свою не топит в жизни абсолюта. Такой идеал, низведенный в сферу чувствования, есть миф. Отсюда раскол и кровавая борьба разошедшихся сект, а единство лишь в идеале. Индивид, человек стремится к прекрасному, и в этом стремлении все индивиды тяготеют друг к другу, образуя единое человечество. В прекрасном заключены новые узы, прочно связующие человека с человеком и образующие единый великий союз людей. Пред душой человека носится идеал, какого стремится достичь он и сам по себе и в обществе себе подобных,— стремясь совместно достичь его, стремящиеся связываются, образуя эстетическое государство. Когда красота увлекает людей и связывает их в единое целое, влекомые устанавливают порядок в отношениях друг с другом, и, как правило всего упорядочиваемого, слагается строй добронравия и благопристойности,— в сфере красоты складывается кодекс пристойного, подобающего. Итак, красота в той мере, в какой пристойное совпадает с нею,— вот что возвышается среди общества как законодательная сила. То великая владычица, упорядочивающая и повелевающая; когда, бессильный, молчит Закон, ее слово по-прежнему сохраняет силу; она подаст знак — и укрощены безумные инстинкты, словно львы, смирно лежат они близ ее трона и, послушные велению, уж не раздирают тела друг друга. Она увлекает души своим ритмом, тогда как закон влечет их силой, решительно и властно. Поэтому благонравие — это закон, но живущий в душе, нашедший приют в сердце, тогда как закон духа восседает на троне в уме человека. Все индивиды тяготеют в сфере духа к политическому и религиозному государству, в сфере души — к государству эстетическому. Каждый же индивид сам по себе 122
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ будет испытывать симпатию к другому в духе, будет испытывать любовь — в душе. Когда в своем полете встречаются умы, то тяга, их сблизившая,— это симпатия; в самом средоточии нашего существа бьет ключом такая незримая сила, которая, как избирательное сродство47 в сфере ума, сопрягает родственные существа. Если влечение к истине и справедливости подобно изначальной силе притяжения, связующей единой цепью целое мироздание, обращает в целое весь универсум духов, то симпатия подобно сцеплению действует лишь на поверхности, при непосредственном соприкосновении, однако действует тем проникновеннее,— без нее царство духов обратилось бы в глухой и мертвый Аид. Подобно тому как твердое ядро Земли окружено атмосферой, а высоко над нею, в голубизне небес, куда не проникает и самый тонкий газ, пребывает свет, который, не встречая себе ни в чем препятствия, не удерживаемый материей, распространяется со скоростью мысли, симпатия высоко поднялась над ограничениями вещества,— она не задерживается в организме и в его атмосфере — душе; высоко в Эмпирее, куда не проникают пары страстей, где слабеют чистые лучи духа,— там творит она незримо и неслышно, слагая в эфирный облик рассеянное вещество мира духов. Как ода в поэзии — это чистый продукт духа, едва затрагивающий чувство, так и дружба обитает лишь на тех высотах,— нежный альпийский цветок, она растет лишь в самом чистом эфире и погибает в более тяжелом воздухе земли. Симпатия, какую испытывают друг к другу мужчины,— продуктивная симпатия; идея внушает нам образ друга, мы переносим этот образ на человека, настраиваем его в лад с собою, и двое, гармонически настроившись, притягивают друг друга. Симпатия, какую испытывают друг к другу женщины,— эдуктивная; восприятие рисует в душе женщины образ подруги, и, когда такие образы обоюдно созвучны, двое настроенные в тон притягивают друг друга. Симпатия, какую испытывает мужчина к женщине, будет симпатией идеальной; образ, сложившийся в уме мужчины, переходит благодаря подруге в жизнь,— она же возвышается к этому образу и лепит себя, сообразуясь 123
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС с ним, так что живым обликом родственной души встает перед взором мужчины то, что спало в глубине его духа. Любовь — это симпатия, низводимая в сферу чувствования, душу. Человеческий род распадается на единства, мельчайшие частицы, атомы, однако единства эти — не элементы, они и сами по себе расколоты, расколоты на мужчин и женщин; единство же в такое раздвоение вносит любовь. У женщины в духовной сфере способность восприятия, схватывающего феномены внешнего мира, преобладает над мыслительной силой, которая неутомимо производит явления своей собственной, ничем не скованной деятельностью. Нужно сначала, чтобы внешняя природа воздействовала на дух женщины, и лишь тогда, в противодействии, он проявит себя. У мужчины, напротив, идея оставляет далеко позади себя все воспринимаемое, он подходит к явлениям как повелитель их, а они обязаны покорствовать ему. Он творит изнутри вовне, во внешнюю природу, и, встречаясь с ее противодействием, радуется собственной силе. В душе женщины непосредственное чувство преобладает над фантазией, внешнее, едва касаясь своим веянием подвижного чувства, приводит его в колебательное движение,— это ощущение; лишь на его колебания, противодействуя, откликается аффект. В мужчине же наиболее подвижна фантазия; когда его собственный дух касается ее изнутри, она звучит в ответ ему,— это аффект, и лишь тогда, когда эти звучания замолкнут, его непосредственное чувство обретет восприимчивость к резонансам внешней природы в ощущении. В организме женщины возбуждение под влиянием внешнего преобладает над взволнованностью под влиянием внутреннего; нежна и податлива ткань ее нервов, но не столь упруги мышечные волокна. Внешние энергии действуют как раздражители, и возбуждение сильно и устойчиво, слабее реакция на раздражения изнутри. В мужчине, напротив, взволнованность под влиянием внутреннего превзойдет возбуждение под влиянием внешнего; крепки и туги, способны к сильному сжатию мышечные волокна, но не столь тонка и нежна ткань нервов. Внутренние энергии действуют на них раздражающе, сильно и устойчиво волнение, но слабее реакция на внешние раздражители. 124
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ Поэтому то, что обращается у мужчины вовнутрь, то у женщины лежит на поверхности; что действует в мужчине вовне, то возвращается в женщине вовнутрь. Созерцательная способность мужчины откликается на идею, а у женщины — на воспринятое во внешнем мире; дух возбуждает фантазию мужчины, и точно так же внешняя природа — непосредственное чувство женщины, так что внешняя природа для нее направляющий дух, указаниям которого она следует; неорганические силы действуют на нежные нервы женщины, заставляя их судорожно трепетать, и точно так же внутренний огонь страсти возбуждает в мужчине рычажный механизм мышц и гонит по жилам горячую кровь. Способность восприятия — это мыслительная сила, отчуждаемая вовне; фантазия — непосредственное чувство, обращенное вовнутрь, подобно тому как взволнованность внутренним становится внутренним возбуждением. Женское — это мужское, вывернутое наизнанку, так что все внутреннее обращено вовне. У мужчины средой-проводником служит внутренняя сторона поверхности тела, заряд проводится из внутреннего электрического моря огня в средоточие духа, а оттуда уже заряжается фантазия. Отводится же заряд во внешнюю природу,— в нее изливается его сила, и он экспериментирует в ней по собственному произволу. У женщины средой-проводником служит внешняя сторона поверхности тела, заряд идет из внешней природы, достигает непосредственного чувства, от него же вовнутрь бежит то, что отталкивает этот заряд. Природа экспериментирует в духовной сфере женщины. Поэтому у мужчины извне — плюс, активная деятельность, изнутри — минус, пассивная восприимчивость; у женщины извне — минус, пассивная восприимчивость, изнутри — плюс, активная деятельность; поэтому женщина — это мужчина, но с заменой полюсов на противоположные. А подобно тому как притягивают друг друга дружественные полюсы магнита и положительные и отрицательные заряды стремятся друг к другу, так стремятся друг к другу мужчина и женщина, а что притягивает их и в чем склоняются они друг к другу,— это любовь. К прекрасному, к идеалу, стремятся мужчина и женщина, и, в то время как они стремятся к этой одной 125
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС точке и усиливаются перенести ее вовнутрь себя и изнутри себя представить вовне,— они тяготеют друг к другу в любви. Третье — вот что воспаряет над их головами, что стремятся произвести они в себе, а затем реализовать вовне,— встречаясь в таком стремлении своими противоположностями, они сопрягаются в нем друг с другом цепью единства и взаимосвязываются своими дифференциями. Инакородность в обоих стремящихся, инакородность и в стремлении каждого,— одной будет любовь мужчины, иной — любовь женщины. Подобно тому как с заряженного положительным электричеством острия слетают венчиком лучи, как светящаяся материя, исходя из одной точки, распространяется вширь и пролагает себе путь через встречающиеся ей на пути преграды,— Так продуктивна и любовь мужчины; из одной точки идеи она воздействует вдаль в среде чувства, она расходится вширь лучами, прилепляется к однородному себе и отталкивает противодействующее. Любовь мужчины как в своем истоке, так и во всяком новом проявлении своем есть аффект. Подобно тому как заряженное отрицательным электричеством острие лишь накаляется и неярко светит в одной точке, а рассеянные лучи, падающие из положительно заряженного тела, собираются в одной этой звездочке, и повисают на самом кончике, и беспрестанно струятся внутрь острия,— Так эдуктивна и любовь женщины; лучи, на которые расходится любовь мужчины, собирает в фокусе ее чувство, хранит ее грудь, и одной пламенеющей точкой горит в ее сердце то, что окружало светлой атмосферой все существо мужчины, и горит и не гаснет,— пока прибывает к ней извне сам поток. Любовь женщины как в своем истоке, так и во всяком новом проявлении своем есть продукт ощущения. Любовь мужчины, начинаясь в глубине, бурно вырывается наружу, вся его поверхность фосфоресцирует,— осциллируя, этот прибой вновь катит затем вспять, назад, в глубину; а женщина более спокойно воспринимает такое воздействие, но на внутренней поверхности накапливается жар, чтобы тогда, когда в мужчине произошла смена полюсов, вырваться наружу и воздействовать вовне. 126
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ Поэтому любовь мужчины явится прежде всего на поверхности тела, изливаясь отсюда светлыми потоками. В сокровеннейших глубинах женщины скроется она, лишь ей одной понятная — лишь ей одной зримая, для нее одной реальная во всем величии, во всей полноте. Если любовь мужчины скорее подобна вулкану, извергающемуся с грохотом и разряжающемуся потоками лавы, то любовь женщины скорее уподобится скрытым силам, что таятся в глубочайших недрах Земли и сотрясают и колеблют ее, проходя по ней словно волны морские. В любви мужчина дает — так что наружу изливается его внутреннее изобилие, а женщина воспринимает, в ее чреве есть простор для того, чтобы хранить и любовно пестовать то, что таил в своих глубинах мужчина. По своему же существу мужчина склонен брать,— и что он дает и что берет, все это в равной мере вольное излияние его внутренней деятельности; его достоинство — действие. Женщина же по существу своему пассивна,— то, что предлагают ей, она принимает преданно и отвечает своими дарами; но она не отправляется вдаль, чтобы брать и отнимать. Вся природа сошлась для женщины на ее любимом, и в эту природу она погрузилась, забыв о себе; этой вселенной всецело принадлежит она, ее жизнью только и живет. Поэтому любовь женщины — это преданность; лишь тогда, когда совершенно забывает она о своей личности ради мужа, она любит вполне, любит по-настоящему. А для мужчины любимая женщина — сокровище и святыня, в ней его деятельность обрела наиболее достойный предмет, в ней встречает он самую гармоничную ответную деятельность. Обретая возлюбленную, он впервые радуется всему богатству своей внутренней природы, потому что может одарять этим богатством. Поэтому любовь мужчины — это самостоятельность; лишь тогда, когда любит он вполне, любит по-настоящему, он возвышается до полноты личности,— которая и отчуждает себя вовне и при этом все же хранит свою свободу. Мужчина пробуждает свое чувство идеей; перед его фантазией реет образ возлюбленной, высокий, прекрасный, благородный. И он стремится возвысить до этого образа прилепившееся к нему любимое существо. Поэтому любовь мужчины — формообразующая: он стремится придавать форму тому, что любит. 127
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС А чувство женщины трогает мужчина, каков он в жизни на деле, и женщина, когда она любит, стремится, забыв о себе, погрузиться в этот образ, изведать его до конца, проникнуть в самые тайные уголки его сердца и так, посредством опыта, составить идеал, который заключит она в своей груди, к которому будет льнуть словно плющ. Поэтому любящему мужчине женщина дает материал, в который переносит он свою форму, а мужчина дает женщине форму, наблюдая которую она может возвысить свой собственный материал до пластического облика. Сливаются и образуют прекрасное конечное два начала — одно простирающееся в бесконечность и другое в бесконечность сжимающееся. Любовь и симпатия притягивают души; сила, словно цепями соединяющая души, сливающая их воедино,— все та же сила, которая содержит в единстве наш внутренний универсум и преломляется при встрече с внешним миром. Любовь есть симпатия, низводимая в сферу чувствования, и точно так же половое влечение есть любовь, отражаемая в сферу организма. У мужчины аффект непосредственно изливается в соответствующие, возбуждающиеся под действием внутреннего органы тела; возбуждаемая мышечная сила стремится наружу и ищет предмет, в котором могла бы доказать свою пластическую энергию. Живое явится предметом стремления; жизнь тела уже не в состоянии удерживать в себе все изобилие силы,— жизни чужого тела предстоит вобрать в себя и хранить изливающееся через край, окутать воспринятое материей и, заботливо пестуя его, ввести, обновленное, в бытие. Женщина и предоставляет мужчине эту жизнь чужого тела, есть в ней простор для того, чтобы вобрать в себя все изобилие его силы, есть и материал, в котором он может доказать свою пластически-творческую энергию; целое творение таится в ее ложеснах, и этому творению должен он придать облик своим действием. Аффект сказывается у мужчины в мышечном возбуждении, он должен воздействовать на женщину, возбуждать ее, вызвать в душе ощущение,— лишь тогда возникает ответный аффект, и лишь его воздействие вызывает мышечное возбуждение. 128
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ Итак, и в половом влечении свой дуализм, и в нем свое продуктивное и эдуктивное начало, положительный фактор — активная деятельность, отрицательный — пассивная восприимчивость, и в нем тоже свое единство раздвоившегося — совокупление, В симпатии проникают друг друга умы, души сливаются в любви, а организмы, испытывая восторг бытия и чувствуя высшее горение жизни, держат друг друга в объятиях, и тогда, в миг величайшего взаимопроникновения, совершается первый во всем природном творении акт, новый дух ступает на лествицу существ, новая душа окружает его своим зодиакальным сиянием, загорается пламя новой жизни и новое существо призывается в бытие — это начало нового, обособленного существования. Продуктивное стремится к материалу и придает ему форму в своем порыве вовне; эдуктивное стремится к форме и дает предмету стремления материал своей способностью внутреннего. Поэтому во взаимодействии полов женщина дает материал, органическую материю, способную принять пластический облик, мужчина придает форму бесформенному, а тогда форма и содержание сливаются и дают новую жизнь. Когда же идущая вширь сила мужчины придала текучесть тугому веществу, когда тяготеющая к слитному сцепленность встретила противоположную себе силу и в их ничем не скованной антагонистической борьбе аморфное может возвышаться теперь до облика, тогда в ложеснах женщины кристаллизуется новый организм и в самый живой миг целой жизни зажигается искра новой жизни. Самое лучшее, самое органичное, что только есть в ее организме, женщина отдает плоду своей любви; высшую форму, какую только способен он производить, отдает мужчина плоду своей силы, и тогда новое существо занимает место среди живых. В единый миг мужчина отдает все, что только может отдать, женщина же действует воспроизводя, длительно. И когда носит она зачатый плод под сердцем и когда потом кормит грудью младенца — во всем одно и то же влечение, то самое, которое вызвало живое к жизни, а теперь бдит над развитием и сохранением призванного жить. Поэтому любовь женщины переходит в материнскую любовь, и, подобно тому как любящие склоняются друг 5-2615 129
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС к другу в любви, дитя склоняется к матери и в материнской любви завязываются узы, соединяющие людей в семьи. Одна любовь — сила вторичная, другая же — изначальная. Когда взаимодействуют продуктивная сила мужчины и эдуктивная восприимчивость женщины, оба они, и мужчина и женщина, стремятся достичь идеала, в котором были бы связаны продуктивность и эдуктивность, и стремятся представить такой идеал вовне, наружно. В таком идеале человеческого существа, если бы он когда-либо существовал, будучи реально представлен, должны были бы слиться мужское и женское начала. Однако оба они пребывают в чистом противоположении; одно исключает другое, а если одно достигло наивысшего расцвета, другое по необходимости сводится к минимуму. В мужеженщине 48, если бы такое существо когда-либо существовало, будучи реально представлено, все круговращение человеческого рода было бы вполне завершено,— замкнутое в самом себе, это неслыханное существо пребывало бы довлея себе на весь срок своей жизни, бесплодное, ничего не производящее, последняя завязь древа жизни. Поэтому противоположности вынуждены разделиться между двояким; представить такую двоякость как таковую, в обособленном виде,— вот на что направлены стремления в момент зачатия. Миг зачатия, миг произведения нового существа, когда, забыв о себе, зачатые существа исчезают друг в друге,— это миг величайшего единства раздвоенного, и лишь это мгновение есть представление идеала первозачатия. Поэтому в совокуплении идеал — это новое совокупление, такое, в котором сольются воедино существа, вызванные к бытию этим самым актом,— тогда две жизни, в которые внесла раскол Природа, вновь переходят друг в друга, рождая единую жизнь. Вот почему продукт отдельного акта зачатия есть лишь фактор последующего совокупления; при этом соотношение продуктивной и эдуктивной силы, перевес той или иной предрешает, будет ли выходящий на свет новый фактор положительным или отрицательным, то есть будет ли продукт мужского или женского пола. Первозачатие — это точка окружности, в которой сходятся две образующие угол стороны, затем стороны эти 130
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ расходятся в одном направлении и в другом, чтобы вновь сойтись в другой точке окружности, в новом акте, в котором совокупляются зачатые в первом,— и так колесо жизни катит по путям времен, и так вьется чрез бесконечность циклоида человеческого рода. Что всемирное тяготение в неорганической природе, то стремление к истине в природе духовной. Подобно тому как все тела во всей обширности универсума тяготеют к идеальному центральному телу, которое ускользает от них в бесконечность и по сравнению с удаленностью которого любое измеримое пространство всего лишь точка, так все умы стремятся к одному и тому же идеальному средоточию: в его сторону бесконечно развертывается созерцание, но не может достичь его и фиксирует его лишь в рефлексии. Если сцепление есть сила всемирного тяготения в индивидуальном теле, то тяга к абсолютному идеалу в индивидуальном духе есть симпатия. Слипание частиц вещества — первая ступень, на которой сказываются специфические качества вещества, и точно так же симпатия — это точка, уже овеваемая чувствами. Как во внешнем мире все стрелки, которых коснулся магнит, стремятся к одной точке, так души склоняются к одному полюсу — красоте. Всемирный магнетизм проявляется в индивидуальных телах как притяжение полюсов, и точно так же полярность душ сказывается между индивидуальными существами как склонность и как любовь. И, наконец, как в неорганическом мире два фактора электричества распределяются между различными группами тел, проявляясь в них лишь при электризации, причем при соприкосновении и разряжении тел оба фактора переходят один в другой, что сопровождается взрывом и вспышкой света, и взаимно связывают друг друга, как в процессе горения положительный кислород соединяется с отрицательным сгорающим телом и при переходе их выделяются пламя, свет и тепло,— Так и половое влечение раскалывается на активное тяготение и пассивную способность зачатия,— то и другое, распределяемое между организмами обоих полов, конструирует во взаимодействии своем величайший жизненный процесс, в котором зажигается искра новой жизни — как горение рождает новое пламя. Так, следовательно, и здесь отражаются друг в друге 5* 131
ЙОЗЕФ ГЕРРЕС две природы и весь универсум внешнего повторяется в нашем внутреннем мире; мироздание предстает пред нами в человеческом облике,— одно лишь продолжение другого, внешний мир сформован в нас же самих, по образу и подобию божьему. Инстинкт — вот чем определяется животное, и на самой низшей ступени все же не оставляет его слепое влечение; стремление к внешнему проявляется как тяга, и природа, пользуясь этой тягой, соединяет полы и предотвращает вымирание целого рода живых существ. И подобно тому как при сгорании выделяется тепло, которое само, однако, не горит, так в инстинкте проявляется и любовь,— она может сопровождать инстинктивно совершаемые действия, однако поднимается высоко над ними и сама по себе совершенно не способна на материальное содействие. Поэтому человек, любя, возвышается до любви, и только у него одного есть душа, способная на такое мягкое, кроткое влечение, какого не знают более грубые органы животного. Как при нагревании тел может выделяться свет, который сам по себе греет, но не нагревается, так проявляется в любви и симпатия, для которой даже само посредничество любви слишком материально и которой, чтобы сиять нам, не нужна никакая среда,— чистое лучение, она, не нуждаясь в споре, пребывает в самой выси. Поэтому лишь высшая органическая форма сумеет прикоснуться к сфере симпатии, лишь чистейшая духовность будет послушна ее влечению; возвыситься до симпатии может лишь человек — постольку, поскольку он способен к бесконечному воспитанию и образованию. По нисходящей линии симпатия перейдет в любовь, а затем в инстинкт, или же, наоборот, по восходящей линии инстинкт перейдет в любовь и преобразится в симпатию. И в том и в другом направлении движение может задержаться на любой ступени. В дружбе симпатия останется, целокупная, на своих высотах, в сферу чувствования она войдет как любовь и так задержится в ней; наоборот, инстинкт будет неограниченно царить в кругу всего животного — это сладострастие; возвышаясь в сферу чувствования, инстинкт соединится с любовью. Когда же два существа сопрягаются симпатией, лю- 132
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ бовью и инстинктом, в них выражается все человечество,— словно по электрическим проводникам, пробегает по ним искра жизни и входит в новое порождение. Лишь тогда все силы приходят в самое энергичное, оживленное движение, и лишь тогда во всем кругу взаимосвязанного не остается ни одного пробела, который не был бы заполнен. Что притягивает друг к другу планеты и Солнце,— пассивность планет, воспринимающих воздействие извне и послушных всякому влечению, не могущих существовать без такого воздействия, активность Солнца, светоносного, действующего изнутри вовне, неустанно творящего во всех направлениях,— эти же самые мужское и женское начала мироздания мы вновь обнаруживаем в человеческом кругу, в том, как сопрягают и связывают они индивидов, образуя из них органическое целое. В любви мужчина — положительный, женщина — отрицательный фактор, оба стремятся к красоте вне себя и взаимно переносят ее друг в друга. В такой деятельности перенесения красота раскалывается — на красоту положительную, энергическую, полную достоинства, и красоту отрицательную, тающую, прелестную, грациозную. При таком разделении красота первая — удел мужчины, вторая — женщины. Энергическая красота — вот что любит женщина в мужчине, грация — вот что привлекает мужчину в женщине. Мужчина явит силу, органически сложившуюся в красоту, женщина — восприимчивость, возвысившуюся до органического склада. Подобно тому как в барельефе прекрасная форма выступает вперед, стремится вовне и является перед нами как возвышенное,— так и прекрасная энергичность мужчины; как в инталиях прекрасная форма погружается внутрь, представляясь лишь отпечатком выпуклого рельефа, отраженного в них,— так и вся прелесть и привлекательность женщины. Когда красота задерживается в индивиде, она становится эстетическим образованием, а в таком образовании вновь будет царить раскол, проявившийся и в красоте. Если формирование мужчины предоставлено самому себе, то в нем проявляется тенденция перенапрягать энергию под чрезмерным давлением внутренних сил и вследствие того вырождаться в жестокость. Средством вос- 133
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС становить нарушенное равновесие и вернуть заблудшего к единой светлой точке служат эдукты красоты в неорганическом мире и женская грация в мире живом. В одном случае эдуктивное искусство укрощает чрезмерность сил и тем самым действует угнетающе, в другом — женская прелесть усмиряет безумное течение потока, рвущегося из берегов и силящегося опустошить окрестности. Если формирование женщины предоставлено самому себе, то в нем проявляется тенденция впадать в состояние изнеженного безволия под влиянием чрезмерной мягкости и вследствие того заходить в противоположную мужчине крайность. Средством восстановить нарушенное равновесие или предотвратить его служит энергия мужчины. Подобно тому как в неорганической природе продуктивное искусство пробуждает от летаргического сна спящие силы природы, заставляет их творить, то есть действует возбуждающе, так в живом мире действует энергия мужчины; женщина может опереться на него и, пока волны его сил бьются о нее, стоять уверенно и крепко. Поэтому душа возвышается до величайшего формирования лишь благодаря эстетическому взаимодействию полов, и в свою очередь душа способна любить лишь в той мере, в какой уже сложилась сама по себе. Мужчина составляет положительный, а женщина — отрицательный фактор влечения. Организм стремится к организму вне его, пытаясь через посредство его возвыситься до внутренней гармонии. Итак, свободная, ничем не сковываемая жизнь — вот та точка, к которой склоняются оба пола в своем влечении, точка, которую они стремятся взаимно произвести друг в друге, а совместно действуя — вовне. При таком взаимном переносе жизнь раскалывается на положительное начало, в котором преобладает сила, и на отрицательное, в котором обретается восприимчивость к силе. Доля мужчины при таком разделении будет первой; подвижная мышечная сила — вот чем будет характеризоваться его органический склад; на долю женщины выпадет иное — волокна ее нервов явят такую возбудимость, что будут откликаться на самый тихий тон. Органический склад мужчины таков, что, если предоставить его самому себе, в нем под воздействием чрезмер- 134
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ ной мышечной энергии проявится тенденция к перенапряжению внутреннего волнения, а потому будет достигнута крайность тугого, набухшего. Чтобы восстановить равновесие между взволнованностью внутренним и возбужденностью внешним, необходимо обратное ответное действие женщины. Подобно тому как астенические потенции неорганического угнетают и смиряют чрезмерность органической силы и ослабляют слишком туго натянутые волокна, так восприимчивость женщины должна служить проводником, в котором может разряжаться чрезмерная раздражимость, чтобы вновь установилась нарушенная внутренняя гармония. Органический склад женщины таков, что, если предоставить его самому себе, в нем вследствие преобладания возбудимости под влиянием внешнего проявится тенденция к вялости, слабости мышечной силы и чрезмерному раздражению нервной способности. Чтобы восстановить нарушенное равновесие или предотвратить его нарушение, женщине служит продуктивная сила мужчины. Подобно тому как стенические потенции неорганического поднимают силу ослабевших мышц, угнетают чрезмерную возбудимость под влиянием внешнего и натягивают вялые волокна, так в кругу живого стеническая деятельность мужчины возмещает женщине недостаток раздражений, снимает судорожные колебания вялых нервов и восстанавливает нарушенную гармонию внутреннего. Свободная, ничем не скованная жизнь на ступени организма — вот что такое здоровье, заявляющее о себе хорошим самочувствием. Организм возвышается до наилучшего здоровья лишь в физическом взаимодействии обоих полов, лишь благодаря ему хорошее самочувствие сохраняется постоянно и менее всего нарушается, и, обратно, организм лишь в той мере способен к такому взаимодействию, в какой уже поднялся до высшей жизни в себе. То, что показали мы для организма и души с их влечением и любовью, можно показать и для духа с его симпатией. Прекрасное равновесие духа создается лишь описанным взаимодействием полов. Так Природа поступила мудро, связав благополучие и сохранение человечества с производством последующего 135
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС поколения людей; то самое, что дарует бытие производимому на свет поколению, обеспечивает и производящим его долгую жизнь и внутреннюю гармонию, и только благодаря такому порождению и сохранению Природа хранит человечество, не позволяя ему погибнуть в потоке времен. Прежде мы видели, что перед нами вырастает двоякий художественный идеал — один мы запечатляем в неорганическом мире, который обособлен от нас и находится вовне, другой мы запечатляем в живой материи, которая соединяется с нашим собственным существом. Тот же идеал, который вытекает из взаимодействия обоих полов, соединяет эти два идеала, и все, чем характеризовались они по отдельности, сходится в нем. Он представляем вовне и запечатляется в живом, он занимает место в неорганической природе, а сам — не неорганическое. Будучи вне нас, он лишь продолжает нас самих, он — живой, но жизнь его — не наша собственная; идеал этот — третье, и не совсем мы сами и не совсем чужое, это новое, самостоятельное существо, встающее посредине — между нами и внешним миром. Но чтобы во всей чистоте представить такое существо и чтобы представляемое, пока оно зреет, возвысить до чистого пластического облика, сами ваятели его уже должны возвысить себя до высшего формирования, до высшей жизни, и лишь в той мере, в какой приближаются они к такой вершине, они запечатляют достигнутое ими в новом живом существе, и лишь в той мере, в какой запечатляют они жизнь и облик в представляемом существе, они сами возвысились до того и другого. Представляющее искусство придает пластический облик тому, что выступает вовне; когда его создание отрывается от нас, оно покоится в себе, в своем собственном существовании, а с нашим собственным бытием сопряжено лишь той связью, какую мы сами вложили в его формы. Формирующее искусство 49 деятельно создает то, что замкнуто в сфере нашей собственной индивидуальности,— под действием такого искусства возвышается до красоты тот мир, который наше самосознание определяет как наш собственный; три природы нашего существа, держащие друг друга в объятиях,— вот предмет устремлений такого искусства. 136
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ В искусстве воспроизведения те два искусства проникают друг друга и совпадают; художник, зачиная новую жизнь, представляет вовне, его художественное творение находится в неорганическом мире, однако сам артефакт — нечто органическое, второе Я художника, и, подобно тому как по самому своему существу это произведение есть точное запечатление существа самого художника, так во всем его образовании художник по необходимости повторит самого себя. Если художник ваяет представляемое им вовне и, подобно тому как он дал ему и бытие, и материал, и форму, теперь облагораживает его форму своей внутренней силой,— он воспитывает. То, что мы представили в неорганическом материале, как представленное, уже вполне завершено,— его нельзя воспитывать; то же, что поддается нашему пластическому формированию, не представляется нами вовне, а лишь неустанно воспитывается нами; зачатое и рожденное мы и представляем вовне и затем воспитываем. Плод в материнской утробе замкнут в ней — это его мир, бытие его слито с бытием матери, и одна индивидуальность совершенно растворена в другой. В момент рождения один организм, правда, отрывается от другого — в геометрическом смысле, физически же оба организма по-прежнему принадлежат друг другу; то, что прежде таилось за внутренней поверхностью тела, то сосет теперь тело, лежа у его внешней поверхности, и лишь благодаря чужой жизни длит свою собственную. Образы внешнего мира отражаются в глазах дитяти, но не будят в нем сознание; и на наш призыв в нем откликается только мертвое эхо, и дитя пока ни разумеет само себя, ни отражает само себя; иное существо должно заключить его в свои объятия, лелеять и пестовать беспомощного младенца. Однако пока все это неизбежно, само произведенное вовне все еще не закончено и пластическая деятельность женщины продолжается — она кормит младенца грудью, чтобы органы его тела развивались и струны натягивались в ожидании, что их коснутся. Лишь постепенно, по мере того как перед неторопливо развивающимся существом раздается вширь и расходится вдаль внешний мир, как все рассыпанное в бескрайности собирается перед ним и становится самим собою, по мере 137
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС того как совершается в растворе решающее размежевание и из него выпадает обретшая форму личность, наступает время воспитания,— теперь нужно вырвать представляемое из рук Случая и подчинить его Правилу. Воспитание мужчины должно быть продуктивным; энергия должна получать в нем направление вовне, лишь сила должна будить в нем ото сна силу, сила множится от силы, лишь в трении противоборствующих сил высекается, словно искра пламени, энергия мужчины. Поэтому воспитание мужчины по преимуществу предоставляется мужчине; лишь сообразуясь с мужчиной, получает пластический облик мужчина; плавая по волнам мирового океана, борясь с течением, он должен завоевать себе награду — мужественность; и он должен раздавать и получать тычки, действовать и испытывать воздействие, благодаря такой гимнастике крепнет его деятельность и зреют задатки, скрытые природой в его существе. Женщина должна лишь смягчать все, отвращая крайности. Воспитание женщины должно быть эдуктивным; нежная возбудимость должна получить в ней направление вовне,— лишь сообразуясь с нежным, может возвыситься в ней возбудимость. Бели мужчина в своем формировании постепенно стремится перейти от минимума сил к их максимуму, то женщина, напротив, от мельчайших возбуждений восходит к величайшему. Мужчина все снова и снова составляет элементы своей силы, возводя их в степень, и множит их путем сложения и усиливает их действенность, а женщина вынуждена извлекать корень из всей массы восприятий, какую дала ей природа, и вычитать из этой массы все элементы ее по отдельности, она вынуждена всякую нить распускать на все более тонкие волоконца, чтобы вносить в них возможно больше движения, чтобы все свое существо возвысить до величайшей нежности. Только женщина может быть ваятельницей женщины; мужчина неосторожным движением рвет, а женщина тонким дыханием навевает ровность; в прекрасной смене восприятий постепенно устанавливается чистая темперация всех струн. Поэтому, лишь сообразуясь с женщиной, получает пластический облик женщина; мужчина должен лишь возвышать все, отвращая крайности. Начатое воспитание довершает любовь; сам воспиту- 138
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ емый воспитывает, как только начинает воспроизводить. Воспитание животных Природа-мать берет на себя, ей надо только уравновесить оба фактора возбудимости — к внешнему и внутреннему, а тогда из их равновесия сам по себе выходит инстинкт вместе со всеми влечениями его и модификациями. Как только Природа доведет животное до этого места, как только начнет оно воспроизводить себе подобных, так цель достигнута, и Природа выпускает из рук свой инструмент. А чтобы довести животное до этого места, Природе достаточно своих собственных сил,— сама она и школа и наставница, и чужой помощи или поддержки не требуется ей вовсе. Стоящий вне ее человек с его ничем не сковываемой волей может, впрочем, вмешиваться в ее дела, может, например, дрессировать животных, но только те жалкие фрагменты своего собственного существа, которые человек плетью вгоняет в животных, природа при первом же удобном случае недовольно сбрасывает с себя как ненужное бремя и рвет в клочья все те внешние прикрасы, которыми увешала животное изощряющаяся неестественность. А заботу о своем собственном воспитании человек делит с природой, внешнее явление не безусловно царит над ним; из его собственных глубин доносится веление закона, и заключенная в средоточии человека сила мощно борется с внешним принуждением и никогда ему не уступает. У человека есть душа, требующая пластического образования, есть дух, жаждущий его, и есть организм, который в неменьшей мере притязает на пластическую форму, но есть у человека и безусловная свобода — свобода ставить перед собой цель на любом удалении от себя. Поэтому в деле воспитания человека объединяют свои усилия — внешняя необходимость и внутренняя свобода; первая беспрестанно ограничивает его, вторая отдаляет пределы. Свобода и необходимость проникают друг друга в искусстве, и искусство воспитывает душу; свобода и необходимость проникают друг друга в математике, и в математике обретает свое пластическое образование дух. Если же Природа воспитывает человека одна, то она воспитывает себе в нем раба, илота; он обязан отдать 139
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС ей свою свободу, отказаться от человеческого в себе и отречься от рассудка; тогда она соглашается взять под защиту все животное в нем и возмещает животному началу все те жертвы, которые человек принес ей, а принес он ей в жертву все самое лучшее и самое благородное, что только было у него. Если же во всей своей мощи воцаряется в нас один закон, тогда все животное в нас рассеивается; тяге к бесконечному нет дела до материальных ограничений, она разрывает узы, связывавшие элементы, и уничтожает свое же собственное эмпирическое бытие, чтобы обрести просторы в пустоте уничтожения. Лишь когда согласно царят закон и природа, когда между обоими повелителями разделена законодательная и исполнительная власть, так что продукту, производимому свободной деятельностью одной, всегда соответствует эдукт согласной с ней деятельности другой,— лишь тогда возникает чистый продукт — эдукт их взаимодействия в облике подлинной человечности, когда животные и духовные начала не враждуют друг с другом непримиримо, словно день с ночью, взаимно уничтожая друг друга, но когда, мирно сосуществуя, они целиком заполняют обе сферы — каждая свою. Природа принудительно воздействует на дух: она со всех сторон окружает его сетью событий, чтобы сила его запутывалась в ней; явления, какие творит она по собственной воле,— для него демоны, ниспосланные какой-то незримой силой, они обступают его тесными толпами и заставляют покорствовать этой силе. Силу прогонишь силой; обрушиться должен дух на призраков, обступающих его и грозящих ему оковами, какие влачат они сами; он должен чертить геометрические колдовские круги, чарами формул заставлять духов войти в эти круги, тогда они склонятся пред высшим волшебством и покорятся ему и будут исполнять его желания — те самые духи, которые собирались заковать его в цепи. Природа принудительно воздействует на сферу чувствования; душа слышит тысячи голосов, раздающихся в природе, и каждый зовет ее, и каждый призывает спящее в душе ощущение, со всех сторон напирают на душу эти звуки, меланхолические, полные значения, тающие в сердце,— и во всех глубинах души отдаются эти чужие 140
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ звуки и будят чувства, чтобы, прислушиваясь к голосам Сирен, терпели они прикосновение волшебного жезла Цирцеи и, претерпевая метаморфозу, становились из чувств — похотями. Лишь волшебством победишь волшебство; сам дух должен пробудить чувства и превратить их в аффекты,— тогда, следуя правилам своего собственного искусства, они должны изливаться в прекрасных звучаниях, течь навстречу звукам природы и одолевать их в борьбе, обращая их в эхо, которое, ударяясь о дальние горы, возвращается в наш слух и уже ничего соблазнительного не заключает в себе, потому что его источник — в нас же самих и оно лишь слушается нашего зова. Природа принудительно воздействует на организм: внешние раздражители — вот силы, с помощью которых приводит она в движение рычаги тела, заставляя их исполнять свои желания и слушаться всех ее приказов. Природа могущественно правит непроизвольными движениями тела — тут управительница она одна. Когда содержащийся в крови кислород заставляет пульсировать сердце и артерии, когда поднимается и опускается грудь, в которую вливается окружающая атмосфера, когда подобно червям извиваются кишки, а зрачок сокращается под действием света,— все это природа, повелительница членов тела, она заставляет их двигаться, играть, и в этой игре человек получает из рук природы жизнь. Напротив, все произвольные движения приписаны духу, он может направлять их и видоизменять, как только ему заблагорассудится, он может и совсем не двигаться и совершать слишком быстрые движения,— как только будет угодно ему, как только он сам решит. У варваров природа чаще нарушает привилегии духа, тогда произвольные движения становятся непроизвольными, влечения — слепыми, животными инстинктами, а природа погоняет человека плетью, чтобы двигался он скорее, чтобы падал он бездыханным у цели, так и не узнав, какие силы спали в нем и для какого предназначения он был призван в этот мир. У человека утонченно развитого дух чаще проникает в сферу природы, непроизвольные движения тоже оказываются в сфере его деятельности и по крайней мере на миг выходят из-под деспотической власти внешнего. От стыда у нас краснеют щеки, от гнева кровь начинает 141
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС быстрее обращаться в теле, от бурных переживаний зрачок сокращается, от нежных чувств — расширяется, радость способствует перистальтике, печаль ее затормаживает,— во всем этом сказывается высокая сила собственной воли человека, так что все внешнее склоняется перед нею. Но ни природа, ни дух не должны доходить в своих притязаниях до крайности,— напротив, они должны мирно делить между собою власть. Пусть дух непосредственно повелевает произвольным движениям — движениям непроизвольным через посредство природы; пусть внешний мир направляет эти последние, а дух царит над ними лишь чрез посредство произвольных; тогда объединятся свобода и принуждение и организм, возвысившись, станет прекрасным цветом наилучшего самочувствия. Это верно для индивида, воспитанием которого заняты урок и случай, так что все постройки мудрости должны оправдываться на деле, в опыте; то же самое верно и для целого рода человеческого, когда практическая разумность, абстрагированная в ходе истории, и внутреннее неистовство сражаются с внешней судьбой, так что в этой беспощадной борьбе постепенно вымирает грубость, сглаживаются контуры целого и все более благородные и чистые формы замещают разрушенные линии и черты. Идея стремится к бесконечному, Природа — к узко определенному, непрестанный взаимообмен только и приводит к тому, что требования каждого удовлетворяются. Потому-то беспрестанно меняется и обстановка на театре народов — неведомые фигуры, закутанные в плащ, выходят на сцену, выступают из мрака, растут, достигают колоссальных размеров, полмира служит им постаментом, однако долго ли, коротко ли, фатум волшебным жезлом касается чела гиганта, поправшего человечество, и вот под ударами его бича колосс обращается в туман, в испарение, в облако и потоком времен уносится прочь. Постоянно отыскивается наилучшее, а не наилучшее — обречено гибели. Вот чего хочет Природа — светлого, ненарушимого покоя, необходимости, творящей тихо и незаметно и без конца воспроизводящей саму себя. Обратитесь взором к Китаю — вот болото народов, мертвое, неподвижное, гнилостное, стоящее тысячелетиями, лишь изредка, под воздействием внешних бурь, нехотя проходят по его 142
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ поверхности вялые круги,— таково творение природы! Тут любая сила скована, целое прозябает,— поле льда, где не произрастет ни один побег. Человеческому духу ненавистны этот покой и эта тишина; лишь в деятельности он являет свое бытие, применяя силу, он становится приметен самому себе, он теряет себя в ленивом покое, когда, прикованный к скале — внешнему миру, чувствует, что энергия его связана, стеснена и Медуза Природа обратила его в камень. Поэтому между ним и природой — вечная вражда, война без передышек; в беспощадной этой борьбе решается, быть ли вольности или рабству,— отвергая рабство, дух завоевывает свободу, и лишь в борьбе он становится достоин ее. Это так, и это подтвердит любая страница истории прошлого. Весь Восток погрузился в изнеженную роскошь, на Западе ее дыхание парализовало любую энергию, все человечество почти уснуло сном природы в ничем не нарушаемой тиши,— вдруг огненный шар честолюбия зародился в груди Александра, и, подобно тому как в жарких зонах стоит появиться на небе маленькому облачку и упасть на землю всего нескольким каплям дождя, как порой за считанные мгновения все небо затягивают густые, тяжелые тучи, и молнии разрывают его из конца в конец, и вот разверзаются хляби небесные и обрушивают на землю потоки воды,— так и здесь: яростный ураган родился в огненном шаре и задул с Запада на Восток, неукротимая буря всколыхнула океан народов, пенящиеся волны его уж достигли небес, и неведомо куда исчез покой, прежде сковывавший их. Прошли века, и след этих волн постепенно изгладился, природе удается наконец усмирить бурное волнение, но тут в одном из народов просыпается гордый дух римлян, безмерный, он тщится стать средоточием всего творения и всех, кто бы ни был в мире людей, стремится связать с своим бытием. И вновь поднимаются ураганы и вновь дуют они вокруг гигантской воронки, то поглощающей, то вновь извергающей воды, дикий шум прогоняет вялую дремоту, простершуюся над миром живых существ. Постоянно отыскивается наилучшее, а не наилучшее — обречено гибели: народ из народов, народ римский послужил высшей цели, теперь ему осталось лишь принести ей ИЗ
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС в жертву самого себя. Вновь недвижна гладь морская, вернулся ненавистный покой. Тут начинают бить ключи на Севере, и народы, возбуждаемые внутренней тягой к лучшему, изливают свои волны на Юг, погибающий от жажды, начинается новый всемирный потоп — великое переселение народов; существующие формы тонут в живом море, а когда вода иссякла, новый, свежий мир вышел на свет,— юная, обновленная, показалась на земле человеческая поросль. Толчка хватает на века, а потом возвращается наркотическое онемение, и оно предает дух в руки природы. И снова собирается дух с силами и на сторожевую башню народов водружает знамена религии, одной, исключительной веры. Завидев новый знак, к нему стекаются народности, и вновь выходит из берегов океан невозмутимого покоя, и проливается на этот раз на Восток, чтобы отвоевывать там гробы, и проливается на Запад, дабы искоренять там неверие, и вздымается пеной, чтобы оборонить против реформации древнюю веру, закалив ее потоками крови, но наконец знамена религии падают и тишина возвращается на поля сражений. Снова угрожает атония, но тут с небес слетает сама Свобода; она высоко держит свое знамя, ликуя, народы встречают небожительницу,— лишь несколько мгновений пребывает она среди народов, как уж вырываются из всех жерл безумные бури, и вновь колышется океан людской, и снова народы волнами бьют друг в друга, и в диком их натиске перемалываются все существующие формы. Пока же тут, на земле, неистовствует буря, на небосводе поднимаются и опускаются созвездия — сегодня, как тысячу лет назад, еще через тысячу лет — как сегодня. Беспеременно, нерушимо катят они своими путями, кружат и с улыбкой взирают со своих высот на безумствующие на Земле бури. Но и там, в высоте, не всегда было так,— пока там царил хаос, тысячекратно сменялись формы, и наконец была найдена единая, прочная форма, какая существует и поныне. Уродства односторонности рождались брожением,— однако природа не терпит однобокого и чудовищного, брожение продолжалось, алкагест50 разъедал несовершенное, пока наконец не была найдена единая, светлая точка. И вот, подобно тому как в самой внешней природе 144
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ силы достигли равновесия лишь в борьбе и из неистовой борьбы стихий вышел тот порядок мироздания, на который так дивимся мы теперь, так и в человеческом мире порядок мог вызревать лишь в условиях безначалия,— выпущенные на волю непримиримые силы должны были устремиться друг против друга и в этих бурных столкновениях достигать поставленной ими же самими цели лишь посредством своего внутреннего узаконения. Какие бы уродливые существа ни выплывали из потоков хаотического движения, сквозь самые искаженные очертания к нам обратится прекрасная форма и подлинный облик идеально преображенным поднимется над руинами уродств. История демонстрирует нам на примере персов, что деспотический гнет, изнеженный нрав и благосклонное небо могут превратить в жен целые поколения мужей; история демонстрирует нам на примере спартанцев, что неумолимый закон и мрачная суровость нравов могут вырвать из подобающего им круга всех женщин целой народности, превратив их в воительниц. История подводит к нам гигантскую тень — это Рим, и призрак его обращается к нам: Я некогда был велик и силен, говорит он,— в величье же и заключалась гибель. Дух человечества не терпит вечного господства одной силы,— дух порвал цепи, в которые заковала его моя гордыня, и вот, бездыханный, пал я на землю. В бесхитростной ребячливости живет у подножия Кордильер целый народ; для полного счастья ему довольно того, что дарит ему природа, что зреет под лучами Солнца, его желания не переходят линии горизонта, ею ограничен его кругозор,— но лишь краткий срок дарован этим детям, уже вооружаются фанатизм и корыстолюбие, и вот тигры-чужеземцы уже терзают невинных лам. Таковы феномены, какие дает нам в руки история; летописи Этны и Везувия — то же, что и летописи человечества. Пышущий жар может веками глодать нутро вулкана, пока не раздастся наконец взрыв, и не изольется огненным потоком лава, и не извергнутся целые океаны пламени, сжигающие и разрушающие всякую органическую жизнь окрест, а потом вновь воцаряется тишина, лава под воздействием воздуха распадается, становится пористой и обращается в чернозем, и растительность покрывает склоны вулкана до самого его кратера, и 145
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС люди доверчиво гнездятся над самым его очагом, но вот снова живущая в недрах душа пламени заставляет сотрясаться гигантское тело горы, дрожать в судорогах,— то же и в мире людей, все та же беспрестанная смена сил и такие же катастрофы. Так все это и должно было быть, коль скоро человеку было суждено вырваться из рабства у Природы. Человеческий дух должен творить живо и энергично, он должен тщательно отделять любые крайности, дабы, проникая друг друга, они не сливались и своим переходом не обрекали смертельному сну все силы. И сквозь все времена проходит влечение к органическому образованию — подобно тому как все пространства мироздания пронизывало влечение к формированию; через все обличья, какие принимает дух, он стремится к единому прочному облику, подобному той прочной форме, которая в течение целых эонов безмятежно взирает на него с высот небосвода. Мироздание сводится в единое замкнутое целое лишь в бесконечности; лишь в вечности достигает своего окончательного совершенства человечество как мир, замкнутый в себе. Если бы человечество когда-либо достигло совершенства как замкнутый в себе мир, так оно достигло бы наивысшего, его абсолютное счастье было бы заключено в абсолютной свободе, все препятствующее целеустремленности духа было бы отнято у внешней природы, с ее принуждением, и передано в распоряжение человека, с его волей, распри утихли бы, однако не наступило бы ни смерти, ни ленивого покоя. Людские поколения, какими выходят они на свет из чрева Природы, препоручая себя руковождению собственной воли, все стремятся к той дальней цели; однако посевы людских поколений прорастают, и поднимаются, и увядают, и Земля все кружит вокруг Солнца, а искра все светит и ничуть не приближается к нам,— подобно далеким неподвижным звездам, которые, как бы сильно ни увеличивал телескоп, все равно остаются только светлыми точками, не имеющими частей. Но если лучшее будущее все время ускользает от людей в свою даль, тем ближе к человечеству его былое, тем ощутимее его напор; человек с печалью взирает на прожитые им годы невинности, в этом своем прошлом насаждает Рай, оплакивает утерянный — утерянный 146
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ оттого, что в своей дерзновенной гордыне возмутился человек против матери Природы и дерзнул сразиться с ее всемогуществом. Итак, точку, к которой стремится он в вечно бесплодном стремлении, человек помещает за собой и думает тогда, обманутый оптическим феноменом, что все более удаляется от цели, близ которой некогда находился и которую потерял из виду по своей вине, по своему ребячливому неразумию. С печалью в сердце взирают теперь люди на те златые дни, которые, думают они, безвозвратно ушли в прошлое, канули в вечность вместе с прекрасной утренней зарею их бытия, и единственное наслаждение, которому, мнится им, вправе они предаваться в своих скитаниях по пустыням жизни, по каким блуждают они с трепетным страхом в душе,— это воспоминания о своей юности, словно по волшебству возникающие, приятно волнующие душу сны блаженного детства,— сновидения уносят людей прочь от самих себя, подальше от бессердечного настоящего, с его бедами, в куда более прекрасное прошлое. Поэтому искусство, что творит такое волшебство и являет нашим чувствам будто бы существовавшей некогда в самой действительности, но только канувшей в вечность ту цель, которую вечно стремимся мы достичь,— это искусство проистекает из сокровенных глубин человеческой природы, из самых дорогих человеку воспоминаний, из самых прекрасных его надежд. Когда человек утомился в борьбе с природой, влечение к формированию не ослабевает в нем, но творит в нем уже как художественное влечение; а поскольку будущее не дает ему ничего, кроме ничем не заполненных просторов, оно обращается к прошлому и, следуя своему идеалу, создает образы, светлые, улыбающиеся, окруженные мягким блеском, обращающиеся к человеку из глубин прошлого. Искусство, в котором наиболее деятельно проявляется это замаскированное влечение к формированию,— высший род актерского искусства. Со сцены к нам обращается высшая человеческая природа; человеческие фигуры, проходящие перед нашими глазами на сцене,— совсем не те, что в реальности стесняют наше вольное бытие; пристыженно-гордо смотрим мы на этих героев, смотрим на них снизу вверх, как смотрим на египетские пирамиды, воздвигнутые руками людей, 147
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС но колоссальностью своей вызывающие восхищенный страх даже в творце их — человеке. Что такое трагедия, как не предвосхищенный фантазией фрагмент из обыденной жизни грядущих тысячелетий? И только потому, что эти грядущие тысячелетия не так полны для нашего чувства, как одна-единственная секунда прошлого,— фрагмент, перенесенный в прошедшие тысячелетия: дух обязан соединить восприятие с идеей, а потому все замечательное, что представит будущее, он являет нам как уже реально осуществленное и представленное минувшим, ныне утраченным. Язык органически слагается в ритм, в поэзию, звук — в музыку и пение, жест приобретает значение мимики, шаг упорядочивается и становится танцем, сила, героическая мощь видна во внешней форме, пластический облик и красота просматриваются в духе и душе, страсти вырастают и становятся страстями великана, но еще куда более сильный дух держит их в узде и, величественный в своем достоинстве, светится на челе героя; произнося неумолимый приговор, рок может раздавить, но не может одолеть героя. А сама эта борьба с неумолимым роком, борьба, в какую вступает царящая в трагедии сила,— что она такое, как не все та же вечная борьба человеческого духа с внешней природой, явленная нашему чувству в образах? В этой борьбе человек уступает природе, более сильной, нежели он, потому что, победи он, всей борьбе наступил бы конец, да и поле искусства было бы тем самым пройдено до конца. То совершенное, что суждено достигнуть человеку, на что он, однако, уже не надеется,— это совершенное он принимает за уже бывшее, и тогда актерское искусство являет ему это бывшее в величайшем блеске, какой только способна придать ему фантазия. Выше, разбирая по порядку виды риторического и изобразительного искусства, мы почувствовали тягу к третьему, высшему,— к тому, в чем объединяются оба искусства, в чем связываются в идеал форма и звучание. Такое третье — соединительное звено — мы нашли во влечении к формированию,— оно, возвышаясь над неорганическим миром, проявляется в своем живом материале и возвышает до чистой красоты собственную индивидуальность. 148
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ Мы последовали за этим влечением во всех его проявлениях, во всех комбинациях, в которых сказывается его действенность, и только что обнаружили его в таких обстоятельствах, когда оно чередуется с художественным влечением и затем совершенно исчезает в этом последнем, отчаявшись когда-либо достигнуть своей цели в борьбе с внешними препятствиями,— влечение к формированию объемлет тогда уже не бесконечное, проходя мимо всех времен, но объемлет конечное, существующее в определенное время, и представляет этот фрагмент на сцене. Поэтому актерское искусство и есть то третье, что опосредует риторическое и изобразительное искусство,— в нем как идеале одно переходит в другое. Прекрасная форма — внешний облик актера — одушевляется изнутри живой душой; когда эта прекрасная форма движется мелодически и гармонически, возникает двойное искусство мимики. Звук, в котором истаивает дыхание души, облекается в прекрасную форму, он перестает быть мертвым звучанием, подобным звучанию инструмента, но становится живым пением, мимическая игра умножает его значительность,— так возникает музыкальная декламация. Красота обнимает и форму и движение одного и того же индивида и сливает их в подвижной форме. Поэтому сущность актерского искусства есть подвижная форма, возвышенная до красоты. Музыкальная декламация со всеми ее ответвлениями развивается в опере; поэзия сопрягается в ней с пением и в союзе с прекрасной формой приводит в восторг и глаз, и слух, и чувство, и фантазию. Сценический герой, вызывающий наше восхищение, уже совлек с себя все обыденное, его речи — это высший санскрит52, ритм его шагов горделив и размерен, его чувства не изливаются уже негармоническими звучаниями, они возвещают о себе мелодическим пением и, поддержанные гармонией, мощно проникают в нашу душу. Не виданное еще миром — людей, борющихся со смертью, но в самой агонии остающихся верными благозвучию, людей, которые в мгновения величайшего накала страсти все же не сбрасывают с себя оков музыки, но продолжают двигаться размеренными, сдержанными кругами,— все это являет нам сцена, являет так, как если бы в мире, какой замыкает она в своих пределах, естест- 149
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС венно было трогать друг друга песнопениями,— так соловей живет только в своих мелодиях. Поэтому на сцене на своем престоле, во всем своем волшебстве восседает музыка, и тут реальностью становятся времена, когда она могущественно царила над душами, связывая своих подданных в гармонические аккорды, когда органы речи возвышались до великой искусности и производили на свет лишь самое прекрасное. Подобно органам речи, и глаз должен явиться в своей совершенной развитости, если собирается вызвать наш интерес,— нужно, чтобы дух, обращающий к нам вспышки своих молний, стал для нас вразумителен в выражении глаз актера. Язык глаз внятнее и значительнее для глаза, нежели для ушей — звуки голоса; когда голос, слишком явственный, реальный, молчит, замирает, прерывается,— будь то в решающие моменты высшей страсти, будь то в выражении чувств столь нежных, что легкий ветерок унесет их прочь,— тогда все еще пылает и лучится иной голос, и говорит выразительно и красноречиво, и глубоко проникает в нашу душу, и оттенками выражения передает тончайшие нюансы чувств. В то самое мгновение, когда световой луч, раздражая глаз, падает на сетчатку, она стягивается, а это значит, что возбуждение под влиянием внешнего и возбуждение под влиянием внутреннего разделены здесь неделимым мигом времени, то есть совпадают и, сливаясь, дают живой жар,— точно так же в момент, когда глаз тронут ощущением, в нем уже является реакция на него — аффект, а тогда ощущение и аффект сплавляются в чувство, и это чувство запечатляется в пламенном жаре глаз, и течет навстречу нам в этой среде, и трогает нас кроткой мягкостью, и страшит дико скачущими искрами. Благодаря глазам чужая душа ближе всего подходит к нашей — души могут встретиться в поцелуе. Желая изведать глубины душ, мы первым делом глядим в глаза людей; желая скрыть от соглядатаев сокровища груди, мы первым делом закрываем глаза. Случается и так, что мы давно уже овладели всякой складкой на своем лице, а глаза все еще противятся принуждению,— упрямые, они выдают тогда глубины нашей души. Поэтому глаз — это полюс мимики, вокруг которого как своего средоточия вибрируют все движения лица и 150
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ жесты; актерское искусство, которое действует через посредство органов речи как риторическое искусство, обязано выступить и как искусство пластическое, стремясь прежде всего выразительностью глаз представить характер, воплощаемый на сцене. Полоса, которая пройдет через глаза на лице человека,— эта зона лица будет полем мимической выразительности; чувство материализуется в выражении, а выражение в свою очередь материализуется в мимике, и выражение и мимика одним и тем же путем следуют к общей для них цели искусства. Еще шире раскроется сфера мимики, если распространить подвижность на все тело человека; выражение лица расширится до жеста, а тогда вся фигура человека перейдет благодаря выражению лица, мимике и жесту к вольной игре,— возникает пантомима. По всему прекрасному облику человека разливается гармоническое движение, и душа запечатляется в красоте движущейся формы. Шаг — тоже жест, каким воля заявляет о своей решимости перейти к движению; танцевальное искусство со всеми его ответвлениями — такой жест, возведенный благодаря искусству к красоте. Пантомима, скорее, ограничивается осцилляцией внутреннего, а танец, скорее, охватывает внешнее движение, передвижение в пространстве. И в пантомиме и в танце — беспрестанный переход все новых поз, положений тела; если же сдерживать развертывание такой игры, то подобное искусство окажется недостаточным, потому что оно выражает себя лишь в беспрестанном движении. Поэтому как пластическое ваяние относится к живописи, так фигура мима относится к пластике; первое отличается от живописного образа множественностью точек зрения, возможных для нашего взгляда, а мимическое искусство в свою очередь возвышает множественность в изображении одного облика в пространстве до последовательной смены во времени, когда одна поза переходит в другую и одно положение тела исчезает в другом. Пение — это мимика органов речи, мимика — интонирование подвижного во внешнем облике человека; актерское искусство творит посредством пения и мимики, и в земном материале воплощается поэзия. Поэтому высшее, чего может достигнуть искусство 151
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС представления вовне,— это актерское искусство, то средоточие, с которым соотносится все остальное, в котором нити, разбегающиеся во все стороны, связываются в один большой узел. Поэтому в актере должны соединиться все художественные таланты, он — первый среди художников. Если влечение к формированию гармонически прекрасно развивает личность, в которой творит,— разлагает на составные элементы хаос отдельного, обособленного микрокосма, пластически организует этот микроскопический универсум и упорядочивает безначалие, превращая его в органическую взаимосвязь,— То это же самое влечение, если оно действует в актере, уже не может ограничиваться лишь той личностью, какую обнаруживает в наличном бытии актера,— ведь нужно, чтобы актер таил в себе любую личность, какую только предоставит ему поэт, чтобы он обнимал ее всем своим существом и, подобно тому как раньше он вносил в себя упорядоченность и органический строй, теперь еще раз, заново, по собственной воле, повторял такой акт творения, опираясь на высшую деятельность влечения к формированию,— тогда по собственному желанию, без труда будет он разрушать упорядоченный мир своего нутра и всякий раз создавать из его руин новый мир, какого требуют указания поэта . Итак, с каждой новой ролью актер получает новый тип 54, в соответствии с которым он должен претворять, всякий раз заново, самое свое существо. Подобно тому как Земля пережила на протяжении многих поколений множество сменявших друг друга форм и не одна природная катастрофа поражала органический строй ее поверхности, так что закатившиеся былые облики ее, выглядывая из глубины, говорят нам разве что иероглифами горных пород и окаменелостей,— так на протяжении куда более кратких промежутков времени подобные же катастрофы происходят в актере: только что сияло во всей своей красе целое мировое творение, и вот оно закатывается, а новое поднимается и занимает его место. Воспитывая человека, стремятся сформировать личность, а затем укрепить сложившееся; когда наше существо развилось в определенную индивидуальность, мы обязаны закрепить, как нечто неизменное, форму, 152
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ к которой стремимся во всех фазах нашей жизни, мы должны придать солидность, компактность характеру, чтобы незначительная сила не могла разложить его и дуновение ветерка не разрушало в единый миг труды долгих лет. Воспитывая актера, стремятся внести величайшую многосторонность в одну индивидуальность; при полном равновесии всех ее элементов, личность должна быть способной исчезать в аморфном, характер обязан обрести наивозможную подвижность в крайней текучести,— и самая незначительная сила должна уничтожать сложившееся равновесие, разлагая текучую среду. Формируя свою собственную личность, каждый из нас выступает лишь представителем себя самого — и никого более в целом человечестве; актер теряет сам себя, но зато выступает представителем всех тех героев, которых играет на сцене. Протей, он переходит из одной формы в другую, меняет облик и являет нам как тех, кто не родился еще на свет, так и тех, что полночными тенями скользят по могилам былого. И лишь когда сцена теряется в обыденности жизни и каждый из актеров, выступающих на великой сцене, начинает исполнять свою собственную роль и заполняет эту взятую на себя роль своей индивидуальностью,— только тогда наступает конец такому протеическому непорядку и при чисто демократическом жизнеустройстве никто уже никого не представляет. Поэт вручает актеру некую свернутость, а актер должен перенести ее в средоточие своей личности и развертывать внутри нее; в поэзии перед нами реют едва прочерченные, неясные, туманные образы, а актер должен вызвать их заклятиями, чтобы образы перенеслись в него, он должен заполнить их своею личностью, а тогда, являясь перед нами в четких контурах, в самой прекрасной близи, они тронут наши чувства и приведут в волнение сердца. Подобно тому как, совокупляясь, мужчина оплодотворяет женщину и, пластический ваятель в этом акте, дает женщине форму — форму, ускользающую от самого тонкого чувства, пребывающую в пространстве и во времени, а притом не заполняющую их, но, словно некий невиданный образ, плавающую в колоссальной невиданной пустоте; подобно тому как, далее, женщина цепями привязывает эту форму к материи, представляя ее вовне, и приводит 153
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС к определенности существования то, что мужчина пробудил лишь для абсолютности бытия, а затем предъявляет это существование нашим чувствам, с обостренно четкими чертами контуров его, дабы отныне оно заполняло собою пространство и время и пребывало в них особой, чужой индивидуальностью,— так, пластический ваятель образов, поэт оплодотворяет актера, представляющего образы вовне, дает ему ту же форму вне существенности, что сновидения, страшные, могучие или возбуждающие, толпящиеся вкруг нашей фантазии и оставляющие неприятное ощущение неспособности и тупости наших чувств всякий раз, когда мы пытаемся постичь их четче и определеннее. А обязанность актера, приводящего к реальности и эстетическому существованию абсолютное бытие в области чувства, заключается в том, чтобы придать материал форме, чтобы предъявить ощущению форму, отлитую в материи, в веществе, чтобы запечатлеть эту форму с наивозможной четкостью, передавая ее вплоть до мельчайших складок. Однако то, что актер и поэт, совместно действуя, призывают к бытию, не выходит на свет как третье — как обособленная индивидуальность; новая форма переходит в оплодотворенную вторую, поглощает принадлежащую той личность и обращается к нам изнутри ее, как если бы она принадлежала ей. Поэтому во взаимодействии поэта и актера первый — положительный, второй — отрицательный фактор; один творит продуктивно, другой эдуктивно ограничивает творимое первым, а в результате такого антагонизма на свет выходит, как идеал, образ, представляемый вовне. Продуктивный дух поэта стремится от бесконечного к конечному, актер, с его искусством,— от конечного в бесконечность; когда оба они встречаются в своих стремлениях, ими улавливается и со всех сторон ограничивается единственно прекрасная Средина — представляемая затем нашему чувству как художественный облик, как художественное создание. Существом ограниченным по всем направлениям, замкнутым со всех сторон предстает перед нашим внешним чувством актер; бесконечный по своим задаткам, но на всякой ступени развития — данная, конечная величина, он, обретающий предел, вступает в бесконечный ряд явлений лишь как одно звено среди всех. 154
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ Пластические создания поэзии трогают наше внутреннее чувство либо беспредельностью и далью,— поэзия исходит из конечного, но лишь благодаря тому, что художник сокрушает все преграды, какими обставлена со всех сторон действительность, эта последняя раздается вширь, обращаясь в артефакт, и тогда художественное творение становится поэмой, созданной продуктивной силой. Либо же поэт поражает наше внутреннее чувство теми самыми образами, которые столько уж раз отражались чувством внешним,— всю внешнюю природу он призывает волшебством в нашу душу и придает ей такую ширь, что она способна объять весь круг волшебных образов; тогда поэма входит в нашу фантазию как созданная эдуктивной силой. Итак, в обоих случаях поэт обращается к нашей фантазии, своими звуками он возбуждает нашу собственную деятельность, так что либо продуктивный дух перелетает через любую преграду, либо же дух эдуктивный, чтя феномены, накапливаемые чувством, составляет в воображении образ внешнего. Актер же всегда обращается лишь к нашему непосредственному чувству; чуждая сила отмерила ему меру его, и он не может ничего ни прибавить к ней, ни отнять у нее; каков он, таким и постигает его наше чувство, и дух своей собственной деятельностью не может что-либо присовокупить к образу, который доставляется ему ощущением. Поэтому актер вечно будет ставить предел поэту, вечно останется на его стороне отрицание. Как мрамор — перед скульптором, так здесь личность ставит преграду перед поэтом, как задающая предел аморфность; как ожила, будучи изваяна, созданная Пигмалионом статуя, так и здесь жизнь спешит навстречу художнику, опережая форму. Как в античности светотень совершенно совпадала по форме с колоритом, продуктивная живопись — с эдуктивной, а потому в античности и заключена точка неразличимости обоих родов живописи, так в актере, представляющем образы вовне, заключена точка, в которой сливаются воедино человек фантазии и человек чувства,— исходя из этой точки, искусство вновь распадается на плюс и минус. Перед поэтом, работающим для сцены, открыты 155
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС поэтому два пути, и только от его желания зависит, который из них избрать. Продуктивный драматический поэт — трагик, эдуктив- ный — комедиограф. Творящий для сцены продуктивный поэт одаряет своего героя бесконечностью; всю полноту возвышенной человеческой силы, произведенную его духом в самосознании, поэт концентрирует в одном индивиде, а затем приводит в движение всю эту преисполненную энергией полноту, так что она творит, ширясь по всем направлениям, и деятельностью своей, словно Солнце, переполняет самые отдаленные пространства. Однако сцена, на которой действует герой,— не пустое пространство, герой ввергается в природу, и если в нем вольно развивается и воздействует на окружающий мир энергия, то он обретает в мире противную себе энергию, и та мощно стесняет его во всех его действиях, на давление отвечает давлением, на действие — противодействием, оспаривает у него бесконечность, которую заполняет сама же, и принуждает его вступить в конечное и в определенные ему очертания. Такую противную герою силу поэт изображает нам мертвой и действующей бессознательно,— для него это Судьба, и мир, в котором действует герой, тоже мертвый, уже совершенно законченный, так что в нем погасла творческая сила. Или же, иначе, поэт изображает эту силу не мертвой, а действующей сознательно и мудро,— тогда это для него Провидение, и тогда сама сфера, в которой вступает в действие герой, оживает и становится живой природой, и в ней пластически творит величайшая сила, и творит вечно, и никогда не овеществляется в своем творчестве. Когда герой, великий в своей порочности, угрожает в своей безумной ярости нарушить сам порядок вещей, когда неукротимые безмерные стремления его приводят в смятение Землю и предвещают чудовищные катастрофы, когда никакая человеческая сила уже не в состоянии обуздать отчаянно дерзкого, тогда Провидение бдит и ведает каждый его шаг; Провидение полагает предел безумствованию, и отмщающая его десница низвергает преступника с одинокой высоты. Когда же герой, великий своей добродетелью, равным образом потрясает своей непомерностью существующий 156
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ порядок, когда, слишком благородный, чтобы быть просто человеком, он не может оставаться долее в безопасности среди своих сводных братьев,— тогда небеса признают в нем сына, требуют его назад, принимают в лоно свое, и вот, полубог, пребывает он среди бессмертных. Действующая извне Справедливость, сознательно награждающая добро, наказующая зло, божество, творящее и правящее, вознесшись высоко над всем человеческим,— вот что направляет тогда противную герою силу, в которой заложена преграда непомерным злобе и доброте и с которой вынужден сражаться герой. Но если эта действующая извне сила творит слепо и бессознательно, сыплет молниями, куда ни направит их Случай, нимало не заботясь о том, будет ли повержен ими гордый дуб или куст, склонившийся к земле,— тогда это Фатум, неумолимая Судьба, восседающая в бесконечной пустоте, простершая свой скипетр над земными событиями и равномерно приковывающая к правилу Необходимости как дух самого мужественного воина, так и душу самого презренного раба. Трагический поэт и являет нам борьбу бесконечной человеческой силы с бесконечной силой Природы; эта последняя для него либо живая, либо мертвая, либо Провидение, либо Судьба; поэт прослеживает все катастрофы их поединка вплоть до самой последней, когда гибнет, не может не погибнуть сила человека, потому что Природа не может потерпеть поражение, не уничтожив вместе и нас. Как продуктивно творящий живописец пластически слагает средствами светотени борьбу Света с Тьмою, тлеющую в колоссальности пустоты, как вся его живописная картина есть с этой стороны не что иное, как представление такой борьбы, даже целого военного похода, где то побеждает и сияет своим светом рвущаяся наружу сила, то берет верх и ложится тенью другая, сдерживающая, мрачная,— Как музыкант живописует нам все ту же борьбу размеренного тона с ужасающей тишиной, заполняющей немотствующую природу, как полнозвучный аккорд величественно, достойно выступает у него против тупого беззвучия тишины, смиряется в паузах лишь для того, чтобы вновь встать в полный рост и, собрав составляющие его интервалы, идти на новый бой,— и так до тех пор, 157
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС пока он совершенно не замрет, растаяв в атмосфере; как музыканту консонирующее созвучие возвещает победу основного тона и порядка, а диссонанс — поражение их от внешнего, враждебного им принципа,— Так продуктивно творящий драматический поэт являет нам своего героя в полном вооружении в тот миг, когда тот острием своего меча касается герба Природы, а она, вызванная им на поединок, выезжает на арену с опущенным забралом. Он выходит на бой с бесконечностью, а потому бесконечность должна объять и его существо,— иначе, неровня ей, он не будет допущен к поединку; он должен быть благородных кровей; всеми силами, какие скрывает в себе Природа, должен обладать и он, и Природа должна разглядеть в нем свои же блеск и изобилие — или же не принимать вызова. Поэтому трагический герой должен быть существом великим и совершенным, все человечество должно, сжавшись, войти в него и развивать изнутри него свои деяния, подобно тому как человеческий род развивается в отдельных индивидов; колосс, он должен восстать перед нашим воображением и заполнить его. И точно так же как высшие духи, желая стать вразумительными смертным чувствам, вынуждены скрываться в земных покровах, так возвышенный гений поэта должен перейти в личность трагического актера, чтобы он мог разговаривать с людьми как равный; вот почему все то, что трогает в поэзии наше сердце лишь через посредство аффекта, здесь вступает в сердце непосредственно через ощущение, входит в него из привычного и хорошо знакомого ощущения, и если в одном случае тончайшие колебания уносятся прочь, не услышанные никем, то здесь они громко отдаются в глубинах сердца. Герой действует, вселившись в личность артиста; изнутри этой личности он должен открывать себя патетически-возвышенно, могучие, но, подобно львам, впряженным в колесницу Амура, послушные страсти должны находиться в его распоряжении; самыми сильными чувствами он должен возвещать о себе; сдержанная сила за- печатляет достоинство и благородство на всяком деянии, какое бы ни совершил он в сознании своего величия. Когда же мы видим этого благородного человека в ожесточенной борьбе с самим собою и с природой, то 158
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ почтительно взираем на него из глубины; его вид переполняет гордостью нашу грудь, а душу попеременно наполняет печалью и испугом; печалью — когда мы созерцаем его падающим жертвой суровой необходимости, испугом — когда узреваем могучую силу, обрушивающуюся на него подобно водопаду. А когда потом могущественная судьба предрешает его гибель и звезды огненными письменами пишут приговор судьбы на зубцах небесной твердыни и, наконец, настигает его месть тайных сил, тогда наше участие сопровождает любимого героя до самого края бездны, которая разверзается, чтобы поглотить его,— последняя дань сердца павшему под ударами судьбы, стекает слеза, ибо погиб он несломленным, несокрушенным — и целокуп- ным унес в мир иной свое величие, величие человечества. Человек, действующий по собственной воле,— вот объект драматического поэта, однако продуктивный и эдуктивный художники рассматривают его с противоположных точек зрения. Для одного из них человек всечасно памятует о своем высоком достоинстве, гордо сознает свою собственную силу и возмущается против чуждых сил, жертвуя жизнью ради сохранения своей свободы, а для другого человек давно уже отказался от бесполезной борьбы, отказался от свободы, чтобы обеспечить свое существование, присягнул на верность внешней природе и признал ее власть над собой. Но признать над собой права природы — значит одновременно подписать акт отречения от всех принадлежащих человеку по рождению прав и привилегий; присягая силам царства теней, человек отрекается от свободы, приносит в жертву ужасным божествам свое человеческое достоинство, только чтобы они позволили ему жить и наслаждаться жизнью. Природа, победительница, не отказывает ему ни в покойной жизни, ни в наслаждениях и требует взамен лишь одного — чтобы он сделался существом пассивным, но зато она отняла у него самое ценное — мужскую силу, теперь он платит ей дань, она захватила самые прекрасные и духовные его владения и одарила своего вассала земными благами. Дух продался дьяволу; векселя, выписанные на будущее, он поменял на наличную действительность, с тем 159
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС чтобы она не вырывала у него из рук ценных бумаг; кровью сердца подписал он договор, и теперь лукавый, которому он обещал свою душу, осыпает его золотом, силой и могуществом и всяческим наслаждением, какого только ни пожелает воспаленная похоть. Человек, которого объективный мир сумел засушить минеральными осадками, задушив все живое в нем сгустками вещества, этот человек, готовый разойтись в материальном без остатка,— герой эдуктивного поэта, изображаемый им в комедии; в то же самое время продуктивный поэт являет нам человека, как бы готового обратиться в пар, стремящегося претворить в духовность последние остатки материального в себе и усиливающегося вовлечь сам объективный мир в водоворот своих начинаний. Поэтому комедиограф отыскивает свои персонажи в кругу обыденного человечества; в низменной жизни, где процессы окостенения протекают быстро, он находит множество зоофитов 55, изготовляет препараты и демонстрирует их нам со сцены. И точно так же, как эдуктивный живописец, пользуясь средствами колорита, изображает предмет во всей его реальности игрою красок, как карнация воспроизводит до тончайших оттенков индивидуальную особенность тела, как обостренным взором художник замечает тончайшие черты внешнего облика человека и послушная кисть чарами цвета принуждает явиться пред чувствами все замеченное глазом,— так поступает и эдуктивный комедиограф, портретист действительного мира. От реального возможен прогресс к абсолютному и бесконечному, от абсолютного и бесконечного — регресс к нулю и абсолютному ничтожеству. Прогрессом овладела трагедия, высшая цель которой — это высшая свобода в бесконечности; регресс присвоила себе комедия, крайняя степень зависимости при абсолютном ничтожестве — вот что стоит у нее перед глазами. Подобно тому как физик-эмпирик дробит материю на бесконечно малые атомы, неделимые и непроницаемые, находящиеся в пространстве и заполняющие его, подобно тому как он складывает из этих пылинок большие объемы вещества, а из них строит целое здание Природы,— Так и для эдуктивного поэта человек — такой минимальный элемент; индивиды, атомы человеческого мира, 160
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ сжимаются у него в бесконечно малые величины, пока не исчезают для его чувств,— дойдя до самого малого, он вынужден тогда остановиться. Трагического героя несет вперед в бесконечном пространстве вольная, ширящаяся сила; героя комедии такая пружинящая сила покинула, и он поскорее мчится в точку позади себя, чтобы, скрывшись в абсолютно неосязательной малости, избежать последних остатков внешнего принуждения. Поэтому символ первого — ~-, символ второго — —, и мы сейчас во второй раз сталкиваемся с анализом и его двумя дисциплинами — дифференциальным исчислением и исчислением бесконечно великих,— но только низведенными из сферы умозрения в область фантазии. Поэтому для комедиографа центром перспективы, в которой сходятся все линии, выступает та точка нуля, в которой, постепенно сжимаясь, исчезают и дух и сила человека; всех своих персонажей он гонит в эту точку, все они постепенно уменьшаются, и такими уменьшенными он представляет их нашему чувству. Бессчетны у него возможности выбирать для своей цели угол зрения,— можно смотреть так, что одна сторона предстанет в перспективном сокращении, а на другой стороне предметы покажутся преувеличенными за счет своих соседей, при этом возникает множество карикатурных изображений, веселящих зрителя. Трагического актера оплодотворяет его собственная фантазия или фантазия поэта; воплощая образы, витающие в светлом эфире перед фантазией, актер рисует их на себе, на поверхности своего тела, своим внешним видом являя нашу же собственную внутреннюю природу; комического актера оплодотворяет природа, и тогда поэт лишь посредник между мимом и внешним миром,— подобно тому как гладь озера отражает цветы и кусты, актер непосредственно отражает свое окружение. Следовательно, и комический актер выступает как сила эдуктивная в отношении природы и ее толмача — поэта; форму, которую последний черпает из великого океана, актер должен вновь связать с материей своего тела и, живой портрет, должен поразить нас верностью натуре и правдоподобием. Как Гаррик чертами своего лица воспроизводит черты лица своего усопшего друга, словно по волшебству вызывая 6-2615 161
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС облик давно ушедшего из жизни, так комический мим выражением своего лица передает выражения лиц действительности,— мы смотрим на сцену, эту живую картину, и вдруг с удивлением замечаем на ней знакомых нам людей, словно перенесенных сюда из круга нашего опыта: они приветствуют нас, улыбаются нам, воспоминания встают из могил и, облекшись в тела, творят на сцене перед нашими потрясенными чувствами. Тенденция комедии — в том, чтобы умалить своего героя; ей хочется исчислить бесконечно малое в человеке, она высматривает все его слабости, выведывает все заблуждения, в которые он впадал и еще будет впадать; все проступки, свидетельствующие о его слабоволии, у нее на счету, любые предрассудки, с их призрачными личинами, когда-либо вызывавшие в нем страх, для нее самые дорогие гости, молнии ее насмешек немедленно пожирают позолоту нимбов, окружающих царственных призраков, которым герой приносил жертвы на алтарях, и вид голых королей вызывает громкий хохот зрителей; все ложные представления неумолимо вытаскиваются ею на свет божий, злорадно сдирает она хвосты, туманности, фотосферы с микроскопического ядра кометы и презрительно бросает его под ноги глубоко униженному,— так древний остроумец поступил с ощипанным петухом, бросив его под ноги Зенону 56. Поэтому комедия ближе всего подходит к своей цели, когда принижает все самое великое и благородное, пред чем люди склоняют головы, когда она громкими именами пробуждает в нас величественные образы, а затем, создавая острейший контраст, калечит и коверкает эти образы на сцене, то есть когда она пародирует трагедию. Тут и самые бессмертные боги не чувствуют себя в безопасности перед ее стрелами; Юпитер с его великой цепью превращается в хвастуна в шутовском колпаке с бубенчиками; Аполлон — в шарманщика, у которого, недовольно ворча, неуклюже пляшет слепой фатум со связанными устами; Геркулес, словно Гаргантюа, объедает целые страны, а на великом карнавале и весь прочий сонм богов шествует комически важно во всевозможных забавных масках. Поэтому комедия — настоящее пристанище сатиры; во времена Аристофана афинская сцена призывала на свой суд все происходившее в государстве; государственные 162
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ мужи, воины, философы — все проходили по сцене, и бич порицания сурово карал их глупости и прегрешения. Главный реквизит комического поэта — остроумная насмешка, легко подмечающая слабые стороны персонажей и не отступающая ни перед каким величием, достоинством, авторитетом, а цель поэта — комический эффект. Если поэт счастлив в своих начинаниях и ловко подмечает смешное, он заражает нас веселостью, смехом, радостью и изгоняет мрачную суровость. Когда трагический герой взрывается перед нами словно вулкан, мы внутренне содрогаемся и замираем; смеясь, мы внутренне освобождаемся, когда комический герой, съеживаясь, с треском исчезает перед нами, обратившись в точку; в обоих случаях мы можем и проливать слезы. Трагическая сцена возвышается перед нами, и мы с священным благоговейным трепетом взираем на фигуры, проходящие по ней, а комическая сцена опущена до того, что зритель с насмешкой, сверху вниз смотрит на людей, занятых на ней своими мелкими делишками. В сравнении с этими комедийными персонажами мы сами — высшие существа; если приложить к нам ту же мерку, мы выглядим колоссами, вроде Гулливера в стране лилипутов; сознание, что мы — лучше их, возвышает нас, и так наблюдаем мы за микроскопическим племенем людей, способных кружиться и шалить в капельке воды; вид малости подчеркивает наше величие, наши тщеславие и злорадство этим весьма утешены, мы же, созерцая эту картину, покидаем населенный пигмеями мирок радостные, довольные, веселые. Когда воображение перевешивает в нашей душе силу непосредственных чувств, когда внутренний продуктивный дух берет верх над способностью воспринимать внешние впечатления, когда ощущение отступает перед аффектом, тогда здоровье души нарушается,— возникает гиперсте- ническое состояние; в пароксизмах лихорадки явления теряют форму и связь, весь внешний мир дрожит и трясется перед нашим воспаленным взором, глаз, утратив остроту, разбирает лишь самые общие черты, лишь самые сильные воздействия аффицируют нервные волокна, которые и без того перенапряжены, все детали тонут в туманных бредовых образах, которые рисуют в нас внешние предметы. Зато фантазия населяет мир сказоч- 6* 163
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС ными существами, которых производит сама же, безумные фигуры, самые замысловатые порождения вырываются из ее нутра, переходят в объективный мир, призраки смешиваются с реальными феноменами, реальное пускается в дикий пляс с фантастическим, образы фантазии сплетаются с внешними впечатлениями и ввергают в свой круговорот наше самосознание. Если же непосредственные чувства перевешивают в нас силу воображения, если эдуктивная способность связывает на поверхности тела любое воздействие духа на сферу внутреннего, а единство чувства уступает множественности восприятий, тогда здоровье души нарушается,— возникает астеническое состояние; объективный мир расширяется тогда в той мере, в какой сфера чувствования сжимается перед духом и становится недоступной для него; тогда самый слабый напор вызывает повышенное раздражение нервов, раздражения, которые обычно вообще не воспринимаются, гулко отдаются в самых живых ощущениях, объективный мир распадается на составные части и каждая часть складывается в особый, замкнутый в себе мир, который в свою очередь воздействует на нас; нас заливает многообразие всевозможного, оно утомляет дух и подавляет его деятельность; бессильный противостоять натиску внешнего, дух пытается хотя бы сбросить внешнее с себя, но и тогда его реакция ограничивается слабыми судорожными вздрагиваниями. Драматическое искусство исцеляет оба эти противоположных болезненных состояния души. Трагедия действует на нас бодряще; склонный к вялости органический склад обретает в ней такой раздражитель, который возвышает его и приводит его в равновесие; напротив, комедия будет действовать угнетающе; органический склад, склонный к перенапряжению, встречает в ней такой ответный раздражитель, который укрощает era и настраивает гармонически 57. Должно оыть и то третье, что не бодрит и не угнетает, но лишь хранит имеющееся, то третье, которое, если уж в органическом складе человека обретена какая-либо точка гармонии, не сдвигает ее ни в сторону гиперстении, подобно трагедии, ни в сторону астении, подобно комедии, а хранит неизменное, чисто стеническое здоровье человека. Такое третье — идеал, раздражение сливается в нем с реакцией на раздражение, трагедия и комедия переходят 164
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ друг в друга; такой идеал — высшая драма, превосходящая и трагедию и комедию. Герой, какого представляет нам высшая драма, и не гигант, дерзновенно и самонадеянно вознамерившийся раздавить сам внешний мир, и не пигмей, который в объективном мире пугается собственной тени и дрожа забивается в угол, когда воздействует на него внешний мир; такой герой — человек в высшем смысле этого слова,— сознавая свои границы, он не пытается дерзновенно творить невозможное, но не робеет и не отчаивается перед достижимым. Для него борьбе с внешней природой уже наступил конец, однако борьба не завершилась ни поражением ее, ни поражением его, но он перенес в природу закон, почерпнутый им из своего средоточия, а природа добровольно подчинилась гетерономному ей началу, потому что чужая воля не вознамеривалась навязать ей что-либо противное смыслу, а только возвращала ей хорошо усвоенную и одобренную ею же норму,— зато герой добровольно подчинился ее принуждению, тем более что конечный исток такого принуждения заключается в собственных его причинных связях, а, покорившись по видимости стороннему направлению, он установил такое взаимосогласие внешнего и своего собственного внутреннего мира, которое позволило ему сохранить свою самостоятельность и устраниться от беспрестанных стычек свободы и необходимости. Он не встает на котурны, не скрывает черт лица своего за расписными личинами, не внушает пышностью чужих перьев недосягаемого для него величия, но зато и не калечит себя, превращаясь в смешного арлекина, не ищет силы в уродстве и не полагает свое предназначение в крошечном и мелком, чтобы и самому съеживаться до размеров булавочной головки,— цель его исключительно в совершенной соразмерности форм, в равновесии всех его сил. Не атлет, чтобы бороться с внешними силами, пока не вывихнешь себе бедро, но и не столь слабосильный, чтобы падать пред ними во прах, он состоит в тесном союзе со всеми дружественными ему силами — не раб их, он и не в распре с ними. Позитивный трагический поэт являет нам деспотизм человеческого духа — человек-деспот бунтует против любого внешнего принуждения, срывает с себя путы при- 165
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС роды и, не ведая меры в своей гордыне, требует от природы, чтобы та исполняла все его прихоти; негативный комический поэт являет нам демагогию природы,— многообразие природы, этот многочисленный демос ее, стремится подавить в нас единство, и она повелительно требует от нас, чтобы воля наша тонула в ее принуждении. А идеальный драматический поэт стремится установить подлинный республиканский строй между человеком и природой, когда обе стороны взаимно господствуют друг над другом согласно принципу равенства, взаимно слушаются друг друга согласно принципу свободы и обретают единство в многообразии, а многообразие в единстве. Аффект направляет трагического героя, в аффекте рождаются его решения, однако решения, которые не одобрены самой природой через посредство ощущения, остаются как бы формальными; герой пытается осуществить задуманное и погибает от невозможности сделать это. Ощущение направляет комического героя, в ощущении — языке, которым природа возвещает ему себя,— и вызревают его решения; однако решения эти не получают одобрения духа в аффекте, а потому дух не придает своей формы материалу, не овладевает им,— так что это не решения, а чистейшее принуждение. В драме природа и человеческая воля должны объединиться в тесный союз, ощущение и аффект — слиться в чувстве, и в чувстве должно вызревать решение, получающее материал благодаря непосредственным органам чувств, а форму — благодаря фантазии. Отношения духа и природы складываются у трагика так, что это напоминает отношения между мужем и женой у некоторых варварских племен: муж горд, надменен, жена унижена, служит вьючным животным и, как рабыня, лежит у ног мужа; у комедиографа природа находится в том отношении к духу, что у иных негритянских племен женщина — амазонка, управляющая решительно всем,— к мужу, который обязан повиноваться ей как раб. У создателя драмы будет царить то более тонкое отношение между духом и природой, какое известно лишь более развитым индивидам в более развитых нациях; природа была враждебна духу, теперь же стала его возлюбленной, она требует того, чего хочет он сам, его желания совпадают с ее волей, принуждение уже не 166
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ влечет силой, но оба по доброй воле ведут друг друга, и слушающийся слушается по доброй воле, и повелевающий лишь отражает в себе волю слушающегося,— потому что дух и природа слились воедино и всякое принуждение совершается отныне в таком единстве и через посредство его. Поэтому в идеальной драме герой уже не сражается с неумолимым роком, обретая покой лишь в гибели и уничтожении, как в трагедии; он не стонет под гнетом фатальных обстоятельств, которые давят на него словно кошмар, и не обретает покой лишь в трусливом отступлении и пассивной лености, как в комедии; герой драмы получает покой благодаря упорству и неутомимому движению, лишь в равновесии, любви, симпатии. Подобно этому, сила притяжения Солнца действует в мировом пространстве на небесные тела: когда собственная инерция движения тела превышает силу притяжения, масса небесного тела в своем безумном беге пересекает по параболе всю даль творения, беспрестанно ищет точку, в которой могла бы повернуть назад, и никак не находит ее; когда сила притяжения поглощает силу инерции движения, материя, испытывая лишь притяжение, погружается в океан Солнца и, увлекаемая его вращением, связанная со всей его массой, лишенная независимой от него силы, начинает вращаться вокруг его оси вместе с другими составляющими его частями; и только тогда, когда обе силы оказываются в равновесии, путь небесного тела замыкается и становится умеренным эллипсом, и планета уже не кружит инертно вместе со всей массой Солнца и не блуждает в безмерной дали, но постоянно, упорно, всегда следуя одной и той же замкнутой орбитой, описывает свой путь вокруг Солнца — никогда не стоит на месте и никогда не спешит чрезмерно. Трагедия ведет свое происхождение с празднеств в честь богов, с тех дифирамбов, которые исполнялись во время торжества Вакха; трагедия словно сошла к смертным от бессмертных, была введена буйным вдохновением, ее приветствовали согласные крики ликующей толпы, и она была тогда принята на театр. Образцом продуктивной драматической поэзии может послужить нам Эсхил: колоссальная сила воображения ввергает нас в мир титанов, голова наша кружится, ужас охватывает нас, когда поднимаются на наших глазах 167
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС гигантские массы, направляя свое движение друг против друга, когда они, подобные огромным теням, что вершины гор отбрасывают на облака, пребывают между небом и землею и грозно теснят небо и землю. Комедия пошла от сельских жителей Аттики, от низшего сословия, и все же нашла путь на сцену; зачата и рождена она в лоне природы; простота, грубое прямодушие дали ей жизнь; сначала фарс пришелся по нраву черни, потом сатира стала доставлять удовольствие и более тонкому чувству. Образцом эдуктивной драматической поэзии может послужить нам Аристофан; стоит волшебному его жезлу коснуться самых великих, самых достойных предметов, и они уже исчезают, обращаясь в прах; насмешник, он и самых первых героев являет нам в ночном халате, а остроумие его таково, что от него падают с алтарей идолы ложных мнений. Из древних к идеалу ближе всего подошел Софокл; Эсхил увлекался гигантским, а Софокл оставался верен одному подлинно великому. Еврипид отклонился от идеала в сторону комического; он стремился передавать черты такими, какими находил их в природе; лица его героев — портреты, почерпнутые в опыте. Как всякий идеал, так и идеал драматического искусства достижим лишь во взаимодействии обоих полов; лишь для этой игры противоположных сил разрешима в полном объеме проблема, как связать в один и тот же момент времени, в едином действии чувство в его предельной возбудимости внешним и фантазию в ее предельной деятельности, что для отдельного индивида возможно лишь при болезненной предрасположенности, притом во временной последовательности. Поэтому герой высшей драмы не может быть обособленным индивидом того или иного пола, первую роль должны разделить между собой оба пола, пластически слагая в прекрасной гармонии с собою и с природой самое великое, чего только может достигать искусство. Итак, и здесь из неизмеримой дали яркой точкой светит нам идеал, и даже проходящие тысячелетия не дают параллакса, позволяющего измерить удаление его от нас во времени,— подобно этому, весь путь Земли вокруг Солнца не дает параллакса, который позволил бы измерить расстояние до Сириуса. 168
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ Мы подошли теперь к концу нашего исследования, найден высший идеал высшего искусства, и цель достигнута. Над этим идеалом нет уже ничего, и мы можем теперь лишь бросить взгляд назад, стараясь охватить целое единым взором и снять карту местностей, по которым мы прошли. Все единое, что бы ни заключалось в нашем существе, раскалывается на две стороны, и каждая из этих сторон едина лишь в своем противостоянии другой, внутри же себя в свою очередь раздваивается. Первой целью, какую мы ставили перед собой, было продемонстрировать то, что полярность, ветвясь бесконечно, пронизывает все бытие. Высшая полярность, с которой встретились мы прежде всего,— это полярность Ума и Природы; вот два полюса всебытия, вокруг которых вращается весь универсум; для нас в этой полярности заключался исконный раскол, обусловивший все прочие. Для идеалиста-метафизика Ум — это положительный, а Природа — отрицательный полюс; реалист-физик переворачивает такой порядок, и у него отрицательное будет там, где у первого было положительное, Южный полюс — где у первого был Северный. Философ идеала поднимает нас до точки безразличия — это экватор, пролегающий между идеалистом и реалистом; для него положительное и отрицательное относительны, оба начала равно действенны, одинаково представляют собою силу и различаются лишь направлением, для него главное — антагонистическое отношение двух начал, а обозначение факторов безразлично — все равно, где ставить плюс, где минус. Поэтому для идеального натурфилософа (для математика), в ком соединяется физик и метафизик, Природа и Ум — одинаково вольная деятельность; каждая может быть возвышена до положительного начала, не прибавляя от этого в энергии, и каждая может стать отрицательным полюсом, не теряя от этого энергии. Он со своей позиции рассматривает Ум и Природу как состояние чистого равновесия,— ни Природа не действует на Ум принудительно, ни Ум не заходит, охваченный гордыней, в сферу Природы, и все же они обретают покой не в инертной лености. 169
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС Природа в противоположность Уму распадается на мертвую Природу, или материальный мир, и живую Природу, духовный мир людей; мертвая Природа простирается перед нашими внешними чувствами как феномен, одухотворенная Природа протекает перед нашим внутренним чувством как событие во времени. Мертвая природа в своем натиске на Ум раскалывается на неорганическую природу и организм, первая противостоит Уму, второй же исходит от Ума и направляется в бесконечность. Для эгоистически мыслящего идеалиста-физиолога положительный полюс принадлежит организму: организм обладает запасом жизненной силы, напирая на природу, он вынуждает ее силой уступить ему его жизнь, он сохраняет сам себя и хранит свою цельность против воздействий; лишь когда энергия оставляет его, он вновь опускается в лоно неорганического. Для реалистически мыслящего химика-физиолога активный полюс принадлежит природе, а организму оставлена одна восприимчивость. Для такого физиолога жизнь — высший феномен, порождаемый комбинацией неорганических феноменов; законы живого — все те же законы мертвого, природа приготовляет жизнь из чистой материи в царстве теней, и сама же подательница жизни, когда ей только будет угодно, требует свой дар назад. Для физиолога идеальности жизнь возникает лишь во взаимном противодействии организма и неорганической природы; нужно, чтобы соединилось внутреннее и внешнее, порождая явление жизни; если перевешивает то или иное, здоровье организма неустойчиво, лишь в равновесии того и другого заключено высшее благополучие организма. Ум раскалывается на дух и сферу чувствования, одним он противостоит Природе, другим направляется на себя самого. Поэтому для психолога-идеалиста дух — положительный, а сфера чувствования — отрицательный полюс; для него дух деятельно творит изнутри себя самого, тогда как сфера чувствования, исключительно пассивная, лишь воспринимает воздействия духа. Для реалиста, напротив, сфера чувствования — плюс, дух — минус, для него склонность царит над мыслью, никогда не заблуждаясь, она утверждает нас на почве опыта, тогда как идея, пребывая по ту сторону действительности, окружает нас обманами. 170
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ Психолог идеальности видит лишь взаимодействие двух начал, в математическом анализе обретает он вечные законы, которым они подчинены, и, напротив, его нимало не беспокоит направленность факторов. В отношении сферы чувствования к духовной природе положительный полюс для эгоистически мыслящего психолога — всегда на его стороне, человеческий мир тонет в его собственной личности, лишь он сам и полагает этот мир; реалист же самозабвенно погружен в человечество, которое эгоист перемещает внутрь своей души, лишь человечество полагает его самого, реалиста; а в идеальном личность обоих сохранена и эгоизм опосредуется космополитизмом. В отношении сферы чувствования к организму вновь проявляется все тот же двойной взгляд, и единство вновь обретается в зените — между восходом и заходом. Поэтому дух, сфера чувствования, организм, неорганическая природа — это четыре фактора, на которые распадается для нас всебытие, а каждый фактор в свою очередь распадается вновь. Дух раскалывается на мыслительную силу и способность восприятия, одною он сопряжен лишь с самим собой, другою — с природой. Для взгляда идеалиста мыслительная сила — плюс, способность восприятия — минус; для взгляда реалиста первая — чистая пассивность, другая — подлинная деятельность, для взгляда идеального они противоположны, лишь если представить себе безразличие их плюса и минуса. Сфера чувствования раскалывается на непосредственное чувство и фантазию, благодаря первому она соприкасается с природой, благодаря второй — с духом. Реалисты и идеалисты вновь разойдутся в вопросе о том, на какой стороне активность, на какой — пассивность, идеал же соединит оба начала в третьем, это третье — не первое и не второе, но каждое из них примиряет с другим. В организме мы обнаруживаем дуализм возбудимости к внешнему и возбудимости к внутреннему, первая будет активным фактором для реалиста, вторая — для идеалиста; в идеальном обе вновь разделяют между собою жизнедеятельность, будучи равно необходимыми для благополучия организма. В неорганической природе мы обнаруживаем раскол на силу отталкивания и притяжения. С точки зрения 171
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС идеализма положительное начало принадлежит силе отталкивания, продуктивна для него природа в ее становлении; с точки зрения реализма отталкивающей силе принадлежит отрицательный полюс, сила притяжения, эдуктивная сила, поглотила силу отталкивания, и природа, будучи эдуктом, стала неподвижной и постоянной; идеальный взгляд сохраняет обе силы, противополагая их лишь по направлению и конструируя в их антагонистическом противоборстве неорганическую природу как продукт-эдукт. Подобно тому как материя в неорганической природе раскалывается на силу отталкивания и силу притяжения, человек в живой природе раскалывается на мужчину и женщину; как раскалывается всебытие на Ум и Природу, так раскалываются два пола. Для мужчины женщина — это Природа; как природа заходит своим творчеством в сферу ума, так и женщина — в сферу мужчины. Для женщины мужчина — это Ум; как ум заходит в сферу природы, так мужчина — в сферу женщины. Для эгоиста мужчина — личность, женщина — всего лишь вещь; для него природа — вечно мертвое, что получает жизнь лишь от него самого. Деятельность лишь в мужчине, а в женщине только пассивность, в нем — полнота, в ней — пустота, в которую изливается его деятельность. По его мнению, варвар поступает законно, когда покупает себе жену-рабыню и впрягает ее, первое среди домашних животных, в мельницу трудов. Распутник, похоти которого женщина служит орудием, какое за ненадобностью тотчас же выбрасывают, поступает умно и справедливо, а также единственно достойно своего предназначения,— тем достойнее, чем сильнее пластическая способность, с которой воздействует он на противоположный пол. Для реалиста женщина — госпожа; красоте должна принадлежать безусловная власть, духу положено рабски повиноваться ей. Единственно достойными похвалы были бы изнеженный фат, впрягшийся в колесницу кокетки, покорной узде тщеславия, и глупец, согнувшийся под плетью жены,— оба гордость человечества; эпоха средневековой галантности — период высшего расцвета гуманности. 172
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ В идеальности господство исчезает в любви, и ни один не подчиняется, ни один не повелевает, ни один не клянется в верности, ни один не требует клятв. Как раскалываются внутри себя Ум и Природа, так в свою очередь раскалываются внутри себя мужчина и женщина, и, подобно тому как первые две стороны соприкасаются в сфере чувствования и в организме, так соприкасаются вторые две в мужском и женском начале. Как в сфере чувствования преобладает дух и душа посредством ее пластического образования настраивается так, что становится восприимчивой к воздействию внешней природы, так в мужском начале царит дух и лишь склонность раскрывает это начало для ощущения. Как в организме преобладает природа и лишь благодаря упражнению, гимнастике организм становится восприимчив к воздействиям духа, так в женском начале царит природа, доступная аффекту лишь благодаря склонности. И подобно тому как человек обретает бытие, когда сходятся душа и организм, которым сопротиводействуют Ум и Природа, и, будучи индивидом, хранит свое существование, так человеческий род воспроизводится в антагонистическом противоборстве мужского и женского начал и тем хранится от вымирания, и молния жизни ударяет в материю, и куда она ударяет, там сырое складывается в форму, и куда она не ударяет, там увядает форма и обращается во прах, и так поколения выходят из могил и скрываются в могилах. Как в физике унитарии, признающие лишь единое электричество и допускающие материальность либо только положительного, либо только отрицательного электричества, отличаются от дуалистов, признающих оба равно деятельными и различными лишь по способу действия, так отличаются эгоисты и догматики от философов идеальности. Как, по учению Франклина, лишь положительное электричество — сущее, а отрицательное — не сущее, отсутствие бытия, и только, так для идеалиста Ум заполняет весь круг бытия, а Природа лишь большая пустота, которую Ум освещает молниями и заполняет в своем переходе, и, как смоляные пылинки на положительном полюсе электропроводника создают на чисто пассивной поверхности разнообразные фигуры и разветвления, притяги- 173
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС вая и отталкивая частицы согласно своим законам, так весь внешний мир для идеалиста лишь одно многогранное, разветвленное сплетение, посредством которого Ум прорастает всю Природу, заполняя ее пустоту. Противоположная система могла бы полагать деятельность в отрицательном электричестве и приписать пассивность — положительному, тогда такой догматизм в области электричества был бы ветвью философского догматизма, который цепляется за Природу, за всю ее материальную основательность, и для которого Ум есть лишь игра и мираж, лишь полутень Природы. Лишь тогда, когда обе материи приходят во взаимодействие в своей равно вольной деятельности, идеалист и реалист объединяются в идеале электрической теории и познания. В совместном действии противонаправленных Ума и Природы является первейшее и высшее искусство — их собственное продуктивное искусство; оно создает первейшее и высшее художественное произведение — человека, наделенного организмом, чувствованием и духом. Эти три силы возвышаются в своем антагонистическом противо- борствовании до чистого равновесия, обретают величайший пластический склад,— тогда человек достигает идеала. В совместном действии обоих противонаправленных полов является второе искусство, как бы повторение на ином уровне первого,— это воспроизводство человека через совокупление. Это искусство создает как свое художественное произведение нового индивида, наделенного организмом, чувствованием и духом. В воздействии человека на себя и на природу за пределами своего Я является третье искусство — искусство в более узком, собственном смысле слова. Оно создает в качестве художественного произведения видимость организма, чувствования, духа. Подобно тому как мимо внешней поверхности нашего тела проходит, через все свои пространства, универсум, распадающийся на звездные туманности, млечные пути, солнца, планетные системы и планеты, так перед нашим внутренним средоточием клубится человечество, разделенное на расы, племенные группы, народы, семьи, индивидов, и открывается второй, духовный универсум, тянущийся в вечность. Через посредство чувствования и организма, и преж- 174
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ де всего благодаря глазу, дух простирается вовнутрь первого универсума; через посредство чувствования и организма, и прежде всего благодаря уху, дух проникает, вслушиваясь, вовнутрь второго универсума — в той мере, в какой звучание этого второго отдается в материи первого. Как глаз благодаря своей зоркости проникает в самые дальние дали пространства и приводит в соприкосновение с сетчаткой наиотдаленнейшее, так наш внутренний слух благодаря памяти проникает в самые давние времена и давным-давно протекшее являет душе как текущее сейчас. Телескоп увеличивает отдаленное и приближает его к глазу, так что перед вооруженным им внешним чувством открывается новая безмерность,— и точно так же история вооружает и усиливает внутреннее чувство и память, дабы постигали они самую глубь минувшего; обращая в относительность события любой давности, она позволяет ему вновь, кажущимся, видимым образом, протекать во времени абсолютном. Внешний, окружающий нас со всех сторон универсум наделен протяженностью; когда человек деятельно творит в нем — подобно тому как творит он в противоположном себе поле,— когда он овладевает протяженностью как знаком или как обозначающим [своей деятельности] 58, слагая из нее пластические облики, он выступает как художник пластического искусства. Внутренний универсум, в котором пребываем мы сами, наделен последовательностью; когда человек деятельно творит в нем, когда он овладевает движением материи как обозначающим своей деятельности и упорядочивает затем это движение в звук речи и музыки, он выступает как художник риторического искусства. Когда человек поднимается ступенью выше, оба рода искусства сливаются воедино, тогда весь внешний универсум стягивается в пространство собственного организма человека, внутренний мир сосредоточивается в душе, тогда человек деятельно, пластически творит в таком концентрированном мире,— либо слагая свой собственный облик, либо представляя нам чужое пластическое образование, как в драме. Таков, следовательно, первоначальный раскол искусства — на искусство риторическое и на искусство пластическое. Для идеалиста положительным будет первое, обязанное своим возникновением исконной деятельности; 175
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС другое привлечет на свою сторону реалиста; для идеального же равно важными окажутся оба, в их противоположности идеал и обретет опору для себя. Следующий раскол даст в риторическом искусстве — поэзию (риторику) и музыку; в пластическом — скульптуру и живопись, в зависимости от того, будет ли пластически слагаемый материал неразложенным звуком, не- разлагаемой цельной массой вещества или же внутренне разложенным звуком и преломленным лучом света. Подобно тому как при совокуплении порождаемое будет существом мужского пола, если зачатие его пришлось на мгновение активного действия мужчины и пассивности женщины, и женского пола, если зачатие пришлось на мгновение ответной реакции женщины и пассивного переживания ее у мужчины,— так и в искусства художественное произведение, возникающее благодаря воздействию человека вовнутрь природы, будет продуктом, если в момент его творения самодеятельность чувства превышала деятельность природы, и эдуктом, если преобладала деятельность природы. И вместе с тем совершается третий раскол в искусстве; он дает наивную и сентиментальную поэзию, гармонию и мелодию, светотень и колорит. Когда чувствование и организм человека деятельно творят в природе и в самих себе, складывается искусство, когда же деятельно творит в природе и в себе дух, возникает познание. Когда дух деятельно творит в неорганической природе,— подобно тому как творит он в противоположного пола людях,— когда он постигает протяженность природы как знак, как обозначающее, и конструирует его в математических фигурах, тогда он в своей области — то же самое, что художник пластического искусства в своей; в качестве труда его познания возникает геометрия внешнего универсума. Когда дух деятельно творит в живой природе, постигает последовательность и обращает ее в обозначение своей деятельности, а последовательность фиксирует числами и буквами, он в своей области — то же самое, что художник риторического искусства в своей; в качестве его учения возникает анализ внутреннего универсума. Познание обоих видов сливается воедино, когда дух поднимается ступенькой выше,— тогда внешний универсум 176
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ стягивается в пространство его организма, внутренняя сфера сосредоточивается в личности человека, тогда протяженное обретает последовательность, последовательное — протяжение, короче говоря, дух создает механику. Как в сфере искусства драма опосредует и соединяет риторическое и пластическое искусства, так здесь в сфере духа механика опосредует и соединяет анализ и геометрию. Следующий раскол, какой произойдет в анализе, даст арифметику и алгебру, и, подобно тому как музыка раскалывается на гармонию и мелодию, а в неразложенном звуке поэзии та и другая вновь сливаются в объятиях друг друга, так и аналогичная музыке арифметика разлагается на арифметику чистого последования (сложение, вычитание) и арифметику одновременно-протекающего (умножение, деление), а в алгебре, с ее неопределенными значениями, то и другое объединяются. Как живопись распадается на светотень и колорит, которые в свою очередь вновь переходят друг в друга в скульптуре с ее цельными массами, так геометрия распадается на две дисциплины — конструирование в одном измерении и конструирование в двух измерениях абсолютного пространства, а эти дисциплины сходятся в третьей — конструировании относительного пространства трех измерений в пространстве бесконечности. Искусство распадается на положительное и отрицательное в зависимости от того, создается ли фантазией продукт или постигается чувствами эдукт; так и геометрия внешней природы, учение о внешней природе, раскалывается на продуктивную науку о природе и эдуктивное знание природы в зависимости от того, перевешивает ли в их создании мыслительная сила или способность восприятия. Точно так же и анализ внутренней природы, раскалываясь надвое, дает положительную науку и отрицательное знание в зависимости от того, что оказалось сильнее — восприятие или идея. Итак, можно сказать, что в искусстве и в познании показана и подтверждена теперь та самая полярность, какую обнаружили мы во всебытии и в противоположности полов. Единый великий круговорот несет потоки — от Ума к Природе, от Природы к Уму,— вовлекая в свое течение все малые круговороты; чувственный чело- 177
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС век, пребывающий между Умом и Природой, своими двумя полюсами склоняется и к одному и к другой, всякая сила в нем — все равно что двойня, и плод любой его силы — тоже двойня. Повсюду, во всех областях знания и умения, мы наталкиваемся на различие полов; если мы видим красоту, то это либо кроткая и нежная женственность, либо полная могучих сил мужественность; если мы встречаем истину, то это либо убежденность мужчины, либо сложившееся убеждение женщины; если мы видим жизнь, то это либо энергичность мужчины, либо богатство впечатлений женщины, либо, в исключительные мгновения, полная сли- тость того и другого. Тем самым наша цель достигнута, принцип двойственности проведен через все сферы, отмерена и расчищена площадка, на которой в будущем поднимется само здание. Наши разыскания завершены, клубок развился, но мы снова подхватим нить исследования, чтобы, обратившись к физике, провести ее чрез органомию, антропологию и психологию. Подобно тому как внешняя природа раскалывается на неорганическую природу и организм, а внутренняя — на человечество и личность, так в свою очередь наука о внешней природе и знание природы распадутся внутри себя на физику и органомию, а наука о внутренней природе и эмпирическое знание ее — на антропологию и психологию; и как в человеке благодаря сфере чувствования и организму сливаются в объятиях друг друга Ум и Природа, так благодаря органомии и психологии перейдут друг в друга учение о внутренней и учение о внешней природе. Отдельные замечания Непременный атрибут идеалиста — телескоп, с его помощью он проникает в бесконечность, пучки световых лучей служат ему продолжением зрительных нервов, нежными волоконцами этих щупалец, стекающимися к глазу, а, исходя из глаза, пронизывающими своей незримой тканью просторы универсума, осязает он самые отдаленные миры, словно бы держа их в своих руках, он вовлекает вовнутрь себя самую даль. Он карабкается в пространстве от сферы к сфере, все туманящееся среди голубизны 178
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ небес разлагает он на отдельные пятна, все отдельные пятна разлагает он на звезды, и в каждой разлагаемой им туманности он силой отнимает у царства теней все новые и новые миры. Перед взором его вселенная расползается — словно медленно открывается бутон цветка, пределы и преграды бегут перед ним все дальше в пустоту, слившееся разделяется, звездные океаны испаряются в бесконечность. Непременный атрибут реалиста — микроскоп, с помощью которого он получает костлявый остов красоты, раздирая на элементы видимость, которым окружена красота; реально существующее он делит на нити и ниточки, расщепляя их до тех пор, пока все не перемолото в пыль, любая реальная форма погибает в нем, зато он вносит в бесформенное жизнь и пластический облик — тогда, когда оставляет поверхность тела и внедряется в свой внутренний мир, где обнаруживает в целости то, что разрушал снаружи; он тонет в капле воды и подслушивает там обитателей ее, не знающих покоя; природа за пределами его кругозора перестает для него существовать, зато открывается целый мир природы в пределах кругозора, а такую природу он тоже стремится обратить во внешнее, стремится развернуть в ней самое свернутое из свернутого и в самом сперматозоиде обнаружить еще маленьких сперматозоидов самого сперматозоида. В самом последнем уголочке бесконечной природы селится он вместе с обитателями пылинок, он бежит к ним из обширных, пустынных, вызывающих в нем ужас просторов современности и погружается, глубоко сосредоточенный, в созерцание живых бесконечно малых, мир которых раскрывается перед ним. Посредине между идеалистом и реалистом занимает положенное ему место просто невооруженный глаз человека, постигающий реальность и красоту, какими они являются перед ним, он не блуждает ни в одной из бесконечностей, но пребывает в мире конечном и им довольствуется. В произвольном движении сказывается наша внутренняя свобода, в непроизвольном — принуждение внешней природы. Пока человек бодрствует, деятельность духа за- 179
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС являет о себе игрой мышц, которые подчинены исключительно ему; когда же человек спит, то такое выражение силы отпадает, из рук духа выпадает узда, которой направлял он движения тела, природа заходит на его территорию и присваивает себе то, что принадлежало ему; тогда и произвольные движения выполняются непроизвольно. Поэтому когда мы спим, то с руками и ногами отданы во власть природы,— лежа на постели, мы находимся в ее распоряжении, и она по собственной воле творит с нами все, что только ей заблагорассудится. Спящий герой уже не герой, он уже под пятой судьбы, он связанный раб ее. Поэтому сон — это отрицательная жизнь, исполнение всех желаний реалиста; сидеть лучше, чем стоять, спать лучше, чем бодрствовать, а лучше всего — смерть — вот формула этих желаний. Вечно спать и не пробуждаться — состояние мертвой материи; жизнь входит в мертвую материю, когда наступает в ней раскол, когда она пробуждается, когда дитя во чреве матери начинает совершать произвольные движения. А всегда бодрствовать и никогда не спать, чтобы дух царил непрестанно, чтобы в конце концов даже на непроизвольные движения распространил он свою власть и совершенно вытеснил природу,— таково состояние высшей духовности, жизнь, получившая один лишь положительный заряд, исполнение всех желаний идеалиста; формула же такова: действовать лучше, чем бездействовать, бодрствовать лучше, чем спать, а самое лучшее — это бессмертие. Смена сна и бодрствования — борьба внутренней свободы с внешним принуждением, это идеальная жизнь, где то побеждает дух под знаком света и бодрости, то его место блюдет природа, воцаряется темнота и мы предаемся дремоте. Смерть разрывает узы, связывавшие Ум и Природу, сфера чувствования и организм расстаются друг с другом, и из них двоих одно достается Уму, другое достается Природе и погружается в вечный сон. Поэтому и в течение жизни тоже проявляется полярность: пока мы бодрствуем, нас окружают положительно заряженные феномены, наша личность размежевывается с ними, утверждает свою самостоятельность, поверяет всех их, по своей воле воздействует на них: а тогда, когда мы спим, нас окружают сновидения, призрачные, бесплотные существа, отрицательно заряженные феномены, подобно фигурам на отрицательном полюсе проводника, и 180
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ наша личность, забывая о себе, тает среди всех этих феноменов и витает среди них, словно сон среди снов, не поверяет их своими чувствами и не воздействует на них, потому что не владеет членами своего тела, которые поэтому и подчиняются лишь законам природы и управляются только ими. Вечное бодрствование, бессмертие, вечный сон, уничтожение — все это противоположности, а между ними, посредине, пребывает жизнь, осциллирующая — то движущаяся вперед к одному из начал, то назад к другому. Существование человека начинается с того, что на месте будущего сердца в оплодотворенном яйце пульсирует точечка; эта точечка бьется во времени,— что в ней иное, как не алгебраическая формула материи, сконструированная геометрически? Точечка развертывается во всех измерениях, бутон формы раскрывается, и все сложнее делается формула, содержит все больше факторов и становится трансцендентным уравнением. Жить и сознавать свою жизнь — значит двигаться и измерять, исчислять свое движение. Иатроматематики59 спешили забежать вперед науки и эмпирического знания, пользуясь исчислением,— в этом они заблуждались: нужно было, чтобы эмпирический опыт и мысль опережали исчисление, чтобы конструкция опиралась на наблюдение и идею, тогда они стали бы первыми в республике словесности. Иатроматематики от искусства, подобно собратьям своим в познании, точно так же врываются с своим исчисляющим рассудком в фантазию, художественные создания их вызревают в сфере представления, а потому холодны, покрыты инеем, как сама та сфера, в которой они были зачаты. Такова, например, северогерманская музыка 60 — звучание, организованное по всем правилам, дисциплинированное, как прусская армия, отвечающее всем законам музыкальной тактики, но только нет в нем жизненного тепла, эта музыка бессильна и скучна. Гений в искусстве — это продуктивная сила фантазии, внутренняя, движущая, зовущая вперед, вскипающая 181
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС сила, стремящаяся распространиться вовне, вокруг; вкус — тонкость чувств, пассивно предающихся впечатлениям, потом перебирающих все воспринятое, чтобы отсеять ненужное и с любовью выбрать наилучшее. Чувства женщины — призма, преломляющая единый луч,— получаются бессчетные лучи цвета; фантазия мужчины — линза, собирающая в фокус лучи духа, зажигательное стекло; поэтому аналитический вкус — вот сфера, в которой может проявить себя женщина, а сфера мужчины — синтезирующий, все связующий дух. Поэтому, во всем производимом ими совместно, мужчине подобает творчество, а женщине — познание и сохранение наилучшего. Пока женщины потребовали себе права высших судей лишь в вопросах моды и этикета, однако, без малейшего сомнения, такие права принадлежат им решительно во всем, что касается искусства. У мужской Юстиции в делах искусства — огромные товарные весы, чаши которых приходят в движение лишь от значительного груза, а у женщин — весы аптечные, которые реагируют на едва заметное изменение веса. На суд женщин красота любого рода явится без страха, потому что найдет тут и тончайшую деликатность и подвижность затронутого чувства — все, что необходимо, чтобы оценивать прекрасное вплоть до мельчайшей детали; тут самые мягкие и тонкие звуки не отскочат от бесчувственных нервов и самые изящные волнообразные линии не запутаются в грубых сетях глаза — вместо сетчатки, тогда как мужчина чем мужественнее по своему складу, тем неприступнее внешним впечатлениям. А если так в делах красоты, то не так ли и в делах истины? Разве только мужчине природа дала крылья, чтобы подниматься к высотам познания, а женщину осудила на то, чтобы вечно корпеть в своем гнезде? Тысячи мужчин видят в женщине только животное, не предполагают в ней и не признают за ней души, а в результате добровольно отказываются от того, что принадлежало бы им; умники не желают, чтобы женщина думала, и закрывают ей доступ к знанию; и те и другие — совершенно жалкие педанты, и если первые ссылаются в доказательство своей правоты на бессердечие девок из притона, то вторые грубо отзываются об «ученых гусынях», которые время от времени трещали в немецкой литературе. Но как женщина с душой отличается от б..., так умная женщина — от педанта в юбке. 182
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ Если после всего сказанного попробовать расклассифицировать писателей по одному принципу, то надо будет сказать так: априористы в науке, сентиментальные поэты, в живописи приверженцы светотени, а в музыке гармонии — все продуктивны и производят на свет мальчиков, зато эмпирики в знании, наивные поэты, живописцы-колористы и приверженцы мелодии в музыке эдуктивны и производят девочек, причем одни — только девочек или мальчиков, а другие и девочек и мальчиков. Математики и художники идеального стремятся к бесполому в бесконечности. Есть и онанисты, бесплодно извергающие семя в пустоту,— таковы фантазеры, есть и трибады, творящие блуд с природой,— это те, кто гоняется за ненужными пустяками. Пифагор перенес анализ из внутренней сферы души во внешнюю сферу мироздания; кто-нибудь другой может попытаться перенести геометрию внешнего пространства в сферу души и, к примеру, начать конструировать психологические феномены (или, если угодно, ноумены) посредством кривых линий, представляя соотношение духовных факторов с помощью координат и асимптот: такая попытка не абсурдна — потому что всякая временная формула может быть сконструирована в пространстве и, обратно, каждая пространственная конструкция может обнаруживать себя в алгебраической формуле. Но не то в искусстве: риторическое искусство не может излиться в среду пластического, а пластическое — в среду риторического. Строили цветовые клавиры 61, напрасно стараясь при помощи консонансов света пробудить те ощущения, которые производят в нас музыкальные аккорды; изощряясь, стремились добиться в музыкальных сочинениях живописных изображений, рисуя пейзажи и времена года,— однако если собственно музыкальные красоты совсем иного рода не вознаграждают слух, то начинаешь сердиться на скучную игру звуков, где совсем забыты границы искусства. Музыкальная формула, конструируемая душой в пространстве, становится пластической формой, однако такая форма уже не эквивалент формулы, а лишь как бы ор- 183
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС ганизм ее, тогда уже вдвойне бесцельная затея — использовать глаз лишь как измеритель и заставлять его только считать лучи света. Пластические формы, конструируемые душою во времени, становятся мелодией и гармонией, однако такие формы только еще предстоит оживить и одухотворить. Неживому не вступить во временное, время увлекает своим потоком лишь все живое, причастное жизни, и весьма неестественно выражать при помощи музыкальных тонов три измерения пространства и мертвую игру сил в нем, пытаясь обмануть этим слух. Пусть поэтому каждое искусство остается при своем — пусть музыка дает нам чувственный образ внутренних, последовательно текущих чувств в среде внешнего, движимого во времени воздушного океана; изобразительное искусство пусть запечатляет в цельной массе вещества и в краске все идущее извне и заявляющее о себе пространственной протяженностью. Одно искусство пусть не звенит и не гудит красками, а другое пусть не живописует звуками. «Греческая скульптура — нечто недосягаемое для нас» — так говорит ленивая душа, аналог инертного ума. Я-то думаю, что в будущем еще превзойдут ее. Кто столь дерзок, чтобы ставить преграды перед человеческими силами, чтобы считать, будто существующее и есть предел достижимого для человека, а реально совершённое — совершенное? Кто хочет перегородить наш путь к идеалу мраморными статуями, а Аполлона или Лаокоона поставить херувимом с огненным мечом пред глубью бесконечности? Мы изумляемся остаткам того, что вышло из-под резца греческого ваятеля, и у нас, когда мы смотрим снизу вверх на эти высокие создания, начинает кружиться голова — от сознания собственной неспособности сотворить нечто подобное именно теперь; остатки древних творений мы ценим теперь словно алмазы — за их редкость, за то, что так смело противостояли они тысячелетним разрушениям. Они ценны нам уже как окаменелости, доставшиеся нам от более прекрасной юной поры мира, они почтенны — памятники, приплывшие к нам по волнам тысячелетий. Мы бедны такой красотой, вкус наш редко когда испытывал прелесть красивого, и он впал в астеническое состояние, и потому, когда перед нами вдруг 184
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ всплывает что-либо подлинно прекрасное из античных времен, мы бываем почти опьянены, словно испив непривычного крепкого напитка, мы начинаем судорожно поражаться увиденному. Мы поклоняемся и от этого делаемся идолопоклонниками, попами от искусства, а не его друзьями, мы начинаем думать, что зримо представленное нам — это сама несказанность, вместо того чтобы радоваться прекрасному произведению и видеть в нем основание для еще больших надежд. Грек поступал не так, его со всех сторон окружала чистая красота, красота во всех родах, преизбыток красоты привел его чувства в состояние стенической крепости; видя такие скульптуры, какие видим мы теперь, он не приходил в экстаз, он мог переживать сильное впечатление, но не падал в обморок, и прелесть одного не закрывала ему глаза на все прочее. Тот художник, который создал эти статуи, конечно же, не был доволен своей работой, завершив ее,— наверняка повсюду бросались ему в глаза следы сдерживавшей его материальной действительности и исполненное было для него чем-то совершенно несопоставимым с тем образом, который витал перед его внутренним взором и достигнуть которого оказалось субъективно невозможным для него,— тем более другие должны стремиться подойти ближе к идеалу. Область скульптуры — бесконечна, как и поле любого другого искусства; когда хотят ограничить ее всего несколькими десятками работ,— это печальное недоразумение. Высшая культура породит и высшие артефакты; возможно, уже текущий век поразит нас такими продуктами, потому что, наверное, одно только это поле не тронуто пока неутомимым духом нашего века; пышные лавры ждут здесь своего гения. Решать труднейшие проблемы искусства предельно просто — вот к чему стремилось древнегреческое искусство, и это удалось ему в поразительной степени. Пусть это и будет законом духа во всех его трудах; пусть непретенциозная чарующая простота античности царит в решении математических задач,— потому что только простое решение запутанного есть счастливое и гениальное излияние духа, а все выспреннее, и запутанное, и педантически-косное может быть плодом усердия человека, уткнув- 185
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС шегося носом в проблему, но гениального тут ничего не будет, а стоит его усердие ровно столько, сколько резное изображение Страстей Христовых на вишневой косточке. Бывают, правда, иррациональные величины в искусстве, задачи, решением которых будет служить бесконечный ряд, да и все искусство — именно такой ряд, так что грекам лишь удалось вычислить большее число его членов, чем кому-либо,— подобно тому как Ланьи вычислил отношение диаметра к окружности с точностью до 127-го знака после запятой,— и те, кто не верит в способность искусства бесконечно совершенствоваться, напоминают математиков, пытающихся разрешить проблему квадратуры круга, с той только разницей, что математики все еще ищут решение, а художники махнули на него рукой, сочтя, что оно уже найдено. Однако если художник творит целое верно, то ему достаточно лишь дать простое выражение всего иррационального бесконечного ряда, как бы некую свернутость, развертывать которую, до любого доступного ему предела, обязан уже зритель, созерцатель произведения искусства. Когда художник находит такое кратчайшее выражение того, что стремится представить, его произведение излучает возвышенную простоту, которая так изумляет нас. В Риме, в комнате с голыми стенами, вы не спеша, полные предчувствий, приближались к деревянной перегородке, и, когда открывалась в ней дверь, как же поражал вас гермафродит на ложе — работы Бернини!62 Какой дерзновенный художник решился вымолвить и представить высокий идеал? Разве мог кто схватить оба конца безмерности и связать их узлом в мраморной глыбе? Прямые противоположности сходятся либо в нуле — как соединяет природа оба пола в бесполой рабочей пчеле,— либо в бесконечности, а кто дерзнет излить бесконечное в конечное?! Изваять половые органы и поместить их рядом было нетрудно, сама природа дала художнику образец — это улитка и другие живые существа — криптогамы; однако совершенно слить мужское и женское, спаять в одном теле и астеническую нежность женщины и упругую крепость мужского стенического тела, соединить открытость чувств женщины с возбудимостью фантазии муж- 186
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ чины, энергию и силу его — с мягкостью, уступчивостью женщины, пылкость в глазах мужчины — с лучащейся кротостью в глазах женщины, связать стремительность, неукротимость — и податливость пассивного, достоинство и грацию — вот какую задачу поставил перед собой художник, изображая гермафродита, и как только мог надеяться он на то, что все эти противоречия, уничтожающие друг друга, мирно соединятся в глыбе гранита и не будет она ни уродливой, ни потребует целой вечности для своей обработки?! Ничуть не проще было бы представить пышущий жаром лед и раскаленную тьму! Нет, гермафродит — это труд всего человечества и вечности, а не одного человека в одну светлую точку его бытия, которое и длится-то одно мгновение! Гермафродит знания — это механика универсума и внутреннего мира; в течение тысячелетий в песочных часах Времени падает одна крупинка, а за весь такой срок работа лишь едва продвинулась вперед, и мы беспрестанно колеблемся между эмпирическим знанием и наукой, между спекулятивной мыслью и опытом и постоянно бросаемся в объятия то одного, то другого, а тогда с презрением относимся к противоположному, и лишь неприметно, медленно в самой средине между двумя крайностями пробивается третье — благодаря своей очевидности оно выше любых нападок и утверждается для вечности. Гермафродит в искусстве — это идеал, порождаемый беспрестанной осцилляцией между продуктивным и эдуктивным искусством, и достигаем мы его, лишь попеременно отдаваясь во власть то ощущения, то аффекта во взаимодействии полов,— однако, на взгляд любого отдельного человека, путь этот бескрайний, а тот отрезок вечного времени, который называем мы «прошлым», так мал по сравнению с целым, что едва ли мы существенно приблизились к цели с самого начала времен. Путь искусства и науки можно выразить алгебраически посредством бесконечного сходящегося ряда 63 — 1 * I * ! I ' · 1 хх2 х3 х2п х2п+1(1+х) ' сумма которого, -^-у, служит прообразом идеала. В этом ряду постоянно чередуются положительные и отрицательные члены, которые, чем дальше, становятся тем меньше по своей абсолютной величине, а при этом приближа- 187
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС ются по величине друг к другу, так что противоположность их все более стирается, пока совершенно не устраняется в последнем, бесконечном по счету члене ряда, который можно принять как за положительный, так и за отрицательный. Одновременно с возрастанием ряда величина, отделяющая его от предела, все убывает, а сумма членов все более приближается к —^-г. Так и в искусстве: состояние его на данный период представляет сумма данного числа членов — того, до какого развернут весь ряд. Чередуя положительные и отрицательные члены, человечество постепенно приближается к сумме ряда. Всякое эдуктивное произведение искусства, будучи отрицательным членом ряда, тем самым подготовляет и предопределяет появление положительного члена, продуктивного произведения искусства, следствием которого в свою очередь будет эдуктивное произведение, а это последнее тем ближе по значению к предшествовавшему члену, чем больше членов ряда, на которые он опирается и из которых выводится; и, наконец, предпоследний член будет лишь бесконечно мало отличаться своим качеством от последнего и совпадет с ним. Во всякое время развернуто лишь определенное число членов ряда, тем большее, чем дольше длился путь культуры, и пропорционально этому развертыванию тем больше в культуре бесполости и идеальности. Шаги в направлении идеала будут становиться тем мельче, чем их сделано больше, и вклад каждого последующего, равного по времени предыдущему, периода в труды предшествовавших будет тем меньше, чем дальше заходит поступательное движение искусства. Но в той же пропорции будет уменьшаться отклонение реально представляемого искусством от идеала, пока, наконец, такое отклонение не сведется к минимуму для нашего невооруженного глаза. А ряд 1 —1 + 1 —1 + 1... представит ход искусства у тех народов, которые, как, например, китайцы, постоянно находятся на одной ступени и ничуть не приближаются к высшему. Сон, мы это видели выше,— это отрицательно заряженная жизнь реалиста, а бодрствование — положительно заряженная жизнь идеалиста; как сами мы устанав- 188
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ ливали в ходе своих разысканий, бывают периоды, когда человечество спит беспробудным сном, и периоды, когда оно бодрствует и ни на минуту не засыпает. Поэтому эпохи, когда совершаются великие катастрофы, мощные революции,— это эпохи безраздельного господства идеализма, а за ними наступают эпохи, всецело посвященные реализму, когда все расслабляется и отдыхает и когда почти не слышно биения пульсов жизни. Между человеком и природой, что касается сна и бодрствования,— вечный антагонизм. Когда дух человеческий спит, предаваясь воздействию природы, природа не спит и посылает людям сны вместо реальности; когда же природа окончательно проснется и начинает деятельно творить, например решительно перестраивая поверхность Земли всемирными потопами и извержениями вулканов, тогда дух человеческий совершенно скован в своей деятельности и весь человеческий род погружен в смертный сон. Предрассудки — это сновидения человечества; просыпаясь, оно иной раз и не помнит, что такое грезилось ему. Тот принцип, который вносит жизнь в организм и все его органы, выступает в своих внешних проявлениях как влечение тогда, когда дух и сфера чувствования определяют жизнь органов своей самодеятельной силой, и как тяга тогда, когда эти высшие сферы отступают, а их место заступает эквивалентное их самодеятельной силе принуждение природы. Сумма всех таких тяг в организме складывается в инстинкт, и этот инстинкт составляет момент груза, с помощью которого природа уравновешивает момент силы на рычаге человека. Легочная система испытывает тягу к свежему воздуху, кишечник — к достаточному питанию; все это мы сознаем лишь как феномен, не как ноумен, лишь как данное, не как процесс. Так, есть жизненные функции, в протекании которых мы не способны отдавать себе отчет, и такие процессы, основание которых отнюдь не наша собственная деятельность, причина которых — вне нас. Например, художница Природа производит в нашем организме свои продукты — молоко, желчь и т. д.,— причем наша собственная деятельность здесь исключительно эдуктивна. 189
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС Однако все те органы, которые деятельно творят в искусстве настоящем, в собственном смысле слова, в искусстве, воздействующем на бесформенную неорганическую материю, природа целиком и полностью подчинила нашей воле, те же органы, которые деятельны в искусстве воспроизведения, деторождения, она в значительной мере подчинила воле. Не то у животных; органы деторождения и животной тяги к искусству точно так же связаны у них в своем функционировании внешним принуждением, как у нас — бьющееся сердце, дышащее легкое и совершающий перистальтические движения кишечник. Поэтому как биение пульса поэта относится к пульсу его стихов, к их ритму, так художественная деятельность, какую можно встретить в животном мире,— к художественной деятельности человека. Природа противостоит человеку, перед нами открывают свои двери два художественных музея — музей продуктивного духа и музей природы, наполненный ее богатыми произведениями. Природа — художница риторического искусства, а тогда мастерская ее — атмосфера, ее орган — горло пернатых обитателей земли, птиц, с их помощью она создает в воздухе волнообразное движение мелодий, услаждая наш слух чарующим пением. Природа — художница пластического искусства, и тогда ей служат мастерской и океан и материки, а органом — обитатели этих стихий; их «руками» творит она — то приступает к бесформенной глыбе твердого вещества и свивает его в кривые, раскрашенные пестрыми красками завитки вокруг тела моллюска, то растягивает его в тончайшие нити паучьих тенет, то громоздит в пирамиды, какие строят термиты, то придает ему геометрическую правильность пчелиных сот. Природа словно открыла целое художественное производство,— миллионы трудятся в ее цехах, и каждый цех вечно изготовляет одно и то же, а потому и выставлено напоказ столько продуктов совместного художественного усердия всех, да и выставлено пока не все. Как разум производит в себе самом идею, так природа производит в себе самой физические и химические явления; как дух, облекаясь душой, создает художественные произведения, так и природа производит продукты художественной деятельности животных, становясь природой органической, тем самым преодолевая в себе инертный покой и уродство бесформенности. 190
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ И подобно тому как, наконец, художественное влечение становится в человеке влечением к формированию своей личности и человек задумывается над самим собою и пластически формирует свою собственную личность, предназначая ее для достижения все более высоких целей,— обо всем этом можно судить по тем превращениям, которые претерпевает личность человека,— так и художественное влечение природы обнаруживает свою пластичность, заявляя о себе теми метаморфозами, которые претерпевает на разных ступенях своего сложения творение и инструмент природы: ленивая гусеница, прожорливая и эгоистичная, живущая ради себя и своего желудка, превращается в порхающую бабочку, что живет исключительно ради своего рода и умирает, произведя на свет потомство. Посредине же между этими двумя противоположными состояниями лежит нуль — куколка, в которую свертывается гусеница, прежде чем перейти из одного состояния в другое. Одна и та же физическая особь живет в трех различных обликах, она лишь меняет внешнюю форму, в которой предстает перед нашими чувствами. Природе присуще свое искусство, как и уму; природа производит пластические облики во вселенной, ум — в фантазии. Посредине же между художественными продуктами природы и созданиями фантазии располагаются эдуктивные образования, принадлежащие природе — в той мере, в какой чувства постигают их на ее основе,— и уму — в той мере, в какой чувства постигают их и вновь представляют вовне. Так, между звездным небом как явлением, созданным природой, и звездным небом, конструируемым умом в эксперименте, раскинулось звездное небо, каким эдуцирует его в восприятии непосредственное чувство, в свою очередь представляя его как наблюдаемое на карте звездного неба. Как у человека, опустившегося до уровня животного, половое влечение оказывается совершенно вне сферы духа и всецело подчиняется понуждению природы, так художественные навыки могут становиться в художнике чистым инстинктом и переходить в автоматическое умение. Наблюдая дряхлых живописцев, мы видим, что порою решительно все поглощено в них старческой 191
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС немощью, но что сохранились навыки, которые как бы сосредоточены у них в пальцах и которые направляет некий разум, некое высшее художественное чутье. Такой художник работает — как дышит, работает механически, как строит свое жилище бобр, как строит гнездо ласточка,— он уже отрекся от самоволия и, крепостной, пошел в услужение природе. Цель пластического искусства — придавать форму цельной массе вещества. Человек придает веществу свою собственную форму или родственную форму животного, и тогда его искусство — скульптура; или он придает своему телу сообразное ему изящное внешнее облачение — это искусство убранства; или он создает для себя или для своих богов иное, просторное облачение, как бы вторую верхнюю одежду для защиты от непогоды,— это зодчество; или, наконец, он расходится вширь от той точки земной поверхности, на которой поселился, принимается за все, что окружает его, придает, согласно определенному принципу красоты, прекрасный облик всем тем предметам, деревьям, скалам, рекам, какие обнаруживает в своей округе, и тогда пластическое искусство становится садовым искусством. Можно сказать, что скульптура расширяется и делается искусством убранства, это последнее расширяется и превращается в зодчество, а зодчество расширяется, наконец, до садового искусства. Что садовое искусство формует в плотном веществе, то пейзажная живопись воспроизводит в цвете 64. Античность, с ее благородством, показывает нам, что и при самом большом натиске страсти дух еще может по-прежнему владеть ее внешним выражением, сдержанным достоинством, запечатляемым во взволнованном организме, доказывая свою власть над низшими силами и внешними воздействиями; так, и самая бурная страсть еще не расстается в античные времена с размеренностью строжайшего эстетического ритма. Вот в природе состояние страстной взволнованности: вихрь переворачивает все на земле, ураганы разрывают тучи, вся воздушная масса приходит в смятение, сотрясаемая дикими, судорожными 192
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ порывами ветра, молнии прорезают ее. Пусть не забывает пейзажист, приступающий к передаче такого состояния природы, о законе, установленном греческой скульптурой,— хотя и в другой сфере искусства. Нельзя изображать бурную природу словно одержимую вакханку, которая, позабыв о благопристойности, носится с развевающимися волосами и в своем безумии уже не управляет своими поступками. Все ее чувства пленены мятеж- ностью души, но для ваятеля она все равно священна; даже в изображении самого неистовства нельзя забывать о достоинстве, этом непременном свойстве искусства,— если не должно оно пробудить в нас чувств отвращения и омерзения. Не только ухо и глаз — вкус и обоняние тоже художественные чувства; на одном основывается гастрономическое, на другом — парфюмерное искусство 65. Как глаз ощущает лишь форму, а движение бесформенного никак не воспринимает, так и язык ощущает лишь сплошное вещество в пространстве; хороший вкус пищи определяется как бы формой пространственно-съедобного. А если ухо ощущает лишь подвижно-бесформенное, колебания воздушной среды, потому что впечатления формы скользят мимо него и он их не воспринимает, то нос в равной мере обладает восприимчивостью лишь к тем летучим впечатлениям, которые доставляются к нему воздушной средой. Предмет можно почуять лишь постольку, поскольку его окружает собственная атмосфера запаха,— истечение пахнущих частиц и способ их движения определяют ощущение аромата. Поэтому гастрономическое искусство должно быть отнесено к пластическим искусствам, а парфюмерное — к риторическим. Но если пластика глаза придает облик лишь твердым телам, то среда гастрономического искусства — жидкая; вкус присущ лишь той пище, которая тает на языке. Поэтому гастрономическое искусство — это пластика жидкой среды . Если музыка обращается к нам через посредство газа, приходящего в движение благодаря звучащему телу и своими волнами бьющего о нервы нашего слуха, то парфюмер деятелен в том разливающемся благоухании, которое возбуждает чувство обоня- 7-2615 193
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС ния ароматами, как музыкальный звук возбуждает ухо мелодиями. Поэтому парфюмерия — музыка аромата. Пятое чувство, чувство осязания, ощущает лишь плотное вещество в движении; впечатления от задевающего его вещества оно получает лишь тогда, когда либо сам орган осязания движется, ощупывая предметы, либо движутся вещи, которых он касается. Но подвижная форма —это нечто живое, искусство осязания должно поэтому деятельно проявляться в живом веществе — это его материал; поэтому искусство осязания деятельно творит в совокуплении, и половое влечение означает призвание к нему. Поэтому если по восходящей линии поэзия соединяется с живописью в драматическом искусстве, то по нисходящей линии она, проходя через музыку и через аромат благоухания, переходит в сладострастие, а затем вновь, через посредство вкуса, поднимается к пластике. В сладострастии вкус, обоняние, осязание — чисто животные чувства; воспринимаемые ими впечатления производят лишь возбуждение в организме и воспринимаются только как таковые,— никакая идея не запечатляется в них. Поэзия и живопись непосредственно пробуждает в нас представления, музыка — чувства, а духи, лакомый кусочек и предмет полового влечения вызывают лишь физическое возбуждение. Поэтому если глаз — это внешний представитель нашего духа, ухо — души, то вкус, обоняние, осязание будут лишь представителями организма, а именно первый — лишь постольку, поскольку пребывает между духом и внешним миром, второе — лишь постольку, поскольку пребывает между сферой чувствования и внешним миром, третье — лишь постольку, поскольку занимает место между первыми двумя. Поэтому запахи цветов, которые мы вдыхаем, пробуждают все наши чувства, словно по мановению волшебной палочки унося нас в теплые края, где ждут нас давно забытые, а ныне воскресшие и куда более прекрасные, нежели прежде, чувства, вновь проникающие в нашу грудь. В музыке идея приглушается и становится чувством, а чувство еще раз приглушается в приятном аромате и становится тогда возбуждением. Идея, которую обозначает нам иероглиф, в произведении пластического искусства затуманивается и становится чувством, а чувство это вновь затуманивается в хорошем вкусе и становится тогда возбуждением. Поэтому как ощущения, вызываемые 194
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ произведениями пластического искусства, относятся к тем, что вызываются риторическим искусством, так возбуждения, вызываемые вкусом, относятся к тем, которые вызываются запахом,— это так и с медицинской точки зрения. Когда мы видим игру актера, оба рода ощущений сливаются в нас; так два рода возбуждений сливаются в совокуплении. Чем более способность к представлениям превзойдена способностью чувствовать, тем больше в человеке задатков для музыки и для искусства вообще, тем сильнее возбудимость его, тем тоньше нёбо, тем восприимчивее нос. Поэтому же в целом и ухо женщины слышит острее, тоньше, оно восприимчивее к музыке, и язык женщины разборчивее, и орган осязания чувствительнее к раздражениям, нежели все это у мужчины. Дух угас в инстинкте животного; природа, отказав животному в высшем, вознаградила его низшими дарами, она концентрирует все его наслаждение в тех органах, которые только и была способна она раскрыть в животном состоянии. Отсюда и острота нюха у животных, отсюда же прожорливость и похотливость, какая бывает только у животных, да у людей, им подобных. У некоторых живых существ из разряда насекомых все чувства вообще словно теряются в инстинкте размножения, и любое наслаждение сводится к одному-единст- венному. Щупальца или хоботок таких существ возвещают нам господство осязания в них. А самое умное среди животных, слон, благодаря своей восприимчивости к музыкальным впечатлениям приближается к человеку. Как нерасчлененный звук разлагается на музыкальные звуки, как луч света, преломляясь, дает цвета, так и ощущаемое на вкус вещество разлагается на различные вкусовые ощущения; белый свет разлагается на красный, желтый, синий и т. д., а вкус разлагается в воде — этом представителе света во вкусовой области — на вкус кислый, горький, сладкий, щелочной и т. д., и, подобно тому как в первом случае цвета красный и фиолетовый занимают места на краях цветового спектра, так тут, на шкале вкуса, кислое будет соответствовать красному, щелочное — фиолетовому. Как звук разлагается и дает целый звукоряд, так и запах — он дает целую октаву запахов, которые, подобно звукам, образуют ряд и складываются в консонансы благовония и диссонансы вони. Бывает определенная темперация цветов и звуков, 7* 195
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС и точно так же, несомненно, имеется и определенная темперация специфически различающихся вкусов, а также и запахов. Обед — это целая картина в жидкой среде, но наслаждается ею один язык, а духи — это композиция из запахов, но возбуждает она не слух — только нос. Природа, пользуясь животными, занимается музыкой и ваянием,— но также парфюмерией и гастрономическим искусством. Не что иное, а природа выделяет в органах некоторых животных мускус и цибетин; она же строит удоду гнездо из человеческих испражнений, готовит мед в пчелином организме, чтобы было чем питаться ей и ее потомству в зимнюю пору, она же варит яд в змее, и такой яд в малой дозе, наверное, мог бы послужить пряностью. В этом отношении жизненный распорядок животных, вообще говоря, изучен мало, но где природа выступает подлинной мастерицей обоих искусств (гастрономического и парфюмерного), так это царство растений. Подобно тому как в животном царстве гаснет дух, а остается лишь подобие чувствования, всецело направляемое природой, то здесь, в царстве растений, и чувствование гаснет и гибнут чувства и остается лишь некое подобие осязания, по преимуществу реагирующего на свет. Влечения тоже уже терялись в животном, переходя в тягу, теперь же они переходят в простую расположенность — к питательным веществам, свету, размножению. Поэтому растения — это настоящие организмы, прежде всего родственные нашим низшим чувствам; природа пользуется растениями, чтобы упражняться в тех искусствах, к которым такие чувства восприимчивы. Растение цветет, а тогда из его чашечки поднимаются навстречу нам волны благоухания; в цветке происходит и оплодотворение, а тогда из средины его поднимается плод, соки его очищаются на свету, и благоухание переходит в приятный вкус, которым услаждается наше нёбо. Весною первыми открывают свои клювы птицы, и начинается пение; птицы спариваются, и тогда певцы превращаются в пластических художников, строящих гнезда, в которых они скрывают плоды своего совместного творчества, наподобие того, как растения скрывают свои семена. Поэтому сначала в природе по весне пробуждаются обоняние и слух, при спаривании проявляется осязание, и, наконец, вкус получает удовольствие от плода. Гастрономическое и парфюмерное искусства, как 196
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ пользуется ими, в противовес природе, человек, бывают эдуктивными и продуктивными. Эдуктивными они бывают тогда, когда человек, пользуясь органами чувства, обостренно воспринимающими все лакомое, выбирает лучшее из того, что предлагает ему природа, но выбирает всегда лишь все готовое; когда он довольствуется многообразием плодов, корней, рыб, животных, которых встречает неподалеку от своего дома, и не знает никаких иных запахов, кроме тех, которые доносятся до него из чашечки цветка. Для этого ему нужны тонкий вкус, острый нюх, а поскольку они у дикарей развиты, как ни у кого, то дикари и служат примером подобного эдуктивного творчества. Искусства эти бывают продуктивными тогда, когда человек не просто следует выбору своих чувств, но и старается удовлетворить все свои прихоти, когда он обрывает сады всех широт, только чтобы как можно больше элементов включить в свою композицию, когда он пользуется многообразными смесями и искусными способами приготовления пищи, подвергая вещества действию огня и всех прочих стихий, когда он экспериментирует и создает самые невероятные комбинации, когда он опускается даже в мертвое царство минералов, только чтобы разыскать там прежде неведомые пряности и запахи, а потом из пестрого смешения бессчетных факторов творит новые продукты, которые без него никогда не появились бы на свет,— и когда все это он творит под действием алчущего вожделения, тогда он продуктивно созидающий художник и в этой области. Во все времена Лукулла называют образцом такого продуктивного творчества. Если соотнести со сферой духа гастрономическое искусство, то оно отразится в ней в виде геометрии, парфюмерия — в виде анализа, а действия осязания при воспроизведении себе подобных — в виде механики. Природе ненавистны покой и бесформенность, беспрестанно стремится она к движению, к пластическому облику. Через все пространства вселенной катят небесные тела, свет проникает пространство, и форма тяготеет к подвижному, и каждую весну растительный мир заново 197
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС покрывает прекрасной, нежной, идеальной драпировкой голую землю. Столь велико это тяготение к форме, к пластическому облику, что не будь силы тяжести, влекущей все к центру Земли и препятствующей пластическому воздействию света, то, по всей вероятности, вся твердая масса Земли вылезла бы наружу, в пустоту мощными растительными сплетениями и в конце концов обратила бы всю Солнечную систему в один огромный лес, который, подобно зарослям лиан, срастался бы в один-единственный ствол, и ствол этот уходил бы корнями в Солнце. Год делится на положительную и отрицательную часть — на лето и зиму; в отрицательную часть года все обретшее форму распадается, форма отлетает из разлагающейся, гниющей массы вещества, прочный облик теряется в бесформенно текучем, в газе, поднимающемся вверх, а место его занимают мертвые химические вещества — кристаллические образования снега и замерзшей воды; точно так же и многообразие сияющих красок, цветочный покров Земли теряется в однородной белизне снежного покрова. В положительную часть года все аморфное, разбуженное солнечным светом, вновь пускается в рост и обретает пластический облик; зимняя светотень вновь раскалывается и рождает весенний колорит, и в цветущих растениях вновь восстает торжествующая форма. Там, где царит вечная зима, цепенеет растительный мир, материя поглощает форму в безжизненных ледяных тундрах Заполярья; там же, где лето никогда не кончается, форма уничтожает, разрывает вещество, растительность выгорает в пустыне под палящими лучами стоящего в зените Солнца. Чувство — это аккумулятор света, который впитывает лучи Солнца, а в темноте излучает свет, подобно болон- скому камню; фантазия — пирофор, который в воздушной среде сам собою разогревается изнутри, воспламеняется и, сгорая, пожирает сам себя. Неподвижная звезда, что блещет на небосводе, светит своим светом, она пылает, искрится,— точно так же и гений; он вызывает к жизни идеи и чувства словно молнии, и они разгораются подобно звезде, открытой Тихо Браге в созвездии Кассиопеи, а потом, пламенеющие, образуют фигуры в фантазии и 198
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ во времени,— так выстраиваются на небе звезды в пространстве, пред созерцающим их взором. Планета непрестанно пьет свет Солнца и вновь отдает его, тихо, кротко; окруженная мягко струящимся, не дрожащим, не мерцающим светом, стоит она на небе и светит нам,— так и вкус, так и рассудок, с его способностью схватывать вещи. Есть на небе неподвижные звезды разной величины, разной степени яркости,— и гении, надо думать, тоже бывают разной величины, от первой до какой угодно. У неподвижных звезд нет фаз, как у Луны; неподвижная звезда что есть, то и есть, свет ее не убывает, не усиливается,— так и гений; но если для планеты очень важно расстояние от Солнца и положение относительно него, ибо в зависимости от этого она освещена целиком или частично, то и со вкусом дело обстоит точно так же: вкус — ничто без внешней природы, и он угасает, если благоприятные обстоятельства не поддерживают в нем жара. Рассудок, фантазия и мышечная сила — три производные одной и той же постоянной в пределах нашей триединой личности; рассудок, чувство и возбудимость — три переменных коэффициента этой постоянной, получающие величину, значение и вес в зависимости от внешних условий. И в личность Природы тоже можно вложить три производные, а это значит признать в ней Бога. Тогда всеобщий естественный разум возвещает о себе моральным миропорядком, и человечество — представитель его на Земле, фантазия природы зрится в красоте творения, а возбудимость — в пластически-творящей силе, бесконечно гибкой, рвущейся наружу изо всех явлений, какие творит Природа сама собою, независимо от нас. Отсюда символический миф о Троице: Отец, чистый разум, существует от века и не престанет никогда, весь мир возник в его созерцании самого себя; Сын — богочеловек, воплощенное, перешедшее в материю Слово, посредник между разумом природным и человеческим, отделяющимся от первого в познании; и, наконец, птица Киферы, голубь, любовь, животворящий Дух, исходящий от Отца, формующий Сына во плоти и пребывающий между разумом и материей. Поэтому религия — не 199
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС что иное, как философия природы, миф — поэзия природы, а умозрительное учение о природе — ее органомия. Мина зажженная, но которой не дают взорваться спирающие ее стены неизмеримо огромной каменной горы,— вот что такое человек; обладая бесконечной силой разжатия, стремится он вовне, но его сжимает гора Природа, обладающая бесконечной силой сцепления. Он не способен взорвать гору, а если бы взорвал, то рассеялся бы в пустоте бесконечности, но не способны и стены срастись, потому что им надо было бы прорасти сквозь него, а этому препятствует заряд упругой силы, которая все возрастает по мере того, как давление извне усиливается. В таком взаимном ограничении двух сил утверждает человек свое бытие 67. Порой целые эпохи хранили верность неистине и некрасоте — пока лучи солнца истины не пробивались сквозь леденящие туманы столетий, словно дым сражений висевшие над человечеством, а тогда возникало ложное солнце, и люди принимали его за саму Истину. Фантазии присуща внутренняя, связанная, латентная теплота, мерой такой теплоты, нейтрализованной внутри, определяется емкость непосредственного чувства. Чем больше калорий внутри, тем меньше поднимается температура при воздействии равных количеств внешнего тепла, тем меньше влияние внешних впечатлений на чувства. Чем меньше калорий внутри, тем быстрее поднимается температура, тем сильнее впечатления одинаковой силы аффицируют чувства. То же и в организме. Чем больше теплоты связано внутри его, тем менее возбудим он внешними изменениями; чем меньше способность возбуждаться внутренним, чем меньше емкость, тем сильнее возбудимость под влиянием внешних раздражителей. Должно быть, то же самое и в третьей производной — духе. Поэтому теплоемкие химические вещества можно 200
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ считать веществами стеническими, мужественными, а другие, отличающиеся незначительной теплоемкостью,— астеническими, женственными. Масса внутренней, скрытой в душе человека теплоты — это острый ум; податливость к внешним впечатлениям, подвижность под их влиянием, емкость — это каприз. Остроумие — сила солидная, а каприз — мобильная, обратно пропорциональная интенсивности внутреннего. Остроумие и каприз — факторы, связанные отношением обратной пропорциональности; когда одна сила возрастает, другая убывает, и наоборот. Остроумие мужчины создает продукты, а каприз женщины — эдукты. Быть капризным — значит зависеть от внешних впечатлений, позволять, чтобы ощущения командовали тобой. Если та же особенность присуща организму, то говорят: самочувствие — по погоде. Жизнь, любовь, познание — вот три нити, сплетающиеся в ткань нашего существования; организм — это жизнь, искусство — любовь, наука — познание, высшее проявление личности — воспроизведение себе подобных, а смерть приходит, когда разбегается хоровод обнимающих друг друга Харит. Жить, творить, создавать, стремиться, к чувствам, наслаждениям, знаниям,— вот чем должно быть отмечено наше пребывание в самом средоточии вечной природы; чреда бегущих дней нанизывается на нить деятельности, какая не прерывается ни на час. А если дух и сердце не освещают жизнь, то она — жизнь тени на асфодиловых лугах68; если искусство не коренится в жизни пылкой, стремительной, энергичной, оно вяло, бледно, мертво. Древо личности должно расти на жирном черноземе жизни тела, чистый воздух чувств должен охватить его со всех сторон и шуметь в его ветвях; ясный свет истины должен проливаться на него,— вот тогда поднимется могучее дерево, и под его сенью мы усладимся цветением жизни. Что пища для тела, то любовь для души, то познание для духа; тело, и душа, и дух погибнут, если иссякнут животворные источники. Поэтому никто да не разрушает священных уз, соединяющих трех сестер,— ведь они гибнут, стоит увянуть одной. Да славится священное искусство! Оно создает мир для души, и в этом мире дышит, живет сердце. 201
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС Восхвалим и познание; оно создает универсум для духа и в этом универсуме пребывает и творит, как сам организм — в физической природе; там же, где нет мира и нет универсума, душа просто сжимается в точку и в чудовищной бескрайности пустоты уже не замечает сама, жива ли,— совершается метаморфоза, и человек, со всем его благородством, обращается в зверя. Лишь когда все три природы настроены в чистейший унисон, веяния, доносящиеся из внешней природы, заставляют все наше существо трепетать чарующими аккордами эоловой арфы; лишь когда человек встает во весь рост, когда он выходит из куколки, свитой природой,— лишь тогда раскрывается все внутреннее благородство его и живущее в нем божество становится явственно зримо и светится на его челе. АФОРИЗМЫ ОБ ОРГАНОНОМИИ Почила ли истина на одной-единственной школе, так что на всем широком земном шаре освещено ее лучами лишь одно-единственное место, или же всем на земле светит одно и то же Солнце, горящее на небосводе и неизменное, какие бы перемены ни совершались на земле? Обстоит ли с истиной дело иначе, чем с красотой, живет ли она в творениях лишь одного человека, найдется ли кто-нибудь, кто не побоится назвать себя наместником ее на земле? Взгляните на «Преображение» работы Рафаэля: на вас прольется свет божества, предстающего во славе небесной,— оно открылось в облике человеческом, но теперь, памятуя о своем истоке, стремится назад к абсолютному; и вот пали ниц 1 на вершине Фавора оба смертных, два самых близких ученика преображенного,— блеск сияния низверг их на землю, они стали прозрачны для вечного, самые сокровенные недра их раскрылись навстречу ему, они пьют эфирный блеск, проникающий и очищающий их, они блаженно парят в полноте божества, и все существо их обратилось в невыразимое предчувствие. Смотрите, как толпятся люди у подножия горы, они приводят больных, чтобы абсолют, разговоры о котором дошли до них, исцелил их; смотрите — среди учеников одни веруют, сомневаясь, другие сомневаются, веруя, они указывают вновь пришедшим на вершину горы, и те погружаются в изумлен- 202
АФОРИЗМЫ ОБ ИСКУССТВЕ ное молитвенное созерцание. Прекрасная, благородная, великая картина! Но перейдем в гигантский храм Микеланджело, и, если там сама пустота пространства вызовет в вас почтительный страх, если возвышенное, молча расположившееся в тени бытия, словно сфинкс, охватит вас веянием бесконечности, посмейте тогда возводить на него хулу, утверждая, что картина Рафаэля — единственно прекрасное, что когда-либо создал на земле гений. Но если истина, как и красота, не есть нечто конечное, не есть мертвый предмет, который мог бы стать собственностью одного человека, если истина есть органическая бесконечность, мельчайшая часть которой горит пылом одной и той же жизни, принадлежа лишь всему человечеству в целом, всем человеческим возрастам и полам, откуда же тогда эти попытки отдельных людей узурпировать истину и провозглашать себя императорами в царстве науки? Откуда гордыня, требующая, чтобы на монетах познания чеканился лишь мой образ? Откуда попытки приковать все умы к одной точке и точку эту объявить центром всей безмерности,— у которой ведь центр тяжести повсюду? Надменное высокомерие, с одной стороны,— оно презирает за обыденность и всеобщность ту трезвость ума, которая не способна опьяняться идеями, и ту независимость взгляда, которая требует свободы духа для всех, оно угрожает поработить интеллектуальный мир индивидуальной субъективностью, гнет которой еще более тяжек, нежели бремя объективного мира, от которого он стремился освободить нас. Точка неразличимости, существующая в сфере знания,— не заходит ли она и в практическую область? Разве в сфере деятельности силы лишь неукротимо враждуют друг с другом и лишь сталкиваются между собою в преходящих образованиях, в которых взаимно ограничивают друг друга? И если есть все же точка неразличимости, то не разрушаем ли мы тот самый труд строительства, которому стремимся споспешествовать, всякий раз, когда выходим из этой точки и встаем на сторону экспансивных, рвущихся вперед сил? Всеобщность и кроткое ограничение — разве не это цель, к которой стремимся все мы, разве это не та точка, в которой инертность спит, а величайшая деятельность покоится в самом разгаре своих усилий? Кто не 203
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС желает положить себе границу сам, того связывает по рукам и ногам Немезида. Проходит недолгое время, и восстают среди толпы народные трибуны, чтобы защитить права плебеев от посягательств гордых патрициев,— честолюбие обратится против них, а остроумие займет окрестные высоты и оттуда станет осыпать насмешками обе стороны, которые нещадно режут одна другую на арене цирка — и все ради кучки листочков, из которых вьют почетные венки и которые все помещаются в одной руке. А с другой стороны, пренебрежительное отношение к важнейшим событиям, происходящим в науке и искусстве, бессердечное, холодное невнимание к самому прекрасному, чем одаряет нас гений, и, напротив, чрезмерные восторги по поводу хилых созданий жалкой фантазии,— слепота ко всему, что нельзя потрогать руками, что сколько-нибудь возвышается над областью самых низших форм возбуждения, претензии на то, чтобы предельной высотой, доступной смертным, считать ту высоту, на которую они с великим трудом вскарабкались в течение тысячелетий, а все действительно высокое рассматривать как зачарованный круг выдуманных призраков и держаться от него подальше. Разве эта тенденция, господствующая прежде всего в школе материализма, с его притязаниями, достойна вольного духа,— который и над животным поднимается только благодаря тому, что постигает бесконечность и гордо направляет свой взор к высшим мирам? Нет, на таком пути не достичь величайшего; при таких режущих глаз контрастах немыслим идеал. Гений по существу своему — господин, но не деспот; рассудок по существу своему послушлив, но не раболепен. Мы все обязаны благодарностью гениям, потому что они на своих крыльях поднимают нас над туманными сферами, но и гении не должны презирать словно бесполезный прах все, что не способно летать в облаках,— для природы поселения инфузорий не менее ценны, нежели государи, плавающие в эфире. Бытие — это трансцендентное уравнение, бесконечно число корней, из которых оно состоит; кто найдет этих корней больше, тот проник глубже других, тот — верховный жрец природы; но и кто найдет всего лишь один, жил не напрасно, и нельзя порочить его память. Лишь 204
сполохи когда умы развиваются с органической свободой, когда каждый находит себе место во всеобщем организме, исполняя положенную ему функцию и не нарушая всеобщего равновесия локальным воспалением,— лишь тогда состояние здоровья науки — наилучшее. А те монархи, которые провозглашали себя единственным полюсом во всеобщей жизни, в деятельности вообще,— они кончали тем, что наступали перемены, возникала оппозиция им, а спустя несколько поколений время до основания разрушало их царство. Поэтому будем верны героям искусства и науки, потому что они — прекраснейший цвет человечества, но не потерпим, чтобы в царстве умов утверждало себя феодальное право. Пусть народы чтят гениев, но пусть будут священны для гениев занятия поселянина и горожанина,— нельзя, выезжая из своих высоких замков, позволять себе топтать созданное нешумным усердием. Тогда над неукротимой борьбой, которая увлекает в наши дни человечество, поднимется новое творение — мир знания и культуры; так над бурями, какие приносит с собой поздняя пора зимы, восходит юная весна. СПОЛОХИ И ДРУГИЕ СТАТЬИ ИЗ ЖУРНАЛА «АВРОРА» СПОЛОХИ [1.1 Характер античного — поэзия, даже в философии; характер современного — философия, даже в поэзии. Простота 1 — это выявление внутренней гармонии такой личности, которая, любовно притягивая и усваивая красоту, содержит свое средоточие в поэтической душе; светлый покой — выражение богатой натуры, упорядочившей себя изнутри — наподобие мелодического пения — и снаружи — наподобие совершенного изваяния — и решительно ничего иного не ищущей в холодных просторах дали и ничего более не жаждущей. Простота и кроткий покой составляют поэтому самое сокровенное существо античного, его лицо. Не то личность, заключающая центр тяжести в духе: дух стремится к единству Всего, как душа притягиваема индивидуальным единством, дух стремится проникнуть в сокровенную глубь, объять бесконечность, дальние звезды кивают ему, манят подняться из туманной 205
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС сферы в чистоту эфира, где заиграют вкруг него звуки и пойдут хороводом краски, но эти звезды, эти идеалы — у них нет параллакса, и жизнь человеческая проходит словно во вращении вокруг Солнца, и ничуть не становятся ближе призывные световые точки, мистические образы дали. Многообразием различного отмечено поэтому время, в которое дух срывается со своего места, далеко этой эпохе до прежней мягкой простоты, ее заместят странная спутанность, острые контрасты, замысловатые искажения; светлый покой древности сделался недосягаем; несдержанное излияние силы, страшное столкновение противоположных тенденций, гонимых друг против друга,— вот чем отмечено будет время, одна за другою силы будут бороться за верховенство и узурпировать власть и терять ее, раздавливаемые совокупным противодействием всех прочих. И это время — наше время, такой характер — характер современности! Как в истории земли период образования первозданных горных массивов относится к периоду образования осадочных пород, так относится древность к новому времени; гранитые массивы, сплоченные, совершенно однородные, сложившиеся путем постепенной кристаллизации,— они, словно племя гигантов, что расселилось по всей поверхности Земли, охватили ее своими ручищами, не дают ей распасться, они несут на себе все позднейшие геологические образования и были свидетелями их возникновения; не образ ли древности эти массивы, той эпохи, когда всякая сила, будучи сдерживаема в тесном кругу, порождала простые и колоссальные образования? Напротив, эпоха осадочных пород, с огромным разнообразием ее формаций, в которых излилась сила более вольная, но зато и менее интенсивная, с целыми залежами окаменелостей и грядами моллюсков, где мирно, в одних и тех же катакомбах, покоятся и создания Севера, и все произведенное небом Индии, и странные уроды фантазии, предавшейся загадочным играм,— разве не являет нам эта эпоха образ нашего века во всей его неукротимой дикости, не показывает его внешнему чувству в окаменелом и как бы отстоявшемся виде? Но, как миновало прошлое, пройдет и настоящее, природа и дух непрестанно трудятся, все, что мы делаем, все, что создавали древние,— все это покроют потоки нескончаемого времени, и лишь тогда, когда обратятся в развалины все неудачные опыты природы и духа, которым они сумели сохранить 206
сполохи жизнь, когда все силы, пройдя сквозь бесконечность, обретут гармоническую меру,— лишь тогда на земле начнется пора подлинно органического творения. Лежа в развалинах, наша литература покажется тогда диковинным явлением, с трудом составят тогда из костей целые скелеты наших мамонтов и напрасно будут озираться среди гармонических существ, стараясь отыскать живой оригинал их,— но только и потомки наши всегда будут чтить священную силу, которая доказывает свою вечность даже и в преходящих созданиях. [2.] Так много и так часто говорят об изнеженности Жан- Поля 1 и так много предосудительного находят в его кротких персонажах,— отчего же не бранят воздух, столь разреженный, что решительно невозможно тесать из него твердокаменные плиты? Почему бы и не упрашивать эфир сделаться наконец камнем, чтобы было удобно трогать его и обращаться с ним? Но разве нужно, чтобы все можно было взвешивать на этих грубых товарных весах, и разве нет сферы повыше той эстетической химии, где признаются только весомые предметы и где точно измеряют любые сродства и несовместимости? Вот и слезливость — разве вы не знаете, что подлинная среда поэзии — это меланхолия, словно утренний туман весны покрывающая фантазию и отражающая ее волшебные видения? Слеза — это капля росы, она повисает на ресницах, когда опускается туман, печальная же улыбка означает, что туман начал подниматься. Вам не нравятся туманы — хорошо, раскидывайте свои шатры на вершинах Альпийских гор абстрактного знания, тогда вы высоко вознесетесь над туманами и сможете наблюдать, как они клубятся в долинах! Попробуйте слить прозрачную Лиану, бесплотно растворившуюся и парящую в своем кротком благоухании, с неподвижным, покрывшимся инеем кавалером Золотого руна, в душе которого все благоухающее давно и без остатка осело на дно благодаря холодному опыту и рассудительности,— слейте эти противоположности, и вы получите людей, каких встречаете на каждом перекрестке — удобные для статистики цифры, но для поэта сплошные нули. У его персонажей, говорят, слишком большое сходство 207
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС с автором? В чем, однако, закрепляется индивидуальность поэта, что налагает на его творения печать своеобразия? Изначальный принцип, по которому сложилась его натура, который господствует во всем, что ни создает он,— когда поэт по-настоящему поэтически творит, а не просто воспроизводит окружающее, тогда этот принцип поэтически творит в нем, в восторгах гения совершается откровение этого принципа. Бесконечность личности заключается лишь в бесконечности направлений, в которые способна изливаться она из определенной неподвижной точки, и лишь целое поколение людей универсально в подлинном смысле слова и в бесконечности тенденции заключает бесконечность индивидуальностей. Взгляните на картины живописцев любой школы: где самое сокровенное как бы вышло у них наружу, в чем выразилась вся их душа, там и святыня их искусства, там самый центр мира — его творит каждый художник,— а вокруг центра располагаются и те образы, которые не столь причастны к сущности их творца и представляют собою, так сказать, дальние оконечности целого органического тела его искусства, однако все они подчиняются одному принципу и все управляются им. Ведь у автопортрета Рафаэля есть фамильное сходство с его «Madonna della sedia»2. Что и говорить о женских образах Жан-Поля! Странным образом многие настаивают на том, что прекрасные образы поэзии должны обладать некой общезначимостью по отношению к суждению субъекта, тогда как этого никто не требует даже от той красоты, какая встречается нам в самом действительном мире! Красивую женщину никто не считает безобразным уродом оттого, что не он любит ее, всякий понимает, что красота выше любви и совершенно не зависит от нашего личного, частного аффекта, однако в поэзии она, получается, обязана подчиниться тому, чего мы пожелаем. Сотворенные Жан-Полем женщины, должно быть, и вовсе не годятся в жены критикам, но ведь ни одна еще не просила их руки, а если бы эти героини ожили и им представили их критиков, то, наверное, многие из этих женщин радовались бы тому, что поэт создал их слишком мягкосердечными для того, чтобы во всеуслышание бранить тех за пресность, незначительность, чрезмерное самодовольство... Мужеподобные девицы 3, бестолковые неумехи, которые учиняют столько шуму в немецкой литературе; пустота, худоба, нежизнеспособность, фальшивая утончен- 208
сполохи ность, в которой сплошная бесхарактерность и не разберешь черты лица, как на совсем стершейся монете; параличная грация, когда при каждом движении трещат суставы; полнейшая неспособность любить, разыгрывающая любовь ученую, абстрактную, профессорскую; все это полнейшее забвение внутренней музыки души, а вместо этого пристрастие к числам и цифрам; все эти недуги болезненно раздувшегося времени, мышцы которого утратили эластичность,— неужели вы все это будете выдавать за непременные атрибуты идеала женственности?! Пусть носится с ними женщина, каковой надлежит ей быть 4,— когда помрет, она послужит великолепным, поучительным анатомическим препаратом, на ней можно будет демонстрировать патологию изящества. Бывает женственная энергия, и она замечательно живо изображена в Линде де Ромей- ро,— отчего же противоположная такой энергичности частая восприимчивость не должна находить себе место в поэзии, тем более что она составляет подлинный, настоящий характер женственности? Такую противоположность поэт и представил нам в образе Лианы; тут женственность еще пребывает в хрупком здании тела и вот-вот готова перейти в астеническое состояние, она едва способна утверждать себя в борьбе с своим окружением хотя бы то недолгое время, пока художник списывает ее черты,— вот она уже и отцвела. Лиана — это образ, который завоеван поэзией и которого еще нет в живописи, она единственно достойна склонить колена у ног Мадонны и отразиться в очах, которые заволокло чувство материнства. Правда, кто ценит цветы только за их плоды, тем не нужны в саду лианы, но только я советую им выдрать с корнем розы и посадить на их месте шиповник. Странно советовать поэту не прислушиваться к суждению толпы, потому что все, что он думает о толпе, он весьма ясно сказал устами Воздухоплавателя в комическом приложении 5, но вот от чего следовало бы отказаться, так это многим критикам — от своих прежних суждений, потому что они руководствуются ими в большей мере, нежели сами это сознают. Все раздражающие парадоксы, какие поэтический гений, проникнутый своей целью и стремящийся силой отвоевать для себя сферу деятельности, бросает в мир, дабы возбудить сопротивление себе, все, что порой рождено минутной дерзостью, передразниванием грубой черни (ведь чернь запускает толстые пальцы в нежную 209
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС ткань поэтических образов, играя с ними свои плоские шутки), все это принимают за чистую монету, над всем этим посмеются вдосталь, но с тем чтобы поскорее все забыть; однако все это покоится в памяти и, не успеешь оглянуться, вылезает наружу реминисценциями,— за такими реминисценциями ухаживают тогда словно за ядовитыми растениями, утратившими вследствие культивации вредоносные свойства, и со всем вниманием относятся к ним. Ведь почему так мало голосов раздается в защиту Жан- Поля и почему лишь невнятный гул и непонятная молва, разносясь по стране, говорят нам о его гениальности? Потому что в свое время решительно отрицали за ним вкус,— так что в хорошем обществе можно скомпрометировать себя упоминанием его; кроме того, слезливость, считается, не красит мужчину, а чувствительность порочит всякого честного человека. Но настоящая публика Жан- Поля — это женщины, вот кто главные наши судьи в делах вкуса, их и следовало бы выслушать прежде всего, не торопясь класть свои кулаки на чаши весов. Но только как же соваться им в эту дикую схватку сил,— они, пожалуй, еще погибнут в вихре, а те, кто вырвет их из пучины и доведет под ручку до дому, еще сочтут это своей заслугой. Ведь Жан-Поль — самый настоящий представитель современности. Эти мятежные стычки не ведающих правила энергий, эти странные кривые, которые вместо простых волнистых линий столь часто описывает его гений; эта диковинная фантазия, в которой то играют волшебные фигуры, упавшие с небес, то отражаются мельчайшие предметы с поверхности земли, возникающие перед глазами словно мираж; это поэтическое чувство, соединяющее части света потоком великой реки и в течении своем, подобно зеркалу, светящееся и небом, и звездами, и горами, и лугами, и лесами, и идущими на водопой стадами, и лежащими на берегу городами, всем возвышенным, и уродливым, и красивым; это богатство содержания, которое, вспенивая валы, заливает само себя, так что пластическая сила едва успевает усмирить его; этот юмор, который то молниями окружает столб пламени, вырывающийся из взорвавшегося жерла вулкана, то окружает его клубами пара,— все это образ времени, все это героическая пора словесности, и если вы осудите писателя, то осудите свою эпоху и себя вместе с нею. Что возносит писателя над ним же самим, что поднимает эпоху над 210
сполохи нею самой, это тенденция к органической, живой универсальности, когда слово становится плотью, а плоть — словом, когда целое заключено в слове и во плоти,— такое устремление должен чтить каждый и великое мерять лишь великою мерой. [3.] И современное уже достаточно старо, чтобы и в нем могло сказаться раздвоение,— современное распадается на современное на современный и на современное на античный лад. Прежние поэты из числа лучших, то есть не те, что черпали свои восторги в пиве,— они в своем самоограничении и задумчивой сосредоточенности, в чувстве меры и непритязательной наивности ближе античности, только что наложило на них свою печать северное небо, да в том неясном тумане, в который вечно погружена их душа, окружающие предметы скорее расплываются, тогда как грек воспроизводил предметы, любовно, но резко проводя их контуры,— как само же небо отчизны. Более новые поэты уже всецело современны, у них задатки — северные, а тенденция, скорее, южная, они философичны, экспансивны, они от этого становятся гражданами мира. Спор этих двух новоявленных противоположностей затухнет и самая память о них заглохнет совершенно, как только Природа поглотит все личностное, а останется одно предметное. Ведь точно такое же раздвоение и все та же неприязнь имели место и в самой древности,— к примеру, между более древней, простой и мощной музыкой, какую брало под защиту государство, и более новой, украшенной, изнеженной, изглаженной, бренчащей, фантастической, какую возвышенная суровость древности осуждала и презирала; нечто сходное проявилось отчасти и в философии — в расхождении более древних философов и новейших софистов, которые были просто-напросто демагогами от философии. [4.] В немецкой литературе в настоящее время есть и свой Бог-Отец и свой черт \ но только не чистопородный, как говорится, а беглый, наполовину добродетельный. У нас любой пришелец, рекомендуясь публике, начинает с 211
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС того, что сначала раскланивается перед богом, потом строит рожу лукавому, потом, в прологе, довольно-таки дурно отзывается о тех половинчатых душах, которые получились от смешения сынов божьих с дочерьми человеческими 2, высказывается о множестве тем, о подлости и пошлости, о возвышенной поэзии, а на следующий раз — он уж своих коллег на «ты» и с великим достоинством занимает свое место меж судей и судит обо всем, что попадается ему на глаза, и творит суд поспешный и суровый. И публика стоит перед ним сняв шапки и прислушивается к каждому слову, какое произнесет с своего возвышения хитроумец, даже если он порой и кажется слушателям слишком уж неотесанным; и сама же публика, видя, как курят фимиам, не может не потешаться в душе, потому что о том, кому курят, она знает немногим более чем о боге истинном, о котором ей известно, что когда тот сердится, то на небе грохочет гром и что время от времени тот устраивает дождь, чтобы не завяла овощь огородная. Но когда парад окончен, публика все же предпочитает подольститься к черту, упрашивая того просверлить дырку в столе3, и, упившись кислятиной, бредет, пьяная, домой, чтобы в благодарность за угощение посмеяться с женой и детьми над хозяином и порассказать, как выхваливал ловкач свое пойло. Кому же не по душе служение Ваалу, тот пусть поразмыслит, что бедолагу черта отчасти попросту загнали в преисподнюю силой — наподобие того как не у одного подававшего надежды юноши смертным боем выбивали последние остатки ума; иным следует поразмыслить над тем, что теократия, несомненно, единственный подлинный и правовой строй государства, но что служить зримым воплощением правителя призван всякий, кто не изгнал экзорцизмами врожденный прообраз и не заслонил экономическими постройками высший свет, горящий в человеческой душе,— так что такой строй одновременно совершеннейшая монархия и демократия. Но прежде всего публике следует поразмыслить над тем, что проходить с непомерно умным видом мимо всего превосходного в своем роде — это непростительное бессердечие, каковому по причине его скверности вообще должно быть заказано вступать на священную землю искусства, и что лишенные воображения люди, порой весьма почтенные в своих ремеслах, достойны быть побиваемы бичом остроумия, когда подавляя других своим 212
сполохи множеством, берутся громогласно учить всех и полагают, что со своего шестка обозревают целую бесконечность,— бич наглядно докажет им ограниченность их ума. Если педантизм, в котором отсутствует воображение, и призван заниматься искусством, так лишь с одной целью,— сидя взаперти в теориях и компендиях, бдительно следить за тем, как бы не ворвалось к нам варварство; так в странах Востока евнухи охраняют красоту в гаремах — чтобы не вошел туда грех. [5.] Четыре царства насчитывает в наши дни Европа: на Востоке правит султан, на Западе — римский кесарь, на Севере — царь, а на Юге — новый республиканский император 1; тем самым и в политике представлены четыре страны света, заведенные в философии. Востоку принадлежит религия, и Высокая порта, пожалуй, поэнергичнее других противоборствует вратам адовым, и неверные, пожалуй, честнее других обходятся с верой. Югу достанется мораль, потому что нигде не процветает она так, как там, где почитают ее с чистым сердцем и голубиной кротостью 2. Храм науки расположен в метрополии Западной империи, а на долю Севера выпадет в эти неслыханные времена искусство, и вернутся века, когда пальма Арека росла на берегах Байкала и Оби. Судьба выковала из человечества волшебное кольцо, и кольцо это — Гигесо- во 3, и судьба носит его на руке, и оттого она незрима и с помощью кольца творит тайно от глаз всех. [6.] В философии за короткое время сменилось много суверенных династий, но не нашелся вполне подходящий субъект на роль дьявола, функции которого временно исправляет ***евский 1 эмпиризм. [7.] Германия и Франция, что касается литературы, соотносятся между собой как горная страна и низменность, намытая морем. В Германии Альпы громоздятся на Альпы, над облаками возносятся Чимборассо науки, снежные 213
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС покровы прикрывают их туловище, вокруг головы веют свежие ветры, глубокая тишина окрест, и только гордый орел борется со стихией, которая поднимает его в небо, он один нарушает своим клекотом всеобщее молчание. Поэтому весь бесконечный эфир лежит перед глазами, вблизи неземного ярче светят звезды, взор проникает в самую даль творения, и не препятствуют ему туманы, поднимающиеся от земли, пред духом восходит Вечность, и чувство возвышенного наполняет душу гордостью. А если глянуть вниз, то глаз охватывает весь нижний мир, все земное предстает в колоссальных объемах, сыновья Енаковы 1 — горы возлежат в том порядке, в каком расположила их могучая матерь Земля, и на них, как на скрижалях, записан гигантскими буквами великий закон, он царит над ними, и леса, реки, пустыни и моря, все мелкие дела человеческие — все сходится в один небольшой образ, подобно фигуре властителя миров на резном камне, и мертвая масса материи уже не повелевает духу живому. Жители же этих гор, как и во всех гористых местностях, крепкая порода людей,— они быстры, энергичны, великодушны, гостеприимны, отличаются независимым нравом, гордятся своей свободой, своей внутренней силой, совершенно не терпят деспотии, враждебны всяческому ограничению, при этом они не слишком дружелюбны, грубоваты, неотесанны, упорны, упрямы, дерзки, гневливы, вспыльчивы и потому находятся в непрестанной ссоре между собой; никто лучше их не охотится на коз. Зато в низине живет совсем другой народ, он выстроил себе большие города, расписал себе башни и дома, и с высоты башен смотрит он в бесконечность и видит крестьянские дворы, стада, посевы, ручейки, бегущие среди лугов, форель, играющую в ручейках, аллеи, дороги и, куда только ни простирается взор, одни лишь небо и землю, небо и землю, а между небом и землей — тучи и туманы, а что там выше, никому не видно, а если кому надо это знать, тот не вполне в своем уме. И звезды исчезли с неба, и эфир опустел, и внутренний мир вымер, и идеи поблекли, и понятия занимаются хозяйством, ходят каждый день работать и зарабатывают себе на пропитание. И науки растут как деревья, и самое лучшее в них — то, что можно съесть; философия — ядовитое дерево с острова Ява, никто да не посмеет приблизиться к нему, метафизика же — растение, паразитирующее на этом дереве. И искусство 214
сполохи тщательно возделывается в огороде, в грядки высаживают салат, редиску, белую и цветную капусту, чеснок и брокколи, их аккуратно прореживают и пропалывают, в тенистых уголках сада в особо приготовленную землю осторожно высаживают цветы, и все это именуется поэтическим наслаждением и отдохновением сердца; все вместе окружается тройным забором из языка, обычая и авторитета, и фарисеи стоят у ворот и следят, не появятся ли подозрительные субъекты. И люди в этой земле плоски как сама местность, и они кажутся себе высокими, потому что, за исключением построек, нет тут ничего, что было бы выше их, и они говорят обо всем, потому что знают все, и они не лезут вперед других, и они вежливы и, пока не напьются, послушны властям, глубокое их не интересует, а широкое — еще меньше, на горы они косятся — ничего, если бы не так трудно карабкаться на них. Однако живущие на горах знают, для чего нужны низменные места, и ценят все ценное; живущие же в низине не знают, ]ідя чего нужны горы: быть бы Земле, думают они, гладко выточенным шаром. [8.] Рецензент «Мессинской невесты» Шиллера в «Иенских всеобщих литературных ведомостях» полагает, что хор выступает от лица Судьбы 1. Кто же решится выступать от лица Судьбы? Что случайное посмеет изображать необходимость, не ведающую перемен? Кто возьмется представлять на земле жуткую силу, одиноко царящую в пустоте духовного, налагающую оковы на все вольное? Хор не может представлять собою ничего, кроме мнения публики, голос народа звучит в нем, голос, который в волнении страстей способен и раздвоиться, и, враждебный себе, вести распри с самим собою, и вновь слиться воедино. Поэтому хор — это пращур народа, что является перед ним на театральных подмостках, народ зрит деяния героев и внимает рассудительному голосу, который доносится до него из уст нации,— в этом смысле хор, безусловно, очищает трагедию от понятия и оставляет на сцене одно лишь свершение. Именно потому, что Судьба есть чистое свершение, абсолютное действие, с какого совлечена идея, она есть подлинный, незримый герой любой трагедии, по сравнению с которым все прочие — второстепенны, 215
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС от кого лишь требуется сохранить в подчинении себе достоинство человеческой природы; поэтому Судьба — прямая противоположность хору. Проблема заключается в следующем: объяснить, отчего публика не разделяет интереса к хору и не находит удовольствия в себе самой? Ведь обыкновенно публика бывает благосклонна, если сцена смиренно опускается до ее уровня и герои превращаются в хор, а сама публика, возвышаясь,— в героя. [9.] Среди сочинений Клопштока нет более душевного, нежели вечно прекрасная ода «К Эберту» !: бесконечно чуткий, горячий, энергичный дух в полноте своего существования вглядывается в ночь грядущего, и тут им внезапно овладевает, потрясая до глубины, ужасное видение,— могилы друзей являются пред ним во мраке ночи, закутанные в одежды фигуры проходят по ним, голоса духов пробуждают уснувшие в душе воспоминания,— одна за другою разверзаются могилы, и с дрожью в сердце он видит, как холмики земли растут, медленно, и манят к себе тени его близких; вот уже и близ могилы Эберта вырос холмик, а наконец и будущая возлюбленная поэта сошла в землю и уснула в ней,— в скорби своей он остался на земле одинок. Безмерная боль овладевает им, на глаза ложится тьма, вся его душа исходит в рыданиях, стремясь к теням любимых, и надорванный голос в волнении скорбит: О, могилы умерших, могилы близких усопших! Что же врозь вы легли? Что же не лечь вам бок о бок средь цветущей долины Или в рощах густых? Старца, что сходит во гроб, ведите,— дрожащей стопою Пусть идет он, и пусть Сам своею рукой посадит на холм кипарисы Для потомков своих. В шатких вершинах дерев, еще тонких и тень не дающих, Ночью я узрю ее, Ту, что нежно любил, и умру, в слезах глядя на небо. В землю снесите мой прах Близ могилы, где дух отдал богу. Так и прими, тлен, Слезы мои и — меня. Пусть любой прочитает эту оду и пусть потом повторит без дрожи в голосе: Клопшток был в поэзии «грамматик»! 2 216
сполохи [1Ы Как бы это было прекрасно заведено — натаскать подходящих субъектов, чтобы те налаживали форму эстетических созданий и все, что с нею связано,— как надо; тогда всякий мало-мальски одаренный ученый с терпением и практическим опытом мог бы успешно исполнять свои обязанности, поставляя безукоризненные работы по своей специальности. Так называемых гениев в приказном порядке (как ссылают людей на общественные фабрики и литейни) обязали бы тогда сносить свои заготовки на государственный монетный двор (за соответствующее вознаграждение), где из них чеканили бы хорошую, находящуюся в обращении монету. Впрочем, смотрителю двора было бы разрешено вносить добавки для большей твердости монеты и предотвращения слишком быстрого стирания ее. Если бы в доме гения находили штампы и иные инструменты для изготовления фальшивых монет, полиция уничтожала бы таковые, а преступник подлежал бы суровому наказанию — лишению жизни, отъятию членов тела или же клеймению и выдворению из страны. Так можно было бы покончить с многочисленными жалобами в газетах, журналах и прочих органах, где сетуют на жульнические приемы и дурной фасон работ гениев, которые попусту переводят высококачественное чистое золото, нанося на него свои образины с вытянутыми в сторону публики языками и дурацкими надписями, к тому же не терпят примесей (на что можно было бы пойти с чистой совестью) и преследуют единственную цель — вывести из обращения вполне качественную и стойкую медную монету. [12.] Античный стиль относится к современному, как платье древних к современному костюму. Одежды древних, спадая вниз широкими складками, объемлют тела крепкие, сильные, прекрасно сложенные; и то же самое слова древних — богатые драпировки мощных, обильных, полнокровных идей: широкими складками спадают в них прекрасные покровы, и сквозь них проглядывает могучая, пылкая внутренняя жизнь, проглядывают прекрасные пропорции природы. У новых язык и платье узки — широкие складки, 217
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС а с ними спокойное, невозмутимое величие навеки утрачены, и место их заступило элегантное изящество с легким ритмом движения вперед. [13.] «Эдуард и Аманда» Софи Mepó l представляются мне раскрывшимся бутоном — как тут органы оплодотворения разошлись яркими лепестками, так там глубины разошлись и обратились в приятную поверхность, на которую легла разноцветная сеть волоконец. Ее новеллы 2, что бы ни твердили незваные критики, получили богатое приданое от матери-испанки и хорошо содержатся в доме воспитательницы; в третьей же из них повсюду заметны следы родственного духа, который пробегает по металлу электрическим зарядом и, натыкаясь на трещину, рассыпается снопом ярких искр. [14.] Как в самой природе Оры \ спеша, танцуя, смыкают и ведут свой хоровод и, легко взлетая и отталкиваясь от Земли, ведут за собой Времена года, стремясь удержать легкокрылое Время побегами, нитями всего производимого Временами года, так поступают и во внутреннем мире гения, красоты, знания, силы. Полагают, будто невесть что умное говорят, когда убеждают гения в том, что время цветения его уже позади и внутренний жар совсем уж охладел в нем; когда подходят к Осени и бранят ее за то, что она не стоит вся в цвету, как Весна; а когда Весна во всем изобилии своих богатств проходит по обнаженным полям, находят ее расточительницей, склонной к роскоши и не задумывающейся о пользе. Так поступали с Гёте, Шиллером, Жан-Полем. А прежде всего Оры свили себе прекрасный венок из сочинений Гёте, и в этом венке прекрасно отражен весь цикл, каким прошла душа поэта. Евномия вплела в венок «Страдания юного Вертера», и тут цветет Весна,— в душе поэта стоит роскошный, пышный май, ясное, голубое небо раскинулось в вышине, и в его смальте светится, словно в зеркале, бесконечность чувства. Вместе с «Торквато Тассо» вступает в свои права летний зной, Ирена изливает на землю свой рог изобилия,— здесь апогей поэтической силы; и тем временем, 218
сполохи пока взор Антонио с холодной ясностью всматривается в мир поэтической души, полный жарких паров лета, тревожная тягость и духота заполняют пространство, тяжелые тучи заволакивают горизонт; между тем как тонкая душа женщины напрасно стремится смирить стихии своею мягкой красотой, гроза близится, бьют молнии, фантастические формы низвергаются на землю дождем и градом. Лето идет на убыль в «Германе и Доротее», Дирка дарит нам «Побочную дочь», и с нею начинается осень, подающая надежду на богатый урожай спелых плодов. А в течение всего цикла нам навстречу, словно теплые дни Италии, выходят полные яркого солнечного света бесконечно проникающие в душу среди мягкого запаха фиалок песни, они милостиво и кротко улыбаются нам, как античные резные камни, они парят перед нами в воздухе, достигнув совершенства, их очертания нежны и невесомы, и они селятся в глубинах нашей души и никогда уже не покидают нас. А «Вильгельм Мейстер»? Случаются ведь в году и дождливые дни, толстый слой облаков покрывает все небо, холодно, зябко, дует пронизывающий мокрый ветер, и лишь иногда разрывается сплошной покров туч, и тогда кажется, будто Солнце пьет воду, и бродят тут люди, бесшумно, бессловесно, словно кто-то давит их к земле, даже дыхание их ложится на голову инеем старости. Вот Ярно, хладнокровный гордец, возомнившее о себе понятие, человек с лицом работорговца, вот Лотарио, который считает, что мир — это большая экономия, и который не прочь стать ее управляющим, вот аббат, Зерло, Мелина и как еще звать их всех; все это — мир, но только мир теней, Аид, в котором пребывают печальные, вечно всем недовольные герои, жадно рвущиеся наверх, к ямке, в которую стекает кровь жертвенного животного, и жадно лакающие эту влагу. А женщины? Пусть выбирают себе среди них жен те, для кого жан-полевские героини слишком нежны. Тереза красиво и аккуратно уложит им поколотые дрова, приберет все в доме, так что останется у них время и писать рецензии и заниматься всеми прочими делами; слезами она не надоест супругу, если не помешает бородавка на глазу. А если вы захотите узнать, каково вести хозяйство с француженкой, вы можете поселиться в старом замке с Филиной, и только надо будет вам позаботиться о том, чтобы это милое создание не умерло на третий день от скуки. А несчастная Миньон — жес- 219
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС токосердый поэт похитил ее у теплого отечества и бросил под холодным небом,— вечно знобит ее, нежный цвет страдает от мороза, так что не остается ей ровно ничего, кроме как в конце концов совсем замерзнуть. Со страхом, как Миньон Мейстера, вопрошаю роман: куда поведет путь на сей раз? На север, на юг? И всякий раз путь ведет на север, в зиму, я бы и сам замерз наконец, подобно Миньон, если бы не удерживало меня искусство воплощения идеи и если бы не чтил я ту универсальность, что под воздействием высшего импульса предается даже и ваянию всего отвратительного. Если бы мне надо было изобразить апофеоз поэта, я нарисовал бы, как великие его творения, Вертер, Ифиге- ния, Эгмонт, Евгения, Тассо, словно высокие гении, несут его в небеса, причем каждый сохранил присущий ему характер, а вокруг них, шаловливо выглядывая из-за облаков, порхают, милые и ребячливые, какими рисовал их Доменикино, белокурые ангельские головки с крылышками,— это песни, эпиграммы, элегии; впереди поэта летит, в платье с крыльями, перебираясь с облака на облако, Миньон, дело которой — указывать возлюбленному Мейс- теру путь на небеса; меж тем внизу, распростершись на земле пред своим создателем, лежат и в глубоком изумлении созерцают происходящее всевозможные Ярно, Лота- рио, Мелина с его труппой, и граф, и барон, и педант; а во всю эту толпу всякий миг должны были бы врываться, словно ракеты, Ксении 2, мешая, к неудовольствию всех, предаваться им благоговейному энтузиазму; а совсем позади стоял бы разодетый во все красное Мефистофель с волшебным фонарем и в невыносимых вони и чаду издевательски глумился бы над творящимся в вышине. [15.] Я видел в Париже античные статуи {: несчастные обнаженные девы стояли, а пронзительный северный ветер надувал на них холодный снег, во всех сгибах суставов оставался он лежать; воздух, жестокий, морозный, мглистый, с варварской грубостью обнимал и сжимал тело. Я не понимал добросердечной улыбки, с которой они не переставали всматриваться в мокрый туман, и не понимал внутреннего богатства, которое, как ни ярились жалкие стихии, никогда не оскудевало в них и с прежней гармо- 220
сполохи нической мерой сияло сквозь влажную мглу. Об оригиналах позаботились чуть лучше, их поместили в зимний сад; там, под крышей, они получают положенные им минимальные 15 градусов по Реомюру и, к счастью, могут потреблять их не в каменноугольном чаду. Божественные образы! Видели вы и прекраснейшие времена и прекраснейшее небо. До боли жаль вам пиний и кипарисов южного неба, и теплых ветерков, и чистого, вечно голубого эфира, и мягкого, кроткого климата, и красивой, теплой дали; но еще более жаль всего этого тому, кто смотрит на вас. Среди своего окружения могли развиться эти создания, они — чада своей почвы, их почва ласково встречает их и пускает на волю — чтобы они жили вместе со всеми чадами ее. Но когда северный ветер силой уносит их вдаль от родных мест, и запирает в клетку, и выставляет напоказ, словно экзотических животных, тропических птиц и естественнонаучные экспонаты,— как не изойти бедным в тоске, как не известись в печали о родине. Эта скверная толпа, какую широким потоком несет мимо них скука, этот взгляд, когда, зевая, рассматривают их,— все это для них нестерпимо; эти люди рады бы жениться на небожительницах, стоило бы тем проявить хоть чуточку сантимента да не будь они столь крепкими телом, а хоть чуточку помягче; и сами боги сгодились бы на то, чтобы занять государственные должности, если бы только позабыли о гордости и склонили пред людьми непокорную выю. Да ведь уж не раз повторяли, что их простота выглядит простоватостью, прекрасная мера — бесхарактерностью, безмятежный покой — леностью, и робели люди лишь оттого, что краем уха прослышали, будто эти статуи — великолепны, но скоро люди стряхнут с себя эту веру в сказки и напрямик выскажут все, что о них думают. И не утратят они внутренней робости лишь пред Аполлоном Бельведерским, пока он горделивым взглядом бога созерцает всю людскую подлость у ног своих,— только так бессмертные и должны смотреть на дела смертных, понуждая людей падать пред ними ниц, в смущенном молчании. Над Аполлоном, стоя лицом к лицу с ним, вы не посмеете глумиться, еще и дети ваших детей склонят пред ним колени, словно жалкие рабы. Есть в делах человеческих две противоположные тенденции — одна тяготеющая ввысь, к божественному, откуда истекает свет и струится тепло, где смыкаются своды неземного эфира, бес- 221
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС смертные боги восседают на золотых тронах, где пребывают идеи, и другая, направленная вниз, в царство теней, где живут гномы, духи гор хранят свои сокровища, где прорастают семена и жизнь впитывает своими корнями соки земли. Родина второй — Франция, там наука обращается эмпирией, искусство — модой, нравственность, любовь — галантностью, человек же в целом упорно вгрызается в землю, где лежит золото, где лежит серебро и где хранится вообще все, что ценится на земле. Во Франции несомненно и поистине господствуют те два гравитационных принципа — голод и половой инстинкт,— во всеобщности которых как тенденций для человечества пытались любыми средствами убеждать нас в недавние времена 2. Революция была попыткой изменить общее направление, и тут люди подумали, что отныне должны стоять на головах, вытянув ноги вверх, по своей доброй воле перевернулись вниз головами, но вскоре увидели, что такая поза нелепа и несообразна с их природой, кровь ударила им в голову, они начали страшно бредить и нести ахинею, но тут ноги постепенно вышли из перпендикулярного положения, тело перекувырнулось и стало на ноги, и тогда люди принялись поздравлять друг друга с наступлением новой эры и началом прочного жизнеустройства, и теперь они опять смотрят глазами вниз на землю и ищут пищу под ногами, подобно всем животным полевом, и набивают брюхо, и тучнеют, тогда как, пока стояли вниз головой, до крайности исхудали. И бог увидел с небес, что все было хорошо весьма, и это тоже хорошо; однако при чем тут боги и небеса? Они что созвездия на небе,— спокойно сияют, блестят, но не оказывают дальнейшего воздействия ни на погоду, дождливую или засушливую, ни на кровопускание; это ведь все равно что забавные чужеземцы, прибывшие из дальних стран, где не пьют, не едят, с усмешкой проходят повара мимо существ, кастрированных в отношении их, поваров, искусства, и радуются тому, что их-то собственное нёбо вполне способно воспринимать вкус пищи. Пока вся тенденция нации насквозь не переменилась, а как ей перемениться, если даже революция, вырвав всех из родной им стихии обитания, тем не менее не могла переменить общей тенденции, до тех пор греческие статуи останутся лишь мебелью для украшения гордой столицы, и торговый дух с жадностью бросается на них, царапает когтями прекрасные формы, чтобы позолотить 222
сполохи их пылью свои грязные лапы, но зато боги, разгневавшись, гордо замыкаются в своей каменистости и не желают оживать, дабы не проводить свои дни среди столь жалкого племени людей. [16.— 16а.] Три великие революции соединились в наши дни \ единые по своим началам, независимые друг от друга и все же протекавшие параллельно друг другу, как бы ни разнились они по своим результатам. Философия, деятельная, величественная, царственная дева, пока жила она между греками, головой возносясь над звездами небесными и лишь сандалиями касаясь праха земного, потом, когда оставил ее дух божий, стала старухой, одержимой недугами, сморщилась, усохла, несла ребяческую чушь, ходила сгорбившись, опершись на клюку, опустив голову долу, и без конца водила клюкою по песку, словно отыскивая в грязи нечто такое, чем владела с юных дней и о чем еще осталось у нее смутное воспоминание. Тут пробил час ее омоложения, огненный язык времени сошел на ее голову, раскроил ей череп, и из расщелины вышла, в полном вооружении, богиня войны — новая философия2, старая же, словно пустой кокон, лежала на земле, а воинственная дева стояла тут в славе, и народ, дивясь, обступил ее со всех сторон и восхищался ее божественным станом. Но недолго стоял на месте возвышенный метеор, светлый образ стал расти, все рос и рос и наконец дорос наверху до самого неба, а внизу до глубин земных и растворился в ярком свечении, и те, кто стоял тут, созерцая чудо, погружены были в сияние, сами того не ведая, и спрашивали друг у друга, куда же исчезла дева, и не подозревали о том, что сами были окружены ее божественным блеском и совсем утонули в нем,— потому что всегда ведь хочется, чтобы было что потрогать руками,— свечение неба они приняли за северное сияние и в страхе решили, что недоброе это знамение предвещает смертоубийство, кровопролитие, войну или уж на худой конец сильный ветер. И толпа разбрелась, все, недовольно ворча, разошлись по домам, и каждому очень хотелось, чтобы ему возместили понесенные убытки; ученые же занесли наблюденное явление в метеорологические таблицы, под рубрикой ignis fatuus 3, и сочли, что этого до- 223
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС вольно; тем временем прожженные хитрецы подобрали с земли остатки одежды, которые там валялись, набили чучело, вставили ему стеклянные глаза и добились того, что фигура стала кивать головой и шаркать ножкой, потом они стали пророчествовать от имени ее паломникам, приходившим за тем, чтобы разузнать всякую всячину насчет своих домашних дел, и за это сбирали с них жертвенные оболы. Но ведь возродилась дева и, божественная, скинула с себя ветхие покровы: Быстрей летят драконы черной ночи, Взошла звезда Авроры в небесах; Ее завидев, духи впопыхах Спешат домой скорее на кладбище Вернулись в мрачный свой приют давно; Чтоб ясный день не видел их стыда, Они сдружились с ночью навсегда. (Шекспир 4) А духи иных сфер ждут, пока совсем не выйдет из врат Восхода светило, падут туманы и бегут прочь призраки, а тогда они принесут свои утренние жертвы и начнут дневные дела. И Поэзия тоже отправилась вместе с людьми на север, поселилась там, устроилась как подобает, с давних пор занималась пристойным для себя ремеслом, кормилась честным трудом и, наконец, даже сумела приобрести совсем маленький садик, где время от времени наслаждалась красотами природы и вдыхала здоровый сельский воздух. Тут пришли в страну какие-то эксцентрические люди, чародеи издалека,— раньше они тоже заглядывали сюда, но никто не обращал на них внимания, теперь же их было много, и все смелые и предприимчивые, и они принялись чертить свои круги и бормотать заклинания (все сплошь непонятные слова), и в результате произошло великое замешательство. Древние мраморные статуи вдруг начали сходить со своих постаментов и, обнаженные, бродили по улицам 5; странные полночные сновидения, в которых сталкиваются небо и земля, составленные из сплошных эфира, пара, света и золота, стали среди бела дня разгуливать по городу, деревья обрели дар речи, а цветы и травы запели, причем всякий стебелек на свой лад, шум ветра сделался членораздельным, и журчание ручьев стало 224
сполохи вполне понятным, животворное тепло, никогда прежде не ощущавшееся, пронизало всю неодушевленную природу, все мертвое зашевелилось и по-своему почувствовало это тепло, воздушные духи, духи земли стали зримы в своих стихиях, с юга прилетели невиданные птицы и принесли с собой неслыханные, удивительные песни, эхо в горах заговорило чужими языками; дети забавляли стариков сказками, и прозрачны сделались недра земные,— в глубинах Земли явилась тогда во всем своем неприступном величии, окруженная детьми-исполинами, Древность, и поразительные звучания древних мифических эпох стали доноситься из разверстой пропасти, небо очистилось, более яркие блики затрепетали среди земных теней, и великие умы всех времен и народов были призваны и окружили, отогреваясь, центральный свет. И Фантазия возликовала, освободившись от цепей, на которые давно была посажена для порядка, как душевная сила опасная, нелепая, способная на любые выходки, и Остроумие, желая отмстить за нее, стало нещадно издеваться над поэзией, какая была тут прежде, а та, видя все творившееся безобразие, в недоумении не знала, что ей делать; однако немало рассудительных людей покачивали в сомнении головами, немало нерассудительных шумели и протестовали и кричали, что сбежавшую Фантазию нужно изловить и посадить под замок. Но божественная, поднявшись в небеса, даже и не заметила всей этой возни на земле, и Остроумие, строя необыкновенные фигуры из облаков, не переставало потешаться над теми, кто с сетями и палками вышел ловить Фантазию, до тех пор пока воинство не вернулось восвояси без добычи. Но третья сестра, Политика, вела, так сказать, дурной, соблазнительный образ жизни, без зазрения совести грабила и убивала, лишала людей чести, сама же была неверной и безбожной клятвопреступницей и клеветницей, а притом строила высоконравственно-добродетельную мину, с лицемерной набожностью закатывала глаза, читала душеспасительные книги и раздавала милостыню, тратя на то часть награбленного. Подошла, однако, и ей пора перемениться, она почувствовала угрызения совести, решила по примеру Фальстафа принять слабительное и отказаться от шампанского, а впредь вести жизнь скромную, как подобает дворянке. Она и приступила к лечению, но, на несчастье, вместо слабительного приняла красавку; 8-2615 225
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС тут кающаяся обезумела и, с распущенными волосами, с зажженным факелом в руках, помчалась по миру, убивая всякого встречного и поперечного и душа перевязью меча каждого, кто не мог чисто выговорить слово «шибболет» 6, сажала красного петуха на кровлю людям, и грозилась пожечь все, и вырвала косу из костистых рук ошеломленной Смерти, и косила там, где людей было гуще, и Земле сделалось тошно от крови, которую пришлось ей испить, и ключ жизни был перебит и стал сочиться струйкой слабой и тонкой. Когда же силы безумицы иссякли и она в изнеможении рухнула на землю, приближенные обступили ее тесным кругом, чтобы народ не узрел ее в наготе ее, и стали давать ей подходящие снадобья, и терли ей виски, и очистили ее снаружи и изнутри, и вставили на место все вывихнутое, и наложили румяна, и разодели так, как подобает одеваться матроне, и, когда она пришла в чувство, крепко отругали ее и запретили ей пить водку и все пьяное, и посадили на скудную диету, прописали пить декокт, а для души разрешили чай и подслащенную водицу. Потом они обратились к народу, собравшемуся толпой из любопытства, не воспроизойдет ли из этого приключения какая польза для него, уже заплатившего за все кровью сердца своего, и рассказали ему, как хорошо чувствует себя больная, как хорошо выглядит, не хуже, чем в юные лета, что виною всему мерзкая Философия, соблазнившая госпожу совершать довольно-таки странные поступки и ради этого нарочно подменившая ей микстуру, как эта самая проклятая Философия к каким только дьявольским ухищрениям не прибегала, отчего несчастная Политика и свихнулась и натворила бед,— так что теперь следует Философию лишить пищи и крова; после этого приближенные Политики дружески посоветовали черни расходиться по домам, приступить к своим делам, любить жен, кормить гостей, надзирать за слугами,— потому что госпожа теперь умиротворена. И народ разошелся по домам и проклинал Философию, навлекшую столько бед на его злополучную голову, и делал все, как было ему велено. Первосвященники же зарезали старого Аписа и пожрали мясо его, а потом привели в храм нового, и толпа поклонялась ему, и на этот раз опять победил Рей- неке-Лис, и все стало как было, и никому не было от того никакого проку. Тень могучей Судьбы пала на Землю, и наступило 226
сполохи частичное затмение, и зоркое око Провидения на миг закрылось, и по земле побежали ужасные тени, и где пробегали они, там люди истребляли друг друга, не узнавая своих во тьме, и, когда вновь воссиял свет дня, оказалось, что тени глубоко впились в поля сражений и в горы трупов, и мертвые погребали своих мертвецов. Вот великое событие, происшедшее в наши дни: Идеи, которые с давних пор жили уединенно и лишь иногда, словно чужеземцы, сходили на Землю, зримые немногим, теперь мощно сошли на Землю с высот эфира и потребовали свое наследство от незаконно присвоивших его,— власть над всем земным в искусстве, науке и вообще во всем. На земле же о ту пору повсюду расселились Понятия 7, и они разгородили всю землю межевыми столбами и плетнями, и все считалось их собственностью, и всю свою землю они возделывали под надзором немногих из числа их, кому доверена была власть, и спокойно наслаждались плодами труда своего. Тут-то и появились чужестранцы, и не поодиночке, затерянные в толпе, но целыми отрядами, смело приступали они к жителям Земли и разворачивали перед ними грамоты, где были записаны их права, и требовали принадлежащее им по праву. Понятия обратились в слух; гордая осанка пришельцев, твердый взгляд, сила, мужество, внутренняя энергия — все это вызывало в них уважение, а потому лучшие среди Понятий, добродушные, уже издавна ощущавшие в себе высшие потребности и веровавшие в лучшее, высшее, нежели животное начало, те приветствовали гостей и признали правомочность их требований, и разъясняли их другим, и от всей души радовались тому, что отныне наступят лучшие времена. И даже те, кто погряз в бездумной чувственности, отложили на минуту топоры и молотки, которые держали в мозолистых руках, и бегали за чужеземцами по пятам, где бы те ни объявились, и тоже хотели стать как они, носить шлемы с пером, и блестящие щиты, и копья, и, оставаясь наедине друг с другом, рассуждали о том, что скоро наступит вольготная жизнь, потому что чужестранцы привезли с собой и новые удобрения, от которых земля родит сам-сто, и необыкновенно крупных животных с жирными курдюками, и плуги- самоходы, и т. д. и т. п. И они сходились толпами, и избрали Идеи своими военачальницами, и доверили им управление всеми делами, и присягнули им на верность, 8* 227
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС пообещав верить и следовать им во всем. И столько-то времени все было хорошо, и еще полстолько. Но скоро пронесся по земле неясный слух о том, что, мол, чужаки не выполняют обещаний и земля остается землей и родит не больше, чем родила предкам, а лто удобрения — это вообще пустой номер. И некоторые из толпы восстали, и пошли, и смиренно осведомились, как обстоят дела и чего им следует ждать. Однако Идеи рассердились на тех, кто спрашивал, обращались с ними высокомерно-презрительно и жестоко-оскорбительно, и вопрошавшие замолчали; но такое обращение не прошло даром, и люди стали стакиваться и, собираясь кучками, вольно рассуждали о том, что да как, но от этого Идеи еще более ожесточились, и они разогнали собравшиеся толпы. Но теперь и среди самих властительниц начались ссоры и раздоры; раздуваемые гордыней, они взлетали к небесам, и пыжились, и грозили друг другу, и пытались взлететь одна другой выше, и всякая хотела вознестись и сделаться Идеей Идей, и чем выше поднимались они в своем стремлении, тем ниже и тем дальше от них была Земля вместе со всем тем великим, что есть на ней, и тем презрительнее становились взгляды, которые изредка бросали они вниз на Землю, тем менее ценили они права личности, тем оскорбительнее обходились с подданными и даже жестоко карали их. И высокомерие Идей стало тяжким гнетом для Понятий, потому что те кроме божественного, приданного им Небом, получили в наследство от матери еще и конечное, чтобы стоять на земле твердой, на широкой, прочной основе, а Понятия тоже стали сознавать высшее, что до поры до времени покоилось в их душах. И Понятия стали громко выражать свое недовольство и составлять заговоры и собирались уж вмешаться в дело грубой силой, но Идеи, словно молнии, ударили в них и сделались страшны и ужасны. Тут уж и все добродушные, терпевшие до конца и все ждавшие, что вот-вот наступят благие времена, отпали от Идей и потихоньку- полегоньку отошли от дел и, оробев, отправились восвояси; не этого они хотели, всякое насилие было ужасным в их глазах, чужеземные существа сделались для них страшными, они не могли вынести того, что трагическое, которое они не очень-то любили даже и на сцене, вдруг выступило перед ними во всем своем ужасе в самой жизни; наперед они решили лучше уж ждать милости от времени, 228
сполохи нежели силой отвоевывать благо у страшных сил судьбы. Народ же быстро заметил все человеческие слабости, какие пристали к его властительницам, потому что у народа на это глаз острый; как только люди увидели первую голову, насаженную на пику, так, подобно мексиканцам, перестали верить в то, что чужестранцы бессмертны. Тут-то толпа и созрела для Ада; и преисподняя незамедлительно выслала наверх, на землю, своих духов, чтобы совершенно замутить головы Понятиям, разъярить их, а потом повести на борьбу с Идеями. И эти духи тоже были Идеями, но только падшими, были ангелами, изгнанными из Рая, их светлый блеск совершенно уже померк, однако изначальная сила и энергия совершенно равнялась силе небесных ангелов, только что все их существо было повернуто в сторону зла, и желали они по непреодолимому влечению своей природы только зла, неиссякаемый источник мрака и тьмы заключен в них, и он гасит свет точно так, как саламандра тушит огонь8. И отвращаются они от благого не по заблуждению, каковое простительно, но они ненавидят его от внутренней извращенности и потому, что проклятие тяготеет над ними; они сознают лучшее и в сокровенных глубинах сердца испытывают чувство утраченного блаженства, но чувство это — новое для них жало, побуждающее их творить зло, они упрямо не признают очевидного, потому что ложь им в наслаждение. Как же распознать печать Адову? В знании — по наглому отрицанию всего возвышенного и божественного; в человеческом духе — по тому, что человек будто бы должен пресмыкаться по земле и жить, как все животные; по старательному распространению лжи и обмана, по безбожной лживости. Девиз посланцев Ада выдал Мефистофель в «Фаусте»: теория сера и т. д.9 В искусстве же они хулят гений, поносят святыни, проповедуют атеизм сердца и красоты, срывают с алтарей образы богов и выставляют вместо них свои жалкие физиономии; они собирают праздную чернь, проповедуя перед ней подлое и дурное, и лепят для нее идолов из персти и пота, а рядом держат лавчонку, торгуя свечами и иконками, чтобы подзаработать на дурачках. Но самых крайностей их бесстыжая наглость достигает в практической жизни; по всей земле понаделали они подземных ходов,— куда ни ступишь, всюду доносятся из-под земли их голоса, словно 229
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС голос старого крота в «Гамлете» 10. Они глумятся над теплым чувством благородства, смеются над умонастроением нравственности, а вместо морали проповедуют свою отраву-разумность; вера в непрестанное совершенствование человечества в их глазах смехотворна, они открыто провозглашают, что все должно оставаться, каким было всегда; низменные отбросы, они пресмыкаются в пыли перед властями предержащими, и льстят им, и ползают на чреве своем, ища, как погубить их; и они сразу распознают дурное в человеке, и старательно пестуют это дурное, и спешат дурное приложить к дурному, хорошее же торопятся захоронить в глубине и замуровать, и возводят вокруг стены, и строят, и строят, чтобы затем с издевательской усмешкой возвестить с вершины своей постройки: «Мы строили на века! Потрясите, если можете, основания нашего храма!» И духи лжи примешались к Понятиям, и совершенно замутили им головы, и страшно озлобили их; разгорелся бой, страшный, неистовый. И этот бой Неба с Адом за власть над Землею — он еще не кончился, он продолжается, он еще поглотит всякую иную важную для человечества борьбу, какую ведут в наши дни люди; течение боя будет отмечено переменчивостью счастья, которое будет склоняться то на одну, то на другую сторону; но победят добродетель, истина, красота,— и Идеи очистятся в бою и возвысят до себя Понятия, и Небо восторжествует, а духи лжи канут в бездну Адову. [20.] Самым лучшим нашим писателям бросают упрек в том, что никто их не читает и книги их плесневеют на складе. Но ведь набивает же листьями гусеница свое чрево и апельсин служит ей в лучшем случае для того, чтобы откладывать на нем дерьмо,— так и у травы на поле большая публика, ее пожирающая, и газеты-однодневки — подлинные представительницы бессмертия. «Или же,— говорит Гердер, которого, должно быть, не похвалят за такие слова,— если какой-нибудь своекорыстный наглец откроет трибунал, на котором будут истязать достойнейших писателей нации, кто воспрепятствует ему, будь только он достаточно нагл и упорен? Он найдет и чернорабочих, и пособников, и читателей, и чем пасквильнее 230
сполохи его судилище, тем больше будет сияющих от радости любопытных читателей» 1; он, пожалуй, обретет еще бессмертие, известность,— ядовитую эту змею будет знать обширная округа. Одна и та же чернь — она разглагольствует теперь у нас, и она же в свое время нагрузила божественного Корреджо двумястами талерами в медной монете — платой за «Святое семейство с Магдалиной»,— так что он взвалил себе мешок на плечи и нес по жаре, чтобы поскорее доставить своему нуждающемуся семейству, надорвался и умер 2. А теперь эти же люди стоят перед его картиной, не перестают трещать о миллионах, которых она стоит, и осыпают бранью тех немилосердных людей, лишенных вкуса, которые убили живописца, таким жестоким способом уплатив ему гонорар. У всего прекрасного есть своя публика — есть сейчас и будет впредь; горстка людей, какую собирает оно в наши дни, будет все расти и со временем превратится в большую толпу людей; божественные образы стоят на своих пьедесталах величественно, возвышенно, меж тем как скалозубы, испробовавшие силу челюстей о гранит статуй, давно обратились во прах и почитатели художественных созданий, обступив со всех сторон священное изображение, попирают их ногами. [22.] «Семейство Шроффенштейн» ; представляется мне трагедией интриги; судьба на этот раз взялась закручивать всякого рода тонкие узлы; пользуясь договором о наследовании, она, словно горный дух, дразнит два рода, ослепляет их, плетет нити раздора, о которые они спотыкаются, и, очевидно, направляет все их движения так, чтобы они истребили друг друга. Пьеса построена с архитектонической правильностью: оба семейства противостоят друг другу как два ряда колонн,— когда падает колонна в одном ряду, наступает черед соответствующей колонны в другом; умирает сын Руперта, и отец считает, что его убили, умирает сын Сильвестра, и мать думает, что он отравлен; герольда Руперта убивают в замке Сильвестра, зато Иеро- нима — в замке Руперта; в конце Руперт закалывает Агнесу, дочь Сильвестра, а Сильвестр — Оттокара, сына Руперта 2, и т. д. В изложении отдельных сцен попадают- 231
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС ся и литературные реминисценции; так, например, король Джон говорит у Шекспира Хьюберту: Проклятье королей, что служат им Рабы, которым их любая прихоть — Указ на беспощадное вторженье В обитель жизни. Мы едва моргнем — Они закон в глазах у нас читают. Беда величья — что случайный взгляд Возможно счесть обдуманным решеньем 3. Такая сентенция вполне уместна в устах английского короля, но довольно странна в устах простого рыцаря с берегов Рейна: Вот в том-то и проклятье власть имущих: Обмолвишься каким-то пожеланьем, Какое сам бы после отменил,— И сразу же находится рука, Свершающая дело без задержки 4. Однако прекрасная душа запечатлелась в избранном ею материале, в свои слова поэт вдохнул полное значения бытие, образы выходят из-под его пера, обычно наделенные ясно выраженной индивидуальностью, они движутся вольно, непринужденно, следуя ритму своего внутреннего существа. Превосходные ситуации распределены по всей пьесе, значительной красотой отмечена сцена свидания Оттокара и Агнесы в пещере, хотя французская критика, несомненно, сочла бы ее крайне нескромной. И лишь кончается драма холодно, судорожно, поспешно, и неприятным диссонансом ложится на душу истерический бред Иоганна 5, та форма, в которую он облекается. Часто встречаются и отдельные удачные места, например, когда Агнеса говорит в третьем действии 6: Труд женщинам не страшен. Я часами Обдумывала, как мне сочетать Цветок с цветком, чтоб самый незаметный Красу букета лучше оттенял. Венок — что женщина. Возьми его, И если он тебе доставит радость, То я за труд награждена вполне 7. Или когда в другой сцене говорит Оттокар: «Как звать тебя?» — спросил я. Ты сказала: «Еще не окрестили!» И тогда Я зачерпнул в ключе воды проточной И окропил твой лоб и грудь, промолвив: 232
сполохи «Ты обликом — живая божья матерь, И я тебя Марией нарекаю»8. Время, которому приносят в жертву таких первенцев, окажет себя недостойным их, если не примет их с благодарностью и не понесет юного гения на крылах своих, чтобы, окрепнув, на собственных крыльях вознесся он высоко над своею эпохой. [23.] Словно чудовищно огромный, страшный, спутанный, раздерганный клубок является перед нами история, головокружительный хаос борющихся тел, дерущихся рук, реющих знамен, веющих султанов, мечей, занесенных над головами, сжатых кулаков, тяжко дышащих коней, и молнии не раз поражают толпу, возбужденную до предела, и грохочет гром, и звучит труба, трещит барабан, смерть с косою в руке злобно неистовствует среди безумной толчеи людской, а потом вдруг снова раздается победный клич, снова восторги, снова ликование; но недвижны тела мертвых, павших на землю в гулком брожении толпы, и уносит их поток мертвой реки, и, как пузырьки воздуха, из бьющего родника живой воды одна за другой поднимаются юные жизни и сразу же устремляются в бой, и по-прежнему бушует пожар войны, и по-прежнему неспокоен вулкан, и по-прежнему поднимается из жерла его пепел и чад, когда он спокойнее, и по-прежнему, когда приходит он в ярость, огненный столб рвется над ним в облака. Но, как Солнце на небе, вечно стоит Провидение и зрит бурю на земле — лучами его очистится знойная, буйная, мутная масса. Лишь немногим счастливцам дано вырваться из разгульного роения стихий, чтобы в сосредоточенной тишине самим очищать свою душу, лишь немногие способны приподняться настолько, чтобы независимым взором окинуть все пространство хаотической битвы и усмотреть скрытую цель ее. [25.-26.] Издание фрагментов из сочинений Лессинга — существенная заслуга Фр. Шлегеля перед литературой 1. Лессинг — словно чемерица, цветущая по холмам, когда 233
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС окрестные поля еще покрыты снегом; подобно этому корню, он очищал головы современников от ядовитых паров и осевшей на них водянистой, холодной, гнилостной слизи. То были безрадостные времена, голые для поэзии; блуждающая звезда французской словесности, явившаяся на небосклоне в век Людовика XIV во Франции и не отражавшая ничего, кроме многократно преломленного образа этого узколобого, ограниченного, жеманного, чопорного государя, при всем том превосходно представлявшего своей персоной идею величия,— это блуждающая звезда простерла свой хвост над Германией и ядовитыми испарениями душила слабые проблески поэтической оригинальности, искорки, которые еще тлели здесь кое-где; литые гуси и нимфы, ореады громадных фонтанов начали изливать целые потоки воды, в мелкой водице удобно расположились немецкие карпы, они льнули ко дну и не трогались с места, жрали ил и от него тучнели. И должны были восстать иные рыбины, натуры деятельной, независимой, из рода щучья, и кинуться на них, и изгнать их вон из ила,— только тогда можно было употреблять их в пищу. Из этой породы Лессинг был для своего времени тем, чем стал его издатель для нашего времени. Внутренний огонь его натуры пылал так, что только шипела, вскипая, вода вокруг него и он шел чрез потоп, не замочив ног. Полемика его была верно выбранной позицией — надо было смело, хладнокровно глядеть в глаза противнику, не отводя взора, ловко, умело парировать его удары, по обыкновению грубые и бестолковые, соразмерять силу своих собственных выпадов и поражать всякое место, которое оставлял неприкрытым враг. В искусстве, в религии и во всем он шел своим собственным путем, прокладывая его прямо поперек тех двух противоположных партий, на которые обычно разделяются посредственности, стоит только объявиться новой, великой идее, и обе партии пораженно следили за тем, как проходит он сквозь их ряды, горделиво- дерзко, не сворачивая ни вправо, ни влево. Обе партии отреклись от него, обеим хотелось бы больно наказать его, но Истина сокрыла его от глаз их. Гений Лессинга не был всеохватно-космическим, увлекаемым беспредельностью, он, скорее, был сдержанным, индивидуальным по природе, был способностью, которую, однако, не хочется называть вместе с Шлегелем комбинаторным 234
сполохи остроумием 2 и которой в той же мере, что и Лессинг, обладал Лейбниц,— назову ее просто умом; но только ум у одного проявился больше в эстетике, у другого — в науке. Гений Лессинга был заключен, так сказать, не в нем самом, но в древности и ее творениях. Античность вдохновляла его, неотступное созерцание ее творений привело его к созданию собственных эстетических форм. Луч древнего искусства проливался в его душу, и тогда современный, окружавший его мир рисовался в ней в свете минувшего,— произведения же, создававшиеся в то время другими, обычно не что иное, как бледные тени, отбрасываемые бесформенными темными массами в жалком, скудном свете дня. Поэтому в его поэтических творениях пламя жизни горит и сияет не само по себе, изнутри, но, наоборот, пластический дух разогревается извне, когда же вдохновение, собираясь в едином средоточии, как бы раскаляется докрасна, оно излучает тепло и кажется, будто источник тепла расположен внутри самого произведения. Чувство высшей художественной красоты, восприимчивость к ней мы по аналогии с более низким ощущением называем вкусом; если позволено обозначать разновидности высшего соответствующими степенями низшего, то я сравнил бы впечатление от «Натана Мудрого» со вкусом беспримесного молока: молоко приятно на вкус, оно нежно, мягко, питательно, но оно не пьянит, не одушевляет,— как молоко, так и эта драма; иное дело — «Эмилия Галотти»: тут молоко перебродило в его духе и стало живящим, вдохновляющим напитком, так что его можно назвать, как тот сорт вина (чтобы продолжить игру слов), который именуют «млеком нашей девы», потому что именовать подобный напиток татарским кумысом будет не очень приятно для слуха. Прибавленные издателем замечания — это превосходный комментарий к Лессингу и его времени; они уже сами по себе, безотносительно к остальному богаты идеями и пробуждают идеи. Лишь с тем, что высказывает он по поводу извлечений из «Лаокоона» 3, я никак не могу согласиться. Речь идет об исследовании, проводившемся, кстати, и на страницах нашего журнала,— об исследовании отношения живописи к скульптуре4 и о степени и достоинстве, в согласии с которыми одно из искусств должно рассматривать как подчиненное 235
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС другому. Шлегель отдает предпочтение живописи перед скульптурой и более, нежели скульптуру, сближает с бесконечным живопись, тогда как скульптура, по его мнению, скована материалом конечного ; я же, напротив, соглашаюсь с Бенвенуто Челлини в том, что скульптура занимает более высокое место и что живопись, отличающаяся меньшим достоинством, подчинена ей6. После всего, что внесли в разрешение этого вопроса древние художники, опиравшиеся на свой практический опыт и индивидуальное ощущение, следует выслушать и то, что способна прояснить в этом предмете теория новейшего времени; последующее пусть послужит новым шагом в исследовании проблемы. Во всякой человеческой деятельности можно заметить, во-первых, высшее единство, в котором теряется присущее миру, лежащему внизу, многообразие и из которого, словно из праисточника, исходит вся многоразличность нижнего мира, и, во-вторых, можно заметить противоположность в этом самом мире, опосредуемую как таковая, самой собой, а затем приводимую к единству названным высшим началом. В искусстве как целом это высшее единство представлено Поэзией, противоположность в рамках нижнего представлена Музыкой и Пластическим искусством, эта противоположность снимается высшим единством, а по образцу такого единства нейтрализуется и сама по себе — именно Мимическим искусством актера. Музыка — это изъявление Искусства во времени, Пластическое искусство — действие души в пространстве, Мимика — объединение того и другого, пространства и времени, в чистом движении. Поэзия же поднята над пространством и временем — постольку, поскольку она независима от пластически-образного, а, напротив, обусловливает его; она — вне времени постольку, поскольку независима от интонируемого звучания. Но именно посредством образа и звука пространство и время только и могут переходить в душу и обретать художественное значение. Поэзия тем более возвышена над произведением того и другого, помножаемых друг на друга; и хотя, конечно, драматическое действие — самое замечательное отображение того, что сокровенно присутствует в Поэзии сверх ее реального бытия, и самый лучший символ слиян- ности противоположных рядов искусства, чем характеризуется Поэзия, однако именно поэтому весьма одно- 236
сполохи сторонне было бы полагать вместе с Лессингом, как замечает и сам Шлегель, будто существо Поэзии заключено в непрестанном действии 7; именно благодаря своему высшему достоинству Поэзия может быть на равных основаниях как целиком музыкальной, так и целиком изобразительной, может открывать себя и в живописи и в действии, причем, выходя из присущего ей единства, она никогда не утрачивает его, никогда не обусловливается временем и пространством, но, напротив, удерживает то и другое в зависимости от себя. Поэтому в качестве принципа можно выставить лишь то, что поэзия легче и действеннее выражается в непосредственном отображении действия, и Гомер тонко, как и во всем прочем, почувствовал, что его творению удобнее всего полагаться на действие как посредующии элемент; но только действие для Поэзии отнюдь не заколдованный круг, с той же самой свободой она способна проявиться и в сфере благозвучия и в сфере пластических обликов,— главное, чтобы она никогда не теряла своей соотнесенности с высшим началом. Поэтому весьма односторонним был упрек, брошенный Шлегелю и его школе в одном южнонемецком критическом издании,— упрек в том, что поэзия их — музыкальна, и столь же односторонне сам Шлегель упрекал Жан-Поля в том, что тот в своих произведениях нередко просто музицирует8. У всех высших существ есть преимущество — они по своему разумению и благорассуждению могут являться в образе смертных, в любом образе, тогда как низшее приковано к конечному, связано пределами индивидуальности и уже не способно перешагнуть через эти пределы. Так обстоит дело с Поэзией и так — с ее проекциями, Музыкой и Пластическим искусством. Если же наш принцип четвероякой соотнесенности перенести в Пластическое искусство как таковое, то и здесь мы находим то же относительно безусловное единство, только на более низкой ступени, и ту же обусловливаемую, внутренне опосредуемую противоположность. Где больше от единства, а потому и большая близость к Поэзии в пространственном — это скульптура; где больше музыкального и временного — это живопись, в которой есть даже точный аналог гаммы — цветовая гамма; где же в образе чище и непосредственнее всего передаются пространственные отношения — это архитек- 237
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС тура. В скульптуре все слито в полнейшей однородности, все растворено в изначальном единстве,— все, что в иных пластических искусствах многосторонне различено и расходится. Апофеоз человеческой натуры — вот единственный предмет, достойный скульптуры; благодаря ее волшебству камень, мрамор словно насквозь пропитывается и до краев наполняется идеалом, божественное начало принуждает непокорную материю течь, течь кротким, мерно волнуемым потоком. Вот почему это искусство пренебрегает прелестью цвета и колорита, расписанная красками статуя даже и не воспитанному глазу предстанет оскверненной, обесчещенной ложным блеском, неуместной пышностью9, скульптура отказывается даже от выразительности глаз, если только выразительность эта придает колорит целому,— отказывается с ясным сознанием своего высшего достоинства. Подобно Солнцу, мрамор сияет невозмутимой белизной, ибо ровная ясность солнечного существа может отразиться лишь в ровном, непреломленном белом свете и лишь в сфере земного этот свет преломляется и дает цвета; поэтому лишь в сфере земного разлагается и чистая форма пластики — порождает многообразие колорита, и твердый камень истирается — дает пигментные краски. Итак, живопись язляется лишь в сфере земного,— единство, дифференцируясь по внутренним ступеням, расщепляется на цвета; в той же сфере и еще на ступень ниже живописи, подчиняясь ей, как сама живопись — скульптуре, появляется и архитектура, появляется тогда, когда расщепление достигает дифференциации геометрических фигур и колоссального объема. Вот почему для живописи существен исторический сюжет,— она обязана воплотить в образ и сохранить события в том порядке, в каком они следовали друг за другом во времени, причем воплотить их в пространственных отношениях; внутренние мотивы действий должны стать символически зримыми для глаза в игре цвета, а внутренняя последовательность должна быть передана средствами совместного. И подобно тому как живопись воплощает переменчивость жизни и поток времен в покое, так архитектура должна будет суметь представить косный покой природы и безмятежную широту эфира. Храм есть весь широкий универсум в малом, купол есть сжатие всего беспредельного небосвода, и как горы поддерживают небо, так колонны — 238
сполохи купол; древнеримский цирк — не отражает ли он, как зеркало, весь круг земной, когда на его арене борются за награду воины с могучими телами и колесницы в диком беге рвутся к далекой мете и когда на расположенных кругом седалищах народ с волнением следит за ходом сражения, разбиваясь на противоположные партии? Но архитектуру можно назвать и как бы самым растительным из искусств; различные ордера — не что иное, как пластические воспроизведения дерева и его кроны, воспроизведения идеализированные, обретшие индивидуальность в согласии с целью искусства,— поскольку здание представляет собою целый мир. В архитектуре Индии мы находим растущие в тамошних местах пальмы, в архитектуре ей противоположной, в архитектуре готической,— хвойные деревья Севера: тонкие, стройные, ветвящиеся колонны изображают сосны и ели, и сами иглы не раз встречаешь здесь среди множества острых шпилей и каменных кружев. Архитектура Севера и Юга стремится к идеализации, но лишь греческой архитектуре вполне удалась высшая идеализация — в ней сохранилась вегетативность, однако устранены самые следы определенных растений. Живопись же, напротив, будет стремиться воплотить жизнь вольную саму по себе, лишь управляемую высшим,— жизнь во всем различии ее проявлений, в которых она представляется либо активно- деятельной, направляющей сама себя по своему усмотрению, либо же обусловленной чем-то внешним; поэтому к сфере живописи относится и все духовное, когда оно противостоит материальной природе или когда оно внедряется в нее своей живой силой. Но если даже, сознавая себя выше зодчества, живопись, с обширностью ее предметов, и будет обращаться ко всему кругу материального, образно воплощая его, если она станет воспроизводить великие сцены природы, достигая в том куда большей живости, нежели архитектура,— все равно она явится тогда лишь пейзажной живописью, то есть всего лишь архитектурой более высокого достоинства, и притом ее же элементом. Напротив, подлинный предмет скульптуры составляет вот что — возвышенно кроткое и полное значения, вечная молодость и безмятежный покой блаженных богов, то божественное, что, даже проникая в глубины человеческого, утверждает себя чистой гармонией меры и рассудительным спокойствием; но отнюдь 239
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС не являются предметом скульптуры беспокойные извержения души во времени; не инертное, приведенное в состояние покоя парение в пространстве выражается в формах скульптуры, но то, что обусловливает и течение и покой, то, что служит исходной точкой и для течения и для покоя, то, что потенциально заключает в себе одно и другое, то, что по собственной воле может развиваться в ту или другую сторону. Безоблачная светлая радость, струящаяся с возвышенных фигур богов,— это выражение полноты их внутренней природы, способной вольно изливаться и принимать черты любой индивидуальности; в руках богов — бесконечность, когда они разжимают руку, все конечное слетает с их пальцев, как ручей бежит с горы; не отдельными сокровищами они владеют, но самой тайной, камнем мудрости, обращающим в золото любой негодный булыжник. Возвышенные статуи богов, описывающие многообразием своих форм весь круг божественного,— вот настоящая душа, вот средоточие Пластического искусства; в них идея образно воплощена во всей своей исконной чистоте, тогда как в живописи она преломляется в омраченности цвета, в архитектуре почти угасает в неорганическом материале, поэтому на архитектуру и приходятся как бы конечности того огромного тела Искусства, голову и высшие органические образования которого представляют именно возвышенные облики богов. Но как раз потому, что скульптура служит для Пластического искусства тем же, чем Поэзия — для всего Искусства вообще, она и может, подобно Поэзии, распространять свою сферу решительно на все, что только доступно пластическому оформлению,— стоит только скульптуре дать выступить одному основному тону вместо целого гармонического звукоряда, и она переходит к той или иной тенденции, подобно тому как Поэзия может становиться живописной или музыкальной. Поэтому отнюдь не исключены из круга скульптуры такие полные жизни и действия образы, как Лаокоон, Ниоба, или даже такие фигуры, как умирающий гладиатор. Но главным образом скульптура переходит в сферу исторических сюжетов, тогда ее форма постепенно исчезает в форме живописной, в барельефах она рисует мрамором, но только мрамором всегда одинаковым, равным себе, так что рисунок все еще наделен цельностью, разлагающейся в живописи на 240
сполохи противоположности колорита и светотени, из которых в барельефе начинает выступать лишь последняя. До какой-то степени скульптура нисходит даже до архитектуры — непосредственно через арабески, в какой мере они пластичны по своей технике, а своими сплетениями и разветвлениями выдают всецело растительную природу. В обратном же направлении живопись способна достигать вершин скульптуры лишь несовершенно, а архитектура и вообще неспособна к этому: тела в живописи — словно цветные тени мраморных статуй, и только, а в архитектуре живой облик словно превращается в объятиях искусства в цветущий лавр, как Дафна в объятиях Аполлона, однако разрешить чары, превратить лавр в живого человека архитектура уже никак не может. Мадонны Рафаэля и Бог-Отец Микеланджело, видимо, воплощают величайшие усилия, какие предприняла новая живопись, с тем чтобы сблизиться со скульптурой. Поэтому к скульптуре следует относиться не в семь раз почтительнее, как полагает Бенвенуто, а в семьдесят семь, или, лучше сказать, нужно ставить ее неизмеримо выше, чем живопись, и не потому, что обработка статуи стоит больших трудов, и не потому, что статуя допускает обзор со многих точек зрения, а потому, что скульптура по самому внутреннему своему существу ближе к Идее и более родственна высшему,— живопись же, как и архитектура, напротив, ближе к Понятию и земным делам людей. Замысел художника сочленяет пыль земли, а пыль земли — все конечное; скульптору же материя остается чуждой по своему химическому составу, и он испытывает нужду лишь в более высоких физических свойствах материала, чтобы тот мог становиться носителем его идей, а Идеи любят избирать для себя идеальное облачение, хотя и в самой низменной оболочке не изменяют своему благородству. Скульптуру можно уподобить Солнцу, сияющему среди земных туч, живопись же — отраженному образу Солнца, рисующего радугу в каплях воды. [27.] Один геолог недавно очень странно утверждал, что Швейцария — это бывшая Луна, которая упала на Землю, разбилась вдребезги и образовала могучие Альпы, гро- 241
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС моздящиеся к небу. «Вильгельм Телль» Шиллера *, должно быть, ведет счет дням еще со времен катастрофы,— можно поверить, что шиллеровские швейцарцы свалились на Землю вместе с той Луной, столь своеобразны и честны, крепки, солидны эти люди; не скажешь, правда, что это обитатели Солнца, каких рисует высший эпос, но они и не просто жители Земли, какие в наши дни живут в альпийских долинах, потому что эти последние даже если и крепки и дерзки, то все это перешло у них в плоть, а под шапкой у них как-то мрачно и сонно. В поэме2 много колорита и много стаффажных фигур; не трагическое, что присуще тамошней природе, не грандиозное, не колоссальное выражено в ней, а, скорее, пожалуй, романтическое во всей его прелестности, все хозяйственное, и суровое, и светлое, что заключают в себе души людей, доверительно поселившиеся бок о бок с могучими силами природы; живучие альпийские растения, рододендрон и другие, драпируют красиво брошенными складками огромные камнепады, а на лугах живет покойный люд, в их душах пропасти и немирный нрав прикрыты однообразием жизни пастухов. Но в недрах поэмы скрывается великий поэтический дух, оттуда поднимается кверху поток, льющийся через всю пьесу и производящий в ней многообразные действия; то журчит он среди деревьев и кустов, то с шумом срывается со скал, то течет под землей, а потом вновь выходит на поверхность и разливается широкой гладью озера. Вот те части поэмы, в которых ясная гладь отражает высшее поэтическое небо и которые выявляют все мастерство поэта,— это, например, сцена, в которой Телль сбивает стрелой яблоко с головы своего сына; другая сцена, в которой женщина удерживает лошадь ландфогта, не давая ему ускакать, и все остальные вплоть до смерти Гесслера. Тут сказывается вся сила и суровая сосредоточенность мастера, тогда как в иных сценах он дает развернуться в вольной игре как бы подчиненным силам, а сам только со стороны с удовольствием наблюдает за ними, как мастер за учениками. Такие места в пьесе — словно прекрасная женская фигура и обнаженный юноша на первом плане картины Рафаэля «Incendio del Borgo» 3. Наименее близок моему чувству поэт в пятом действии, в сцене Иоганна Парри- чиды и Вильгельма Телля, когда последний воздымает 242
сполохи руки и благодарит бога за то, что не имеет ничего общего с такими людьми \ Все критикуют пятый акт, утверждая, что он в пьесе лишний; уже сам крик по этому поводу побудил бы меня придерживаться противоположного мнения, если бы основательные аргументы и не свидетельствовали в его пользу. Сюжет пьесы, освобождение Швейцарии, подвиг Телля,— главный момент, самый центр всего действия, однако вместе с подвигом действие еще не завершено, чтобы все завершилось, нужно присоединить к нему другие элементы, это и происходит в пятом действии. Да и почему вообще трагедия и тем более драма, достигнув кульминации, должны заканчиваться отвесным обрывом, наподобие Лунных гор? Почему бы не перейти ей в пологий скат, тем более что и подъем был постепенным? Шекспир не связывал себя таким правилом; в «Юлии Цезаре», а это, несомненно, одна из наиболее правильно построенных его пьес, Цезаря убивают в третьем акте, а после этого играют еще два, пока не погибнет Брут и не одержит окончательную победу триумвират. Раскрашенные картинки, которыми снабдил книгу издатель5,— невеликая честь для драмы; если уж изобразительное искусство берется сопровождать поэзию, то нужно являться с подобающим, достойным видом, а не плестись позади как жид с узлом тряпок за спиною. Пока еще ни один издатель не сделал для своих поэтов того, что Пертес в Гамбурге для Эсхила6,— издав его с контурными рисунками Флексмена, да притом еще и дешево. [28.] На солнечном краю Земли, на Юге, восходит, облаченная в пурпур, наша Природа, богато украшена она золотом, жемчугом, драгоценными камнями, и внутреннее горение гонит наружу, к свету, богатства, припасенные матерью в своей утробе, и, обуянная мощным влечением, выпускает она на поверхность богатую растительность, и мы, изумляясь, видим: лучами водных струй взвиваются потоки жизни в небеса в обличье стройном пальмы и, падая назад, на землю, рассыпаются сплошным покровом листвы, и капли разлетаются в брызги, ударяя о кроны дерев, и горят тысячью красок, словно цветы, 243
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС и реют в эфире, как яркие искры, меж тем как на земле жизнь — словно взволнованное море разлилось между гор, между дерев, и, дыбясь под напором недр, все гонит и гонит мерные волны, и волны шумят в листве, и волны же рассыпаются окрест фонтанами брызг, так что Солнце, глядя с небес на богато украшенную Землю, пылом и пышностью цвета словно радугу протягивает, и простирается радуга от тропика и до тропика, пока на Севере стоят на небе ясные и холодные сияния, вырываясь из самой макушки Земли, и льются по заснеженным северным просторам. Фантазия, из всех цветов цветок, с цветами водит дружбу, царство их — ее родина, и душам хотелось бы навек сокрыться с головой в пламенеющей цветами душе; где препоясалась Земля цветочным поясом прелести и красоты, там святая святых поэзии, там, ярко пылая, пышным пламенем горя, возрастают чувства в пропитанной солнечным светом душе, и души цветов, души целых племен, целых народностей цветочных благоухают в душе, ее переполняя, и чародейством поэзии вновь обретают зримое обличье. Поэтому столь жизненно необходим, чтобы питать им души, широт полдневных пышный преизбыток для человеческих колен, течением времени так далеко на Север занесенных; где рвать цветы, как не на Юге, где взять семян, чтоб бросить их в скупое лоно, чтоб тщательно ухоженным росло здесь то, что без ухода само собой растет под благодатным небом Юга, чтобы поэзия своею муравой ровно покрыла голую поверхность. Мы благодарны тем, кто направляет стопы свои на Юг, чтоб принести с собой цветы и семена,— ибо украсится ими земля наша; уже предприимчивые люди пытаются пересадить в самые отдаленные зоны хлебное дерево, корицу и гвоздику, и как будут довольны, коль скоро это им удастся,— так поэтические души возвеселятся, когда услышат аромат невиданных растений Юга, коль приживутся они на Севере,— тогда повеет в языке Севера волшебным чарованием Юга. Все это можно сказать и об усилиях, предпринимаемых в самое последнее время, с тем чтобы ознакомить нас с поэзией Юга, и прежде всего о собранных А.-В. Шлегелем букетах итальянской, испанской, португальской поэзии '. Не в волшебной стране «Сакунталы» 2 взрастали подлинники этих поэм, не те цветы, которыми 244
сполохи увивает свои стрелы бог любви Ками 3, блестят в венках; юг Севера Земли — вот почва, на которой росли они; это милые чада прекрасной любви, нежная пыльца навеяна на них дыханием жизни, живая жизнь пылает в них, и, словно нимб священный, неуловимый сладкий аромат чело их окружает, прелестный Солнца дар, которое к ним ближе и всегда приятно мутит ум. Среди всех этих созданий выделяется великолепная канцона Данте4, творение, в котором застыл эфир небес, полдневный зной тягуче напитал собою душу неисповедимо глубокую, сладостная истома разлита в ней, печальные, скорбны' облака бродят по краю горизонта, яркой молнией ударяет в душу боль, и низко, словно тяжелая свинцовая туча, нависает над ней боль величайшая — лик почившей возлюбленной, и теплым летним дождем сыплются с неба капли воды и освежают онемевшее, замершее сердце, и, когда ударяют о землю, легче дышать и небо вновь проясняется, светлая лазурь поэзии простерлась над душою, и в солнечных лучах красуется прекрасная пламенная лилия, что, как носток из бури, невредимой вышла из огненных дождей в своей душе. Я признал бы за нею первенство средь всех, когда бы не было так жаль прекрасных чад Петрарки — сонетов; прелестно нежные девчушки — таковы они, за редчайшим исключением: как нежно они приникают к нам, как льнут к нашему чувству и, мягко струясь, проникают в душу незаметно, тихо- вейно,— как опечалились бы эти нежные, милые девчушки и эти мальчишки, порезвее и побойчее, что обступили дружною гурьбой Торквато Тассо, если б их сестра, величественно скорбная, не отвлекла внимание от них. Да рассердилась бы на нас и гордая испанка, Диана Мон- темайора 5, эта живая боль с печалью расставания и слез сплошным в душе потоком,— такова сцена прощания с нею Сирено, когда волны тоски и горя смыкаются над их головами и с великим трудом, чтобы не перехватила им горесть дыхание, едва-едва плывут они вперед среди потоков бурных. Прекрасное льющееся Cantabile 6 эта сцена прощания. И все иное, чем украшена эта книга, вся могучая поросль, покрывшаяся пышными цветами,— то природа куда более прекрасная, нежели плевелы, что покрывают наши поля от края и до края, оправдывая свою низкорослость полезностью в аптеке и в хозяйстве. 245
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС И каково же поэтическое подражание всему этому великолепию на нашем языке! Более тонкие знатоки стиха пусть разъяснят, какие недостатки возможно обнаружить в переводах «Верного пастыря» 7, в переводах из Камо- энса, Ариосто и Сервантеса,— лишь сонеты Петрарки, подсказывает мне чутье, не достигают подлинных высот 8. Чистый, кроткий серебристый голос, поющий в его прелестной поэзии, нежный звук флейты, жалобно звучащий,— они потонули в простуженных хрипах Севера, нежный глянец сошел с цветов, живая свежесть, блиставшая в них, усохла, болью отдается исчезновение их в душе. Многосложная изощренность сплетений, называвшаяся основной чертой немецкой поэзии, далека от прообраза, характер которого определен благоговением и благочестием, несказанной сладкой прелестью, простотой и безыскусностью, душевностью, столь льстящей чувству. Но большая часть упреков — на совести, пожалуй, языка. Итальянский язык, как и итальянская музыка,— сплошная мелодия; обилие полнозвучных гласных вносит в него певучесть, благозвучие, так что язык послушен композитору и словно без его участия спешит разлиться мелодией. Немецкий же язык по самому своему существу, скорее, гармония, преобладание глухо звучащих гласных и еще более — согласных, этих как бы замутненных рефлексией и рефракцией, в полости рта преломившихся гласных, подобно тому как и человеческий голос, словно преломляясь, рождает множество различных инструментов,— они придают языку многообразие и широту, благодаря которым он отвечает изощренной гармонии, столь характерной для немецкого искусства музыки. А поэтические творения Петрарки, верные гению родного языка,— они всецело мелодичны и потому не могут не противиться духу немецкого языка, и пение замирает в среде беззвучной, и великое искусство инструментов, сопровождающих его, не способно пробудить в нем жизнь. Сонеты Петрарки на языке немецкой музыки... Должно быть, эффект аналогичный произвел бы дух од клопштоковских, переведенных в наречие итальянское. Если вообще возможно перенести в язык наш прелесть Петрарки, то вряд ли призван совершить тот подвиг успешный и счастливый прелагатель на наш язык Шекспира9, поэта дерзкого, бурного, мужественного, неукротимо гениального; может 246
сполохи быть, лишь душе женственно творящей по силам возродить родившееся в женственной душе,— чтобы нежную прелесть возместило богатство пластической природы, чтобы восполнилось недостающее родному языку. Быть может, сочинительнице «Чудесных образов» 10 угодно будет попробовать свои силы в воссоздании на немецком языке сонетов Петрарки и она введет в наш северный мир тончайшего поэта, какой когда-либо воспевал любовь и женственность; тогда волшебные чары поэзии разбудят это нежное, звучащее в стихах Петрарки. Рисунки Тика в этом сборнике *{ тоже вдохновенные поэтические создания; нет в них ничего общего с жалкими фигурами, которые на каждом шагу попадаются навстречу в наши дни в этом искусстве: словно бродяги, пристают те к прохожим и клянчат у них на бедность. [29.] Основатели новых школ в искусстве и науке — люди с тем же складом характера, что основатели монашеских орденов, и судьба их одна. И те и другие — люди восторженные, внутренне убежденные, отмеченные высшей благодатью, пламенным энтузиазмом и преданные духу возвышенного до полной одержимости и до самоуничтожения. Однако сбивчивый и бестолковый шум мирской суеты достигает и до их слуха; когда они погружены в размышления, правильные орбиты их идей пересекает и перебивает всякая дрянь, крутящаяся в мире без руля и без ветрил, и негромкий голос, нашептывающий свои внушения, уже почти не слышен в диком гуле и реве; с презрением смотрят наши чиноучредители на весь этот водоворот, жгучую ненависть вызывает в них нечестивая гнусность, обращающаяся против всего благого и подавляющая ростки высшего. А потому наши основоположники удаляются подальше от соблазнов и площадного гама и начинают строить вокруг себя особый мир, согласный с идеей и правилом лучшей части их существа, притягивают к себе родственные, горящие таким же энтузиазмом души, но только эти души, в отличие от своего наставника, обретают идеал вдохновения не в себе самих, а в личности учителя, скорее, бездеятельно, и они вращаются вокруг него, как планеты вокруг Солнца, приводимые в движение и освещаемые им, выявляя во 247
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС всем внешнем его внутреннее творчество и ваяние и следуя в своем движении законам его могучего духа. И вот перед нами система,— от всего отмежевавшаяся, прочно утвердившаяся на своих особых началах, гармоничная и совершенная, величественно-покойно движется она в эфире. Тут вскоре разносится слух о том, что возник новый мир, другие люди поднимают головы, и всматриваются в небо, и радуются сиянию звезд, и порядку и покою, и размеренной гармонии целого творения, и им тоже хочется поселиться в этой стране благоденствия и тишины, и они цепляются за целое и силой пробивают себе путь на чужую орбиту, спешат и спотыкаются и так нелепо кружат вокруг греющего их Солнца. Но Солнцу они совсем не по нраву, потому что душа его расположена к глубокому; однако, какими бы неуклюжими они ни были, они все равно успевают присосаться к нему и держатся крепко, а поскольку их много, то своим весом они стягивают Солнце вниз, на землю, и слизывают весь его блеск, и тогда, выгорев до конца, оно всецело уподобляется им самим. Так бывало, что бого- вдохновенные становились иноками и сохраняли еще внешне видимость божественного, но дух ускользал от них, а оставалось мертвое тело; на небо они и не смотрят, а бродят по земле с нищенской сумой и собирают земные блага, а если когда и взглянут на небо, так лишь затем, чтобы испросить милостыни и на грядущие времена. Вот почему не следует учреждать закрытых орденов; если не допускать народ по доброй воле, он быстро заподозрит неладное, явится и разгромит все вооруженной рукой, в слепом неистовстве разобьет и расколотит все кругом и уготовит ордену судьбу пифагорейского союза 1. Всем лучшим людям — место в одной церкви; чтобы объединить их, нет нужды в правилах, догмах, внешних узах, потому что высшее начало над их головами незримо соединяет их. К чему оковы школы? Внутреннее очищение — вот первое и последнее таинство, а внешняя форма пусть остается любой, чтобы напрасно не ограничивать число избранников. И пусть общим делом станет лишь одно — раздувать спящие искорки высшего и поддерживать огонь, если он затухает; когда же мощь формосозидающего начала превысит силу хаоса, тогда сама собою начнется эра органического формостроения, долговечные образования заступят тогда место тех пре- 248
сполохи ходящих, которые по необходимости пали жертвою темных сил. [30.—31.] Лучше иных романтических созданий средневековья отражает свою эпоху история волшебника Мерлина 1. А тогдашнее время еще уже тогдашнего пространства; теснота пространства растянута в безграничную ширь, народы раскиданы на этих широких просторах как холмики, на каждом холмике восседает свой король, но царство каждого простирается, лишь покуда видит глаз: линия горизонта — тут и граница власти. Каков взгляд вширь, таков и вглубь, узкий, ограниченный, души домовиты, совсем слабых чувств достаточно, чтобы привести их в приятное волнение, немногих наслаждений довольно их неприхотливому вкусу, но рассудок скромен и полон отречения, и дальше, нежели поведет его чувство, он не пойдет. Теперь все совсем иначе: мир был простиравшейся в неопределенность безбрежной плоскостью, а теперь стянулся в шар, великие народы поднялись словно мощные горные хребты, строй всякого возносит свою лысину в облака, царское величие сделалось неприступным для народа и со своих высот устремляется взором в необозримую даль, и если внешне мир сжался в одну огромную единую массу, то кругозор внутреннего мира расширился, душа стала трагической, лишь сильные впечатления способны тронуть ее, лишь великим чувствам поддается она; а рассудок стал широк, он волен и не знает узды, деятельный, он без труда облетает весь шар земной, а там, где предел ограничивает поле его деятельности, зримо выступила другая, еще более гордая сила — она носит в себе бесконечность и мечтает о бесконечности иной. В духе тогдашнего времени его создания -— они вращаются вокруг немногих несложных ощущений, как-то: простодушная вера в сверхъестественные чудеса, наивное благочестие, доверчивость, безыскусная, бесхитростная честность, склонность к приключениям и храбрость, которой только и надо, что махать мечом налево и направо, когда затронута честь, потом романтическая любовь, которая, собственно говоря, и сложилась в то время,— все это куда живее видишь душой благодаря поэтическим созданиям, тогда как историография спо- 249
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС собна лишь наглядно показать нам жалкую духовную культуру тех времен. Забываясь за этими созданиями, вдруг переносишься в дни своего детства и начинаешь дивиться тому, что все казавшееся таким большим стало таким маленьким, однако нам уютно в маленьком мирке, и чувства наши с удовольствием встают на корточки и превращаются в детей, фантазия пробуждает ушедшее вместе со всеми бутонами его невызревших радостей, умудренная, играет в игры несмышленышей, как поступает сама Природа, когда она светла и весела, и разум, как только начинаются такие забавы, закрывает глаза на них. Конечно, негоцианта не застанешь в детской комнате, ему стыдно, если люди застигнут его врасплох среди свидетелей ребячливости и веселых игр детства, они так резко контрастируют с теперешней суровостью его, но юношески открытый ум видит в них печать былого бытия, ему приятно побывать в компании товарищей младенчества. Насладится он и этими поэтическими созданиями,— они словно прожекторы, направленные в прошлое, благодаря им воображение грезит наяву и видит все, что пронеслось и отшумело вместе с бегущими вдаль столетиями. В своеобразном соотношении с волшебником Мерлином и приключениями добродетельной дамы Эврианты из тех романтических книг находится Левкиппа, героиня романа Ахилла Татия2, недавно переведенного на наш язык с греческого Ф. Астом3. Не найдешь тут ни скромной бедности, ни способности довольствоваться малым, как бы вовсе не испытывая потребностей, ни душ легко возбудимых, а притом могущих насладиться и невеликими прелестями, не встретишь простодушных суховатых натур, любящих, однако, воспламенять свою душу горячим пуншем фантазии, не встретишь и непроходимых чащоб, в которых, лес среди леса, живут люди, дающие скудный цвет, но обильную листву и мощными корнями глубоко уходящие в землю, не увидишь всей этой природной характерности Севера, напротив, нас встретят пышная и мягкотело-полнокровная Малая Азия, Египет, чуждый и далекий, странный и своеобразный, экзотический облик Африки, с роскошью и изобилием ее прибрежных городов,— вся пышность безмерно богатой эпохи выходит навстречу нам: изящная драгоценная утварь в греческом вкусе, идеальные статуи, а рядом с ними сфинга, канопы 250
сполохи и гарпократ4; и еще сохранились все нравы и обычаи древности, и по-прежнему твердо стоят на земле храмы богов, жрецы совершают у алтарей священные обряды, гордые колонны еще тянутся двумя рядами от самых врат Солнца до самых врат Луны в Александрии, и, одно из чудес света, еще цел храм Дианы в Эфесе, но уж на вечереющем небе склоняется дух старого времени к закату, освещая матовым золотистым светом все земное великолепие, и занимается на Востоке Аврора новой эры, ярким светом чудесного пожара проливаясь на изобилие плодородной местности, и тут же на празднестве Сераписа столбом поднимаются в небеса тысячи жертвенных огней; двойное освещение придает эпохе удивительный колорит, меланхолический оттенок радости-печали, и этот колорит и этот оттенок закрадываются благодаря творению поэзии и в нашу душу. Отсюда странное смешение античного и современного, возвышенного в простоте своей греческого духа и духа фантастически-мавританского, чистосердечно- откровенных нравов, не страшащихся наготы, и кроткой стыдливости, скрывающей многое, но в свою очередь и позволяющей себе немалое, как то бывает лишь во времена, постепенно достигавшие крайней утонченности культуры. Чужеземцы путешествуют по величественному краю древности; уроженцы иных широт, они красуются в обычных для этой местности прекрасных одеяниях, они, чтобы никому не бросаться в глаза, усвоили местные обычаи и нравы, однако есть в манерах их и в самих лицах нечто невыразимое, что выдает в них чужестранцев,— первая попавшаяся девица в Афинах тотчас же увидит, что прибыли они издалека. Старое искусство — при смерти, новое едва народилось, древнее передает новому свои сокровища, свои заветы, однако то, что еще способна создавать сама древность, уже лишено жизненной силы ранних лет, огонь иногда и разгорается во всю силу, но уже не греет, мало этого тепла для крепких, остро пахнущих растений, да и всякий раз сбивает ее с толку ребячливость нового, народившегося искусства. Интересное было время, жаль, что не могло оно продлиться долее, жаль, что заветы древнего пропали для дитяти, а ново- установившийся порядок вещей и вовсе не влезал в платье, оставленное стариной и сохранившееся на славу. Грубая сила коршуном слетела на эти останки былого, напялила на себя чужие одежды, но только изодрала их в клочья,— 251
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС творение нового складывалось уже на развалинах прошлого. Как приблизилась бы к нам эта жизнь, сколь ясный образ ее возник бы в нашей душе, если бы мы могли ходить по улицам Геркуланума, полностью расчищенного, но только так, чтобы гордый в древности город лежал под небом целый, искусно реставрированный, восстановленный везде, где лава и землетрясение причинили ему повреждения. Стояли бы нетронутыми храмы, с великолепными колоннадами, портиками, перистилями и ротондами, коринфские колонны, как прежде, поддерживали бы высокий купол, и сияли бы с алтарей святилищ статуи богов со священной утварью вокруг, треножниками, светильниками, чашами, трещотками, лектистерниями, лежащими на своих местах и в том порядке, какого требуют священные обряды. И театры должны были бы восстать из праха в былом своем величии, с хорошо сохранившимися скеной, и проскением, и мраморным полом, и Музами в нишах, и декорациями, и масками, и котурнами,, и лирой, и флейтой, звуки которой сопровождали пение; и цирк должен был бы восстать из праха вместе со своими посвященными Солнцу обелисками, со скульптурами Ники и Тихи, со статуями богов на колесницах, влекомых оленями, львами, пантерами, тиграми, и по проложенной еще в древности колее понеслись бы квадриги. И виллы гордых повелителей мира вышли бы на свет — перистили и колоннады, окружающие внутренний дворик, крытые галереи, тесные камеры, все домашнее убранство, стены, покрытые арабесками, украшенные барельефами, искусно выложенный мозаикой пол, этрусские, кампанские вазы, кубки, всякая прочая утварь на изящно украшенных столах, перед столами — триклинии, красивые литые светильники и факелы на положенных им местах, в нишах — лары, убранные цветами; наконец, за воротами города — урны и саркофаги; и, если бы затем в это преизобильное бытие яркой полосою света вдруг стала проникать окружающая современная жизнь, колокола, звучащие вдали, или сопровождаемые волынкой песнопения, славящие деву Марию,— вот тогда словно сила чародея перенесла бы нас в те давние времена, глубже всего проникли бы мы тогда в ту давнюю эпоху, что стояла на грани двух эпох. И так замечательно гармонировали бы со всем обликом древнего времени даже и многие случайные моменты произведения,— так, изобра- 252
сполохи жение «Похищения Европы», с описания которого начинается роман, вполне соответствует духу фресок Геркуланума, а некоторые пейзажи нильских берегов, с крокодилами и бегемотами, с лотосом и папирусом, словно списаны с нашего создания; тону целого вполне отвечали бы также фаллы и приапы, которых весьма часто находят среди развалин древности. Каким наслаждением было бы находиться в самом средоточии гигантской античности и оттуда смотреть на наше время! Трижды счастлив, кому даровали боги такое наслаждение, он построил бы себе крышу над головой и ни за что не съехал бы с этого места. Помимо же названного отношения роман по большей части посредствен, за исключением некоторых удачных частей, на каких почил дух славных столетий; изображение чувств еще слабо, неумело, и забегающий вперед рассудок слишком часто перебивает своими замечаниями развитие чувства. Уже сама картина «Похищения Европы» вполне удачно представляет двойственность целого — прекрасные пластические образы среди романтического ландшафта, созданного как бы в ребяческую пору искусства. И вообще небезынтересно сопоставлять нашу Эври- анту с этим романом: фабула, действие, персонажи, развязка — все поразительно сходно, и лишь пролегли водоразделом долгие века. ПРИЛОЖЕНИЕ «Приготовительная школа эстетики» !, как и всякая юная жизнь, начинается с загадки; она стремится разрешить вопрос о реальном бытии идеи 2 — стремление, которое никогда не увенчивалось успехом, однако постоянно возобновляется. Здесь же речь идет прежде всего о сущности поэзии. Рассудок жаждет выведать сокровенную тайну души, требует, чтобы самая душа души облеклась ради него в особенное тело и держала ему ответ, ему хочется, чтобы все эфирное представало пред ним иначе, нежели материальное, и все же под видом материального. Реальная сторона поэзии, соответствующая нашей природе,— вот что подбивает рассудок на столь непозволительные притязания, так что он очерчивает круг и заклинает духов, но подвластно ему лишь телесное, а идеальная 253
ЙОЗЕФ ГЕРРЕС сторона поэзии, напротив, пытается обратить все телесное в дух и утвердить такое воскресение мертвых, когда бы вся плоть восстала в царстве небесном3. Требование определить поэзию4 тоже выражает эту тенденцию материализма 5, которая на последующих страницах самой «Школы» подвергается критике как односторонняя: от поэзии ждут, что она обратится в прозу и даст отчет во всем своем поведении и во всех своих поступках. Требование определить поэзию или философию пусто, как пусто определение божества, и принятое у нас аристотелевское определение6 тоже не годится, как и все прочие. Мало того, что оно содержит в себе логический круг, потому что поэзия объявляется прекрасным подражанием природе, тогда как поэзия и красота тождественны,— оно в собственном смысле слова выражает упомянутый взгляд материализма. Ибо, противопоставляя природу прекрасному подражанию, она квалифицирует таковое как подражание прозаическое 7, стремление поэзии должно состоять тогда в том, чтобы растолковать прозу — поэзии. Оттого поэзия, как и все священное, скрывается в мистическом мраке, она может быть чувственно постигнута лишь во всей полноте различных форм искусства, в которых она воплощена, и как раз постижение этих различных форм на их основных ступенях есть предмет эстетики, которая, будучи физическим учением об искусстве — как раз недавно вопреки всякому смыслу физика была квалифицирована как искусство,— вполне может получать определение как наука, стремящаяся определить и интегрировать в формах конечного все неопределимое, бесконечно стремящееся к своему пределу в искусстве. ДРУГИЕ СТАТЬИ Ю ЖУРНАЛА «АВРОРА» [Ю.] Можно ли считать эпоху средневековья закончившейся? На этот вопрос можно ответить, лишь проводя исторические параллели. Г-н Мейнерс занялся такими сопоставлениями; в трех толстых томах он пытается доказать, что новейшие времена поднимаются над протекшими столетиями. Я нахожу полезным повторить вопрос: действительно ли столь усовершенствованы наши нравы, знания и 254
сполохи мнения, что мы можем полагать теперь, будто живем в иную эпоху, не в ту, в какую жили современники так называемого средневековья? Чтобы не быть тяжущейся стороной и судьей в одном лице, перенесемся в воображении на полтысячелетия или на целое тысячелетие вперед и затем всесторонне рассмотрим суть дела. Восстав от сна в 2440 году, мы найдем примерно такое описание нас — европейцев, живших в XVIII — XIX веках. В те времена (так будет тут написано) европейцам вдруг взбрело в голову, что они составляют развитое и облагороженное или по меньшей мере стремительно движущееся к совершенству человечество. Изобрели слова «Средние века», чтобы со всей ясностью доказать, что времена варварства остались далеко позади... Так ли было на деле? Тогдашние современные европейцы примерно в таких чертах описывали средневековье: «Нравственность находилась в глубоком упадке. В высших сословиях царили обжорство, роскошество, насилие и разврат; в низших — трусость, леность, праздные забавы. Измены, распутство, грабежи, убийства из-за угла, предательство, пьянство — обычные в ту пору пороки всех, без различия пола, возраста и сословия». «Правили тогда жестоко, произвольно и вероломно, государи были слабы и невежественны, министры — властолюбивы и охочи до казны, судьи — подкупны, военные сословия — обременительны, полицейские меры — бесполезны». «Отличительными чертами судебных установлений и законов средневековья были расхождения и противоречия в отправлении правосудия в одном и том же государстве, противоположность права судить и подсудного состояния, вольности и привилегии определенных сословий и политических объединений во вред остальным согражданам; судебные доказательства, при которых легко было осуждать невинных и оправдывать виновных; меры наказания, нецелесообразные по причине своей чрезмерной мягкости или, наоборот, жестокости, наконец, законы, которые то затрудняли заключение браков, торговлю, то вовсе им препятствовали, порядки, при которых с иноземцами и увечными обращались как с врагами». 255
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС «Торговле и ремеслам были поставлены препятствия в виде пошлин, монополий, цехов, нетерпимости, жидовского ростовщичества и иного». «Земледелие страдало под игом феодализма». «В пище и одежде царила чрезмерная роскошь». «Религия в своем падении обратилась в мифологию. У средневековых христиан, как у язычников, были свои племенные божки — святые; люди поклонялись их мощам и изображениям. Люди верили, что бывают кровоточащие гостии, проливающие слезу иконы; религиозные праздники справляли, предаваясь разгулу. Иным бременем, от какого терпели народы, был обет безбрачия у духовенства и всесилие римского престола, клира вообще». «Воспитательные учреждения находились в небрежении, учители народа были необразованны или испорчены учением. Учреждая университеты, совмещали это с чудовищными злоупотреблениями». «Науку в целом не ценили и развивали в ложном направлении. В философии царили мракобесие и буквоедство. Древней литературой пренебрегали. Теология и право томились под бременем истолкований. Из них первая еще боролась с доносчиками, второе — с иноземным педантизмом». «Люди верили самым нелепым пророчествам. Колдуны и шарлатаны приобретали сторонников и пользовались авторитетом» и т. д. Так описывают средневековье современные европейцы. Требуется ли еще иное доказательство того, что сами они продолжали жить в Средние века? Многие преимущественно возлагали надежды на одно искусство, которое, как они полагали, доступно лишь светлым умам и эпохам,— на политику. Но именно политика и доказывает, что люди погрязли в средневековье. Политика порока — достояние веков варварства, когда сильный стремится угнетать слабого, слабый — обмануть сильного. Такая политика достигает высот у некультурных народов. Мелочная злоба, это порождение обычая и слабости, лучше иных симптомов эпохи свидетельствует о полнейшей неспособности возвышать рассудок до разумности, душу — до справедливости. Сдержанность — вот истинная политика; но сдержанность — это продукт подлинной культуры, а таковая еще не привилась в Европе XIX столетия. 256
сполохи [21.] «Гиперион» И еще одно произведение постепенно забывается неблагодарным временем, занятым забавами,— это «Гиперион» Гёльдерлина !. Кого хоть раз в жизни до глубины души возмущала порочность века и подлость выдрессированной человеческой породы, носящей ярмо на шее, кто поражался глубине падения, когда наследники богов пасутся среди животных полевых, обратив лицо свое к земле, всегда к земле, и выщипывая себе самое скудное пропитание, кто когда-либо чувствовал, как гнетет, как давит его душу непостижимое смятение умов, когда весь человеческий род блуждает, колеблясь из стороны в сторону, не находя дороги, словно пораженный куриной слепотой, и, возбуждаемый собственной жестокой извращенностью, подхватывается жарким и ядовитым дыханием гневного рока, который швыряет его из стороны в сторону в бешеном смерче, воющей буре, так что он бешено крутится, подстегиваемый бичом, изводит сам себя, а стоит ему замереть на месте, против собственного желания остановиться на минуту, чтобы передохнуть и почувствовать вкус жизни, как беспощадный ураган снова срывает его с места и увлекает к погибели, словно души проклятых в Дантовом «Аде»; кто наблюдал, как вслед за тем разгоралось в его душе высокое пламя энтузиазма, кто, полагаясь на бесконечность сил, какую чувствовал в себе, бросался в самый водоворот, чтобы во что бы то ни стало воспротивиться ему, чтобы усмирить бешеную бурю своим живым дыханием, кто взывал к людской толпе, со свистом проносившейся мимо него или в полном изнеможении простершейся на земле, чтобы и другие тоже приняли вместе с ним участие в противодействовании, и кто, не веря собственным глазам, взирал на то, как в ответ люди из толпы, дико, безумно изумленные, тупо уставившись на него, начинали гадко издеваться над ним и славить свою судьбу, самую бурю, как швырялись они камнями ему вослед, и кто слышал в ту минуту злорадный хохот дьявола, доносившийся неведомо откуда, кто чувствовал, что силы, взбешенные его упорством, сжимают вокруг его шеи железные когти, стремясь задушить его, посвященную Фуриям жертву, и кто не испытывал такой любви, какая 9-2615 257
ЙОЗЕФ ГЁРРЕС спасла бы его из рук немилосердных,— тот обретет в Гиперионе брата и, обнимая его, с удивлением убедится в том, что держит в руках своих все свое прошлое; вся протекшая и, как полагал он, давно уже отмершая жизнь с какой-то поразительной торжественностью выступит ему навстречу и вернет ему все испытанные уже и, как казалось, давно развеянные по ветру, рассеянные, увядшие чувства, а